Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932

Глава четвертая. НОЧНЫЕ БЕСЕДЫ АРИСТОКРАТОВ

Роль Личности в Истории — оба слова непременно с большой буквы — относится к числу тех проблем, о которых можно спорить вечно и не прийти ни к какому определенному выводу, не говоря уже о согласии. Когда-то считалось, что Историю делают Герои, а все остальные — не более чем статисты в великой драме. Изучение событий прошлого свелось к «деяниям великих мужей». Потом восторжествовала другая точка зрения: историю делают массы (теперь оба слова с маленькой буквы). В марксизме Битву Героев заменила «борьба классов», но «Сравнительные жизнеописания» Плутарха все равно оставались одной из любимых книг думающих людей.

История ХХ века наглядно показывает силу и слабость обоих подходов. С одной стороны, колоссально возросла роль масс в истории, будь то солдаты великих войн или рабочие великих строек. Без их участия не мог быть реализован ни один грандиозный план, на которые было так щедро минувшее столетие. Казалось, отдельная личность отныне не способна не то что править миром, но и сколько-нибудь ощутимо влиять на события. История вышла из-под контроля отдельного человека — этот тезис стал казаться неоспоримым. Другой вопрос, кому принадлежит решающая роль. Неким массам, как считали марксисты, или Его Величеству Случаю, как полагал, например, их оппонент — исторический романист Марк Алданов.

И все-таки даже в век мировых войн и великих строек нельзя сбрасывать со счетов роль Личности, роль отдельного человека в Истории. Речь не только о фанатиках и безумцах, пытающихся повернуть ход событий: смертельный выстрел сербского студента Гаврило Принципа в австрийского эрцгерцога (наследника престола) Франца Фердинанда в 1914 году спровоцировал Первую мировую войну, но столь же смертельный выстрел авантюриста Ли Харви Освальда в американского президента Джона Кеннеди в 1963 году привел только к смене главы государства. Речь пойдет о «чернорабочих истории» — о тех, кто по долгу службы делал ее день за днем.

В нашем исследовании это две по-своему исключительных личности. Первый — нарком иностранных дел Советской России Георгий Васильевич Чичерин (1872–1936). Второй — бывший министр иностранных дел Веймарской Германии и ее многолетний посол в Москве граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау (1869–1928).

^{Георгий Чичерин. 1920}

В официальном советском пантеоне Чичерин фигурировал под почетным, но мало что говорящим определением «дипломат ленинской школы». О графе Ранцау — он предпочитал, чтобы его называли этим, более древним и знатным именем, — Большая советская энциклопедия сообщала: «…был сторонником установления дружественных отношений между Германией и СССР и развития между ними экономических связей». Что скрывалось за этим по существу? И почему в жизни обоих дипломатов столь явно присутствует трагический момент?

Энциклопедии сообщают, что Чичерин родился в селе Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Но нередко умалчивают, что Караул — не просто село, а родовое имение Чичериных, которые вели свое происхождение от итальянца Чичери, выехавшего, по семейному преданию, из Рима в Москву в 1472 году вместе с Софьей Палеолог, дочерью последнего византийского императора и невестой великого князя московского Ивана III. Мать будущего большевистского наркома в девичестве носила фамилию Нарышкина, происходя из знаменитого аристократического рода. Ее муж Василий Николаевич Чичерин, дипломат в отставке, ничем особым не выделялся. Зато его брат, дядя Георгия Васильевича, Борис Николаевич Чичерин был знаменитым профессором права Московского университета, философом-гегельянцем, влиятельным публицистом либерального толка и весьма состоятельным человеком: скончавшись в 1904 году в том же имении Караул, он завещал состояние любимому племяннику.

Юша, как звали Георгия Чичерина в семье и в кругу друзей, в 1891 году окончил Восьмую петербургскую гимназию, где подружился с будущим поэтом и композитором Михаилом Кузминым, а в 1895 году — историко-филологический факультет Петербургского университета. После этого он два года жил за границей, отдыхая от нервного перенапряжения, а затем поступил на службу в архив министерства иностранных дел, «желая быть подальше от практической деятельности государственного аппарата царизма», как утверждали советские биографы. Работа была интересной и не слишком обременительной, увенчавшись выпуском в 1902 году — к столетию преобразования Коллегии иностранных дел в министерство — официальной истории МИД, одним из авторов которой был Георгий Васильевич. Карьера его не интересовала, потому что на рубеже веков он сблизился с революционерами, одновременно зачитываясь Достоевским, Кантом и Шопенгауэром. «Опасные связи» вынудили молодого дипломата в 1904 году уехать в Европу, но еще четыре года он оставался «причисленным к архиву МИД». Только в 1908 году начальство получило от берлинской полиции сведения о его причастности к революционному движению и уволило Чичерина со службы. Чтобы не компрометировать родственников, Георгий Васильевич был вынужден отказаться от наследственного имения, но деньги из дома получал исправно и даже снабжал ими друга Мишеньку Кузмина. Их интереснейшая переписка, посвященная в основном литературе, философии и музыке, опубликована пока лишь частично. Увлекательное чтение, хотя и требующее комментариев: Чичерин вставлял в письма слова и целые фразы на восьми языках, включая не только обязательные для гимназического курса латынь и древнегреческий, но даже… венгерский.

«Аристократ в революции обаятелен», — не без иронии заметил Достоевский в романе «Бесы» о своем герое Николае Ставрогине. Эту цитату любил применять к себе аристократ и революционер Николай Бердяев, философ, оказывавшийся не ко двору любой власти. Можно отнести ее и к Георгию Чичерину. Его революционность сомнений не вызывала. Как не вызывал сомнений его аристократизм, который привлек к нему графа Ранцау.

«Отпрыск древнего и знатного рода из Шлезвиг-Гольштейна[14], — рассказывал Дирксен, преемник Ранцау в качестве посла в Москве, — одним из предков которого был маршал Франции, граф Ранцау и внешне, и по своему интеллекту был воплощением истинного аристократа. И он действительно напоминал мне одинокий утес, оставшийся с доисторических времен среди чрезвычайно изменившегося мира. Гордый и величественный, полный достоинства, он тем не менее был наделен даром устанавливать контакт с представителями самых разных слоев общества — рабочими, социалистами, промышленниками. Если человек нравился ему лично и если он был полезен для его целей, то не имело значения, был ли этот человек знатного происхождения или же родом из низов. Однако в глубине души лишь тех он считал равными себе, у кого в роду было не менее шестнадцати или тридцати двух знатных предков».

^{Граф Брокдорф-Ранцау}

Прервем красочный рассказ для необходимой биографической справки. В 1891 году Ранцау получил высшее юридическое образование и степень доктора права, отслужил два года офицером в прусской армии, затем вышел в отставку и поступил в МИД. В 1897–1901 годах он работал в Петербурге, затем в Вене и Будапеште, а в 1912 году был назначен послом в Дании. Революционными идеями не увлекался, в отличие от Чичерина, который с 1905 года был членом Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), входил в берлинскую секцию большевиков, но с 1908 года примыкал к меньшевикам. Добавлю, что Георгий Васильевич участвовал не только в русском, но и в европейском социалистическом движении.

С началом Первой мировой войны главной практической задачей Ранцау стало обеспечение поставок продовольствия из нейтральной Дании в обмен на германский уголь, когда союзные державы решили задушить империю Гогенцоллернов блокадой. Чичерин в Париже и в Лондоне, напротив, вел принципиальную борьбу против войны, препятствуя волонтерству и мобилизации проживавших там военнообязанных русских. В августе 1917 года Ранцау предложили пост министра иностранных дел, но он отказался, не желая подчиняться диктату военных. В том же месяце Чичерин был арестован британскими властями и заключен в тюрьму Брикстон. В январе 1918 года правительство Ллойд-Джорджа освободило его и позволило вернуться в Россию. Там Георгия Васильевича приняли в большевистскую партию, правда, не засчитав дореволюционный стаж (!), и сделали заместителем Троцкого в Народном комиссариате по иностранным делам. Дипломатическим дебютом Чичерина стал Брестский мир с Германией, за которым последовало назначение на пост наркома в мае 1918 года. Дальнейшее мы знаем.

Граф Ранцау стал министром иностранных дел на полгода позже, в декабре 1918 года, после германской революции. Непримиримый противник коммунистов во внутренней политике, он одним из первых выступил за восстановление дипломатических отношений с Советской Россией, но поддержки у своих социал-демократических коллег по кабинету не получил. Он отказался подписывать Версальский мир и в мае 1919 года подал в отставку. Карьеру можно было считать закончившейся, но на самом деле она только начиналась. «Страстный патриот, очень гордый человек, Ранцау так никогда и не смог ни забыть, ни простить унижение, которое он испытал в Версале и как дворянин, и как гражданин своей страны, — отмечал Дирксен. — Он жил и работал лишь для того, чтобы покончить с позором Версаля». Демонстративный отказ подписывать диктат вошел в историю яркой, но минутной вспышкой. Шесть лет работы послом в Москве — с 1922 по 1928 год — принесли ему немеркнущую славу в мировой политике.

Вернемся к рассказу Дирксена. Надеюсь, читатель не посетует на автора за длинные цитаты — лучше все равно не скажешь:

«Практикуемая им техника дипломатии принадлежала к ушедшей эпохе. Ранцау часто критиковали за то, что он „ставит все деньги на одну лошадь“ и концентрирует всю энергию и внимание на одном человеке, в основном на министре иностранных дел, как, например, на Скавениусе[15] в Копенгагене или на Чичерине в Москве, пренебрегая другими важными элементами, формирующими основу современного государства.

И тем не менее, — признавал Дирксен, — граф был удачлив, ему везло. Своими устаревшими методами он достигал желаемых результатов. Из старой школы он вынес ненависть к большим сборищам и длинным речам и действовал с наибольшим блеском в частных переговорах, поскольку был скор на остроумный ответ и не лез за словом в карман. Свои донесения он писал в самых осторожных формулировках, классическим стилем, и терялся в ходе публичных дискуссий и выступлений. Слабость эту усиливал и его образ жизни. Ранцау был большой мастер создавать атмосферу, напоминавшую атмосферу королевского двора. Граф любил уединение, а для работы предпочитал ночные часы. Он вставал около полудня, завтракал в обществе нескольких гостей, затем работал в своих апартаментах, а в десять часов вечера приступал к настоящей работе и серьезным разговорам, работая, беседуя и попивая бренди до двух-трех часов ночи».

К сожалению, в нашем распоряжении нет такого же ярко написанного и одновременно объективного литературного портрета Чичерина. Советские воспоминания и биографии до скуки трафаретны, иностранные — поверхностны и фрагментарны. Приходится восстанавливать его портрет по крупицам. И сразу же бросается в глаза сходство с графом Ранцау.

Аристократ, эрудит, «царский» чиновник, прекрасный пианист, ценитель классической музыки и дорогих вин, Чичерин, конечно, был классово чужд победившему пролетариату и никогда не был в Кремле своим. Политбюро, принимавшее решения по ключевым международным вопросам, интересовалось суждениями наркома лишь как информацией к размышлению, но не как мнением равного. Искренне веря в правоту своего дела и в то же время дорожа постом министра иностранных дел России — как бы он ни назывался в конкретных исторических обстоятельствах, — Георгий Васильевич всеми силами проводил партийную линию, пытаясь приспособить ее к международным реалиям и общепринятой дипломатической практике. А это удавалось далеко не всегда.

Ранцау тоже не был своим в либеральной и тем более в социал-демократической правящей элите Веймарской Германии. Однако в возглавляемом им посольстве граф был полновластным хозяином, в то время как Чичерин в Наркоминделе чувствовал себя одиноким и покинутым. Ранцау был горд, самолюбив, безукоризненно вежлив и корректен, как настоящий аристократ, с кем бы ни разговаривал. Считая, что высокое положение принадлежит ему по праву, он считал ниже своего достоинства бороться за власть, хотя от борьбы за свои взгляды и свою политику, которую считал служением отечеству, никогда не отказывался.

Недруги упрекали Чичерина в трусости, слабохарактерности, заискивании перед Сталиным. Чичерин от природы отличался хрупким здоровьем и слабыми нервами: колит, диабет и полиневрит добавились к психологическим стрессам, которые он переживал от постоянных склок внутри наркомата и своего двусмысленного и непрочного положения внутри большевистской элиты. Третьего февраля 1923 года, еще при жизни благоволившего к нему Ленина, он писал своему единомышленнику Карахану, члену коллегии НКИД: «Многоуважаемый Лев Михайлович, я могу якобы попасть под автомобиль или якобы упасть с лестницы, ко мне будет ходить врач, потом можно будет сказать, что организм не вынес, и назначить меня в Госиздат в коллегию или на маленькую должность в НКПрос (Народный комиссариат просвещения. — В. М.). Пожалуйста, поддержите при разговорах со Сталиным (считалось, что Карахан близок к Сталину и имеет на него влияние. — В. М.). Где мне можно будет поселиться? Вам, может быть, известна какая-нибудь семья (Чичерин всю жизнь жил один. — В. М.)? Это будет дешевле. Сколько получают члены коллегии Госиздата? Я буду Вам очень благодарен, если Вы отзоветесь. С коммунистическим приветом Георгий Чичерин». Понятно, что это написано в состоянии депрессии. Но дыма без огня не бывает.

Как и Ранцау, Чичерин — к неудовольствию своих сотрудников — предпочитал работать по ночам, периодически подкрепляя силы стаканчиком красного грузинского вина из бочонка, который стоял у него в комнате отдыха. Страдая от бессонницы, часами играл на рояле и таким образом отдыхал. В наркомате, особенно с приходом «выдвиженцев из рабочих и крестьян», производил впечатление потерянного человека: по Москве ходили анекдоты о том, что Георгий Васильевич сам относил на почтамт написанные им инструкции полпредам.

Все это объясняется очень просто — Чичерин был чужим. Не менее чужой, Ранцау в Москве был сам себе господин, а в Берлине предпочитал не показываться в министерстве, ибо перед назначением послом получил право прямого доклада канцлеру, отправляя копии своих депеш в МИД как бы из любезности. Чичерин же был все время на виду, в том числе у тех, кто его не любил и откровенно третировал.

Чтобы правильно понять советскую политику в отношении Германии в 1920-е годы, надо хотя бы в общих чертах представить себе механизм выработки и реализации «красной дипломатии» в целом. В книгах прошлых лет мы этого не найдем. Не найдем и упоминаний о жестокой борьбе по внешнеполитическим вопросам ни в высшем партийном руководстве, которое все решало, ни в наркомате по иностранным делам, который почти ничего не решал, но должен был претворять принятые решения в жизнь.

Выработка внешнеполитической стратегии была монополией Инстанции, т. е. Политбюро ЦК ВКП(б). Поэтому курс советской дипломатии колебался вместе с генеральной линией партии. Важные международные вопросы решались в комиссиях и исполкоме Коминтерна, куда входили многие члены Политбюро и партийные идеологи. Наркомату оставались рутинная работа и легальный сбор информации. К мнению дипломатов в Кремле прислушивались редко. Ни Чичерин, ни его преемник Литвинов не входили в Инстанцию, а только вызывались на ее заседания по мере надобности. Тем не менее в повседневной работе от Наркоминдела зависело многое. Тон, которым нарком разговаривал с иностранными послами в Москве, а полпреды — с министрами иностранных дел в других столицах, политики, конечно, не делал, но на погоду в международных отношениях, несомненно, влиял.

^{Руководство НКИД: Слева направо: Максим Литвинов, Георгий Чичерин, Лев Карахан, Яков Ганецкий}

В двадцатые годы НКИД разделился на «чичеринцев» и «литвиновцев», которых можно соотнести с евразийской и атлантистской ориентациями в геополитике. Чичерин гордился Рапалльским договором с Германией и дружественными отношениями с Турцией, Персией (Ираном), Афганистаном, Монголией и Китаем, считая «разворот на Восток» наиболее перспективным направлением внешней политики как для укрепления позиций СССР (в том числе путем ослабления влияния Великобритании), так и для возможного расширения мировой революции. Кроме того, он придавал большое значение отношениям с ближайшими западными соседями — Финляндией, Польшей, Литвой, Латвией, Эстонией, Румынией. Если посмотреть на карту, нетрудно заметить, что таким образом в сферу внешнеполитической активности СССР попадали ключевые территории Евразии — «сердцевинная земля» (heartland), в основном совпадающая с территорией бывшей Российской империи, и «опоясывающая земля» (rimland)[16], территория перечисленных государств.

Кто выступал за такую политику? Адольф Иоффе возглавлял советские делегации в Брест-Литовске, на мирных переговорах с ближайшими соседями, Китаем и Японией. Ближайший помощник и соратник Чичерина, Лев Карахан был полпредом в Варшаве и Пекине, а позднее курировал восточную политику в коллегии НКИД. Николай Крестинский, нарком финансов и член Политбюро в годы гражданской войны, стал полпредом в Берлине. Семен Аралов был революционером с начала века, военным (штабс-капитан и кавалер пяти боевых орденов) и разведчиком (первый начальник будущего ГРУ). Полпред в Турции, он смог установить доверительные отношения с Кемаль-пашой. Судьба оказалась немилостивой к этим людям. Только Аралов при советской власти никогда не арестовывался и умер в 1969 году в своей постели, немного не дожив до 90 лет. Тяжело больной и разочарованный Иоффе застрелился в ноябре 1927 года. Через 10 лет в подвалах Лубянки расстреляли Карахана и Крестинского.

Советский дипломат Григорий Беседовский, осенью 1929 года ставший невозвращенцем, рассказал в книге «На путях к термидору» (издана в Париже в 1930 году, в нашей стране в 1997 году) о непростой ситуации в верхах советской дипломатии: «По установившемуся внутри Наркоминдела распределению обязанностей, Литвинов был совершенно изолирован от какого бы то ни было отношения к азиатской части работы. Когда Чичерин уходил в отпуск, Политбюро передавало эту часть работы Наркоминдела члену коллегии Аралову. Литвинов обижался и дулся, но в Политбюро ему резонно замечали, что, ввиду его острой личной вражды к Карахану, оставление его в качестве руководителя азиатской работой Наркоминдела вызвало бы немедленно трения с пекинским полпредством, во главе которого стоял Карахан. Политбюро, повторяю, поступало резонно, так как при интриганских наклонностях Литвинова и при его неразборчивости в средствах при сведении личных счетов неминуемо должна была начаться борьба между пекинским полпредством и Наркоминделом, в которой всякие соображения отступили бы перед одной целью: во что бы то ни стало подсидеть Карахана».

Если не верите перебежчику — поверьте Чичерину. В «политическом завещании» 1930 года он писал: «Обязательное участие т. Литвинова в Политбюро по делам Запада упрочивало его роль; я проводил участие т. Карахана в Политбюро по делам Востока для ослабления исключительной роли т. Литвинова. Сам я был политически настолько бессилен, что мое выступление в Политбюро в пользу какого-нибудь мнения бывало скорее основанием для обратного решения („нереволюционно“)». Не зря в наркомате посмеивались, что в день заседания Инстанции у Георгия Васильевича непременно обостряется колит…

По ту сторону геополитической «баррикады» были Литвинов и его сторонники: Александра Коллонтай (полпред в Норвегии и Швеции), Иван Майский (полпред в Финляндии и Великобритании), Валериан Довгалевский (полпред в Японии и Франции), Яков Суриц (полпред в Турции, Германии и Франции). Большая часть их карьеры была связана с Европой, точнее, со странами Лиги Наций, которую они считали вершительницей судеб мировой политики, а потому главным направлением советской дипломатии. В отличие от «чичеринцев», они ориентировались не на Берлин, а на Париж, Лондон и Женеву — штаб-квартиру Лиги Наций. С началом Большого террора и особенно после снятия Литвинова с поста наркома в мае 1939 года они оказались под подозрением, но из перечисленных выше никто не погиб в годы террора, и только Майский после войны ненадолго оказался под арестом.

Разумеется, сказанное не означает, что «чичеринцы» занимались только Востоком, а «литвиновцы» только Западом. Близкий к Литвинову Виктор Копп не любил Чичерина, терпеть не мог Карахана, но много сделал для нормализации отношений с Германией и Японией. Владимир Потемкин, вся работа которого была связана с Европой (полпред в Греции, Италии, Франции, замнаркома по Западу), придерживался скорее евразийской ориентации, приложив немало усилий к нормализации отношений с Германией в конце 1930-х годов. На ниве развития советско-японских отношений успешно трудился полпред в Токио Александр Трояновский, позднее ставший не менее успешным полпредом в Вашингтоне.

Напряженными были и личные отношения между ведущими советскими дипломатами: Чичериным и Литвиновым, Литвиновым и Караханом. Знавший кремлевскую кухню 1920-х годов изнутри, бывший секретарь Сталина Борис Бажанов, находясь в эмиграции, вспоминал: «Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга острой ненавистью. Не проходит и месяца, чтобы я не получил „строго секретно, только членам Политбюро“ докладной записки и от одного, и от другого. Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов — совершенный хам и невежда, допускать которого к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин — ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата. Члены Политбюро читают эти записки, улыбаются, и дальше этого дело не идет».

Семнадцатого января 1928 года по одному рутинному вопросу Чичерин писал Сталину, который относился к наркому если не с симпатией, то с уважением: «Абсолютно неверно представление о работе т. Карахана как якобы его личной, оторванной от Комиссариата. Я с т. Караханом нахожусь в самом тесном и постоянном общении. Это постоянное органическое общение с ним диаметрально противоположно полнейшей и абсолютной разобщенности между мной и Литвиновым, с которым совместной работы у меня нет, никогда не было и, конечно, не будет (выделено мной. — В. М.). Нападки на т. Карахана суть фактически нападки на меня, ибо его шаги диктуются мною, и Литвинов это отлично знает».

Так что борьба между «товарищами», чинно позировавшими перед фотографами для демонстрации единства советской дипломатии, не затихала ни на минуту. Однако можно сделать вывод, что в первой половине 1920-х годов евразийская фракция Наркоминдела была более активной, что и помогло нормализовать советско-германские отношения.

Похожая борьба, только в более цивилизованных формах, шла на Вильгельмштрассе — так обычно именовали МИД Германии по названию улицы, на которой располагалось его здание, — между сторонниками восточной и западной ориентации. В условиях веймарской демократии министерство возглавляли не кадровые дипломаты, а партийные политики, оставлявшие свой пост со сменой правительства. Ситуация изменилась лишь с приходом на эту должность Густава Штреземана, опытного и решительного государственного деятеля, депутата рейхстага и многолетнего вице-президента Союза германской промышленности. Недолгое пребывание Штреземана на посту канцлера во второй половине 1923 года было отмечено успешным преодолением октябрьско-ноябрьского политического кризиса, когда две наиболее радикальные партии попытались нанести смертельный удар веймарской системе: сначала коммунисты в Дрездене и Гамбурге, затем национал-социалисты в Мюнхене. Центральная власть подавила оба восстания, но Штреземану пришлось уйти в отставку. Это стало началом дипломатической деятельности, принесшей ему всемирную славу.

^{Густав Штреземан}

Сын богатого трактирщика, трезвый и расчетливый буржуа, жесткий и холодный сторонник «реальной политики», патриот, не опускавшийся до шовинизма, Штреземан непрерывно возглавлял МИД с августа 1923 года до своей смерти в октябре 1929 года, невзирая на смену кабинетов, — так был велик его авторитет и в самой Германии, и за ее пределами. «Наиболее выдающейся и характерной чертой личности Штреземана, — утверждал работавший под его началом Дирксен, — была его граничащая с гениальностью способность подхватывать политические идеи и развивать их с учетом внутренних и внешних проблем в любой отдельно взятой ситуации. Возможно, он не был творческим гением в разработке политических планов, но обладал изумительным чутьем, берущим начало больше от вдохновения, нежели от интеллекта, и умением трансформировать идеи, представленные ему, в нечто поразительное, но убедительное и вполне приемлемое. Он поражал своих коллег остроумием и изобретательностью, с которыми он игнорировал тенденцию политической мысли, представленную ему, и решал вопрос совершенно другим, неортодоксальным путем. И его метод почти всегда успешно срабатывал. В этой тактике ему здорово помогало огромное ораторское мастерство. Неподдельная страстность и очевидная искренность, звучавшие в его речи, всегда вызывали энтузиазм или, по крайней мере, восхищение слушателей… Рутинная работа по руководству сложной бюрократической машиной быстро надоедала ему, и он всячески старался избегать ее, даже если у него и было на нее время».

Штреземан четко придерживался западной ориентации, считая главной задачей мирное возвращение Германии в «концерт» европейских держав и признание ее равенства с Францией и Англией. К России он относился настороженно, считая восточное направление второстепенным, к большевикам и вовсе плохо. Текущие отношения с Москвой Штреземан отдал на откуп Ранцау (граф в глубине души считал министра невеждой и плебеем), но в стратегических вопросах требовал беспрекословного подчинения, а потому в 1924 году «сослал» своего заместителя Мальцана послом в Вашингтон. Радек в «Известиях» открыто выразил недовольство этим назначением.

Германия решила добиться принятия в Лигу Наций. Камнем преткновения стали статьи 10, 16 и 17 ее устава, определяющие механизм разрешения споров и конфликтов стран — членов Лиги между собой и со странами, которые в Лигу не входят (на тот момент в их числе находились не только Германия, но СССР и США). Восьмого апреля 1925 года Чичерин сказал Ранцау, который зашел к нему попрощаться перед очередным отъездом в Берлин, что принятие этих статей может вынудить Германию к участию в коллективных политических, экономических или даже военных мерах против Советской России, чего в Москве продолжали бояться. Нарком без обиняков заявил, что если Германия «может увильнуть от посылки военного контингента против нас, то она не может уклониться от участия в экономическом бойкоте и пропуске войск через ее территорию». «Надежды на то, что Германия может внутри Лиги Наций вести другую политику, — заключил Георгий Васильевич, — иллюзорны, ибо она не будет в состоянии в Совете Лиги Наций[17] выступать одна против всех великих держав».

Не одобрявший прозападную политику Штреземана, посол, возможно, слушал собеседника не без тайного злорадства. «Мы уже сообщали Ранцау, — записывал Чичерин после беседы, — материалы, показывающие, что основной смысл нынешнего маневра Англии заключается в том, чтобы оторвать Германию от нас[18]. Ранцау благодарил меня еще раз за наши сообщения и просил и в будущем давать германскому правительству материалы такого рода: они играют величайшую роль». «Если, по мнению Штреземана, — продолжал нарком дружеское внушение, — нынешние новые комбинации не означают отрыва Германии от СССР, то пусть он это покажет принятием нашего предложения о неучастии во враждебных комбинациях».

Разговор происходил в здании Наркоминдела на Кузнецком мосту, наверно, вечером или ночью, за бокалом вина, как предпочитали оба собеседника. Чичерин и Ранцау часто общались без свидетелей, если не требовалось вручать какую-то ноту или иной официальный документ, а после беседы записывали то, что считали нужным. К сожалению, даже из сохранившихся документов, особенно советских, опубликовано далеко не все. А сколько еще не попало в официальные записи того, что не относилось к текущей политике! Двум одиноким аристократам в красной Москве было о чем поговорить.

Предложение о неучастии во враждебных комбинациях или союзах, близкое по существу к пакту о нейтралитете, Москва сделала Берлину еще в 1924 году и повторяла неоднократно устами наркома Чичерина и полпреда Крестинского. Двадцать четвертого февраля 1925 года в ход пошла тяжелая артиллерия: председатель Совнаркома Алексей Рыков предложил Ранцау политическое соглашение с недвусмысленным намеком на военный союз. В варианте, датированном 21 ноября 1925 года, сущность предложений раскрывалась таким образом: «Германское и советское правительства взаимно обязуются не совершать прямых нападений или какого бы то ни было рода других недружелюбных действий друг против друга и не вступать ни в какие политические или экономические блоки, договоры, соглашения или комбинации с третьими державами против другой договаривающейся стороны». Далее шло разъяснение: «Такого рода комбинациями следует считать всякие оформленные или неоформленные экономические соглашения, имеющие целью затруднить другой договаривающейся стороне ведение ею внешней торговли, получение кредита, совершение финансовых операций и создать прочие технические трудности при выполнении экономических задач».

Штреземан не спешил принимать предложение, потому что советская сторона могла истолковать любую договоренность между капиталистическими державами как направленную против нее. Особенно нервную реакцию Кремля вызвали заключенные в октябре 1925 года Локарнские соглашения, по которым Германия признала нерушимость своих западных границ с Францией и Бельгией, определенных Версальским договором. Недовольному командующему вооруженными силами Зекту пришлось уступить перед мнением большинства правящих кругов. Однако в отношении восточной границы этого не обещал ни один веймарский канцлер или министр иностранных дел, что сильно нервировало Варшаву. Локарнские соглашения стали платой за право вступить в Лигу Наций и таким образом реабилитироваться в глазах мирового сообщества, к чему более всего стремился Штреземан. Советские лидеры хотели предотвратить формирование единого антисоветского фронта, которое они сорвали Рапалльским договором. Поэтому их предложения обычно открывались ссылкой на него.

Самым влиятельным советником Штреземана считался… британский посол в Берлине лорд д’Абернон, которого один видный немецкий политик охарактеризовал Чичерину как «опасного Мефистофеля». В Лондоне признавшее в 1924 году Советский Союз лейбористское правительство Рамсея Макдональда недолго продержалось у власти и уступило место консервативному кабинету Стенли Болдуина, который большевиков в лучшем случае терпел. В апреле 1925 года министр иностранных дел Остин Чемберлен заявил советскому полпреду, что займов Москве британское правительство не даст, частные займы гарантировать не будет и может лишь не ставить препятствий к их получению. На международной арене Штреземану приходилось лавировать между Лондоном, Парижем и Москвой, дома — между фракциями в рейхстаге. Партия католического центра ненавидела большевиков за преследование церкви. Социал-демократы, которых Коминтерн называл не иначе как социал-предатели, своего негативного отношения к Москве не изменили. Коммунисты смешали все карты тягой к экстремизму. И только германские националисты оказались надежными и последовательными сторонниками партнерства с Москвой.

Посол Ранцау иногда облегчал своему шефу Штреземану это лавирование, но нередко и усложнял его. В беседах с Чичериным он любил подчеркивать, что как должностное лицо не имеет права критиковать собственное правительство, но Георгий Васильевич правильно понимал намеки и делал вывод, что граф с министром решительно не согласен. Частые отлучки посла из Москвы тоже объяснялись отнюдь не небрежным отношением к своим обязанностям. «Вояжи Ранцау в Берлин, — свидетельствует Дирксен, — были проблемой для Штреземана, МИД и всех остальных, имевших отношение к делу. День его прибытия был известен, но день отъезда — никогда. Он настаивал на том, чтобы время отъезда до самого конца оставалось неопределенным, чтобы усилить в столице свое положение и политическое влияние, а главное — задушить в зародыше все возможные интриги, которые плелись против него. Самые сложные схемы и уловки были направлены на то, чтобы заставить графа убраться из столицы, поскольку ни у кого не хватало смелости открыто сказать ему, что официальные обязанности требуют его присутствия на посту в Москве». Очарование аристократии действовало и на веймарских выскочек.

В разговоре с Чичериным 8 апреля 1925 года Ранцау многозначительно обронил, что «может быть, совсем не вернется, если окажется, что германское правительство действительно пошло по новому пути». «Я ему сказал, — записал нарком, — что при борьбе за известную линию не следует покидать стратегических позиций и что его пребывание на посту здесь есть позиция в борьбе за определенную линию. На это он ответил, что для него имеет смысл быть на этом посту, если он имеет какое-нибудь значение и влияние. Если же он будет здесь только для проформы и его взгляды не будут иметь для Берлина никакого значения, его пребывание здесь будет только вредным. Он патетически восклицал: „Я готов играть трагическую роль, но не согласен играть комическую роль“».

Ранцау не пришлось подавать в отставку. Двенадцатого октября 1925 года в Москве он и Литвинов поставили подписи под новым торговым договором. Чичерин в это время находился в Германии, пытаясь подвигнуть немцев к политическому соглашению. Штреземан, его заместитель Шуберт, начальник правового департамента Гаус и начальник русского отдела Дирксен запаслись проектами и вариантами на все случаи жизни, но стремились обойтись без широковещательных обещаний и деклараций, которых добивалась Москва. По воспоминаниям Дирксена, Ранцау в процессе подготовки договора «спорил скорее как представитель русских, а не как один из тех, кто должен разъяснять германскую точку зрения русскому правительству», а вскоре охладел к самой идее, поскольку не ему дано было принимать окончательные решения. Тем не менее в апреле 1927 года в Баден-Бадене Штреземан доверительно сказал Чичерину, что не собирается менять посла в Москве: «…его дефекты известны, но не мешают тому, что он политически ведет желательную общую линию».

Двадцать четвертого апреля 1926 года в Берлине Штреземан и полпред Крестинский подписали двусторонний договор о дружбе и взаимном нейтралитете, подтверждавший и продолжавший положения Рапалльского договора сроком на пять лет. В намерения прозападного руководства германской дипломатии, по свидетельству Дирксена, «совсем не входило желание сопровождать подписание пакта всякими протокольными мелочами и прочими вещичками, подчеркивающими пылкую любовь и взаимную дружбу. Поэтому акт подписания был сведен к минимуму приличествующих делу мизансцен, после чего последовал ни к чему не обязывающий завтрак с несколькими поздравительными фразами, которые пробормотал Штреземан».

Но дело было сделано. В том же году при вступлении в Лигу Наций Штреземан, в соответствии с обязательствами по Берлинскому договору, заявил, что Германия не примет участия в военных акциях против СССР, не пропустит войска других стран через свою территорию и что объявление Советского Союза нападающей стороной может быть произведено Лигой только с согласия Германии. С этим заявлением приходилось считаться даже тем, кому не хотелось этого делать.

Шестнадцатого апреля 1927 года, в пятую годовщину Рапалльского договора, замещавший Чичерина Литвинов направил поздравительную телеграмму Штреземану и письмо Ранцау. Министр ответил на любезность приличествующей случаю любезностью, но посол счел нужным выйти за рамки дипломатического протокола. «Договор оправдал надежды, — писал он. — Об этом знает весь мир после пятилетнего существования договора. Даже недоброжелатели, если они честные люди, уже не могут не признавать этого. В наше беспокойное время с его быстро меняющейся обстановкой, когда одно крупное событие опережает другое, возникла опасность, что этот договор, просуществовав несколько лет, превратится в нечто застывшее, а жизненные принципы, на которых он зиждется, станут мертвой буквой. Поэтому, опираясь на доверие Советского Правительства, мое стремление, а равным образом энергичные усилия Ваши и г. Народного Комиссара Чичерина были направлены к тому, чтобы не дать Рапалльскому договору превратиться в „бесплодную теорию“, сохранить его первоначальную здоровую жизненную силу, которой он обязан своим возникновением».

В мае 1928 года Чичерин отметил десятилетие пребывания на посту главы внешнеполитического ведомства. На тот момент ни один из его действующих коллег за границей не мог похвастаться таким долгим сроком непрерывной работы, что было отмечено мировой печатью. Однако, измученный интригами Литвинова и физическими недугами, он уже летом 1927 года просился в отставку, проведя более полугода на лечении в Германии. В августе 1928 года здоровье Георгия Васильевича испортилось окончательно, и он снова уехал за границу, откуда не возвращался почти два года. Руководство наркоматом перешло к Литвинову и Карахану, которые постарались получше «размежеваться», хотя первый не оставлял надежду официально занять пост наркома.

Восьмого сентября 1928 года Чичерин получил от Эрнста Ранцау следующее письмо: «Мой брат-близнец, посол граф Брокдорф-Ранцау призвал меня к своему ложу сегодня утром и просил сообщить Вам, г. Народный Комиссар, и г. Литвинову следующее: после заключения его врача он понимает, что в любой час может наступить его внезапная кончина. Он просил меня в свой смертный час передать вам, господа, что считал целью своей жизни доведение до желанного конца той политики, которую он проводил в последние годы. Он далее просил сказать Вам, что благодарит обоих комиссаров, особенно Вас, за ту веру в сотрудничество, которую он всегда встречал у Вас в трудные годы. Его последней и твердой надеждой, как он сказал, была надежда, что германский и русский народы могут совместно достичь желанной для них цели».

В день получения письма посол умер. Калинин и Литвинов направили президенту Гинденбургу и Штреземану телеграммы соболезнования. В советской печати появились прочувствованные некрологи, контрастировавшие с ее обычным тоном по отношению к «раззолоченным лакеям буржуазии». Но и другим участникам описываемых событий осталось недолго.

Третьего июля 1929 года Штреземан расспрашивал полпреда Крестинского о здоровье Чичерина: «Я сказал, что выздоровление Георгия Васильевича идет не таким быстрым темпом, как мы это раньше думали. В этом отношении более правым оказался сам Чичерин, относившийся к своей болезни и к темпу лечения менее оптимистично. Штреземан спросил, вернется ли т. Чичерин к работе в качестве наркома или нет. Я ответил, что хотя у самого Чичерина ввиду упорного сопротивления болезни иногда появляется желание уйти со своего поста, но это не имеется в виду, и он, вероятно, скоро вернется к работе».

Крестинский не мог сказать правду: большинство членов Политбюро относилось к Чичерину отрицательно, считая его негодным наркомом, но Сталин уговаривал его не уходить с должности и работать хотя бы час-два в день. На это Георгий Васильевич не соглашался. «Никак нельзя быть наркомом на 1/2 или на 3/4. Или нужна полнота сил для наркомства, или надо совсем уйти. Положение наркома не терпит частичной работы, — писал он Сталину и добавлял: — Никогда, ни в коем случае, ни за какие коврижки не буду декоративной фигурой при фактическом наркоме Литвинове или еще ком-либо». Несколько ранее, в письме к Ворошилову он высказался еще более откровенно: «Мои отношения с Литвиновым дошли до белого каления, между тем Политбюро им дорожит, и мне остается только просить о назначении меня на маленькую работу в провинции. Не могу больше. Если этот тип Вам нравится, держите его, но отпустите меня куда угодно — в Сибирь, в Соловки — лишь бы уйти от Литвинова».

Ровно через три месяца после разговора с Крестинским, 3 октября 1929 года, Штреземан умер, измученный долгой болезнью, но не покинув своего поста. Его смерть стала тяжелейшей потерей для веймарской системы, которую продолжали расшатывать радикалы справа и слева. Несмотря на недуги, Чичерин продолжал внимательно следить за положением в Германии и в Европе в целом. Он предостерегал Сталина, которому в эти годы не раз писал личные письма, от иллюзий на счет «революционной ситуации», которым продолжали предаваться близорукие, но активные «р-р-революционеры» из ЦК и Коминтерна.

Летом 1930 года Георгий Васильевич наконец вернулся в Москву, понимая неизбежность своей отставки. Согласно разным источникам, он рекомендовал вместо себя секретаря ЦК и члена Политбюро Вячеслава Молотова (который действительно возглавил НКИД девять лет спустя) или Валериана Куйбышева, председателя ВСНХ и члена Политбюро, в надежде на то, что их высокое положение в партии обеспечит нормальную работу наркомата. Двадцать пятого июля 1930 года Чичерина официально отправили в отставку, заменив Литвиновым. На следующий день новый нарком заявил иностранным журналистам, что это назначение «не может ни в какой мере означать каких-либо изменений во внешней политике Союза. Смена руководителей ведомств в Советском государстве не может иметь такого значения, как в капиталистических странах». Заметных изменений в советско-германских отношениях поначалу не последовало. Разве что «работавшая по ночам команда Ранцау-Чичерина сменилась дневной командой Дирксена-Литвинова». Дирксен, которому принадлежат эти слова, стал преемником Ранцау на посту посла.

^{Почтовая марка. Серия «История российской дипломатии». 150 лет со дня рождения Г. В. Чичерина. 2022}

Георгий Васильевич Чичерин умер 7 июля 1936 года, прожив последние шесть лет в полном уединении в небольшой квартире на Арбате, где проводил время за книгами и у рояля. На гражданской панихиде в здании Наркоминдела речь произнес Крестинский, посвятив ее… критике политики покойного. Говорят, так велел Сталин. В СССР о Чичерине вспомнили только через четверть века, но его образ оставался однобоким и приглаженным, пока его вдохновенно не сыграл Леонид Филатов в художественном фильме «Чичерин» (1986) Александра Зархи. По-настоящему о Георгии Васильевиче вспомнили только в 2022 году, в год 150-летия его рождения. Полномасштабная оценка этого выдающегося государственного деятеля еще впереди.