Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932

Глава вторая. СОВЕТ В РАПАЛЛО

Авантюрный визит Карла Радека в Берлин в конце 1918 года положил начало регулярным контактам между красной Россией и Веймарской Германией. Социалистическое правительство, напуганное восстанием спартакистов в январе 1919 года и вынужденное подчиниться требованиям победителей, отказалось официально признать советскую власть. Однако между нашими странами осталось немало проблем, требовавших безотлагательного разрешения.

Одним из первых встал вопрос об обмене пленными и интернированными. Страны Антанты уже с начала 1919 года взяли под строгое наблюдение все лагеря для русских военнопленных в Германии, желая использовать их для борьбы против Советской России. Германское правительство нисколько не сочувствовало большевикам, но отлично понимало, что судьба сотен тысяч его соотечественников, оказавшихся под властью красных, во многом зависит от его собственной политики — враждебной, нейтральной или дружественной. Поэтому в первых же числах января 1919 года было создано Имперское управление по делам военных и гражданских пленных с главной целью как можно скорее произвести обмен пленными, не подвергая своих опасности. Для этого надо было избегать ссор с большевиками.

Весной 1919 года на службу в управление поступил Густав Хильгер, на протяжении четверти века игравший важную, хотя и не всегда заметную роль в советско-германских отношениях. Несмотря на это, он известен мало, а потому заслуживает подробного рассказа.

^{Густав Хильгер. 1940}

Сын немецкого коммерсанта, предки которого переселились в нашу страну в 1830-е годы, Хильгер родился в 1886 году в Москве и провел там большую часть жизни, став двуязычным не только лингвистически, но и психологически. Получив высшее образование в Дармштадте, он собирался уехать в Америку, но знакомый германский промышленник, родившийся и живший в России, переманил его обратно. В 1910 году Густав вернулся работать в Москву и через два года женился на дочери нового босса. Идиллию семейной и деловой жизни прервала мировая война: Хильгера арестовали и выслали в отдаленную деревню Вологодской губернии, выбраться откуда он смог только после Февральской революции. Знание русского языка и русских нравов сделало его главным ходатаем по делам немцев перед местными властями. После революции он неофициально, а после Брестского мира официально возглавлял различные комиссии по помощи и репатриации военнопленных. После разрыва дипломатических отношений в ноябре 1918 года Хильгер вернулся в Германию.

Для ведения переговоров в Берлин в конце 1919 года из Москвы приехал Виктор Копп, меньшевик, в годы мировой войны интернированный в Германии, а затем примкнувший к большевикам. Первым результатом совместной работы Хильгера и Коппа стали соглашения о взаимном учреждении специальных комиссий по делам пленных и интернированных (19 апреля 1920 года) и о придании главам комиссий статуса, близкого к дипломатическому (7 июля 1920 года): они получили право на шифропереписку, отправку и получение почты с курьерами и даже на выполнение консульских функций. Фактически это был шаг к восстановлению дипломатических отношений. Советскую комиссию в Берлине возглавил оставшийся там Копп, германскую в Москве — Хильгер, который 7 июня 1920 года выехал через Эстонию в родной город, к новому месту службы. Он стал главным представителем своей страны в Советской России, на свой страх и риск решая вопросы, от которых нередко зависела жизнь его соотечественников.

Как державы Антанты хотели использовать русских пленных в Европе против Советской России, так и большевики пытались сделать немецких и прочих пленных своим орудием. Венгры, как известно, составили один из ударных отрядов революции; чехи, напротив, еще в 1918 году выступили застрельщиками антибольшевистской борьбы. Немцы, несмотря на интенсивную пропаганду со всех сторон, старались не вмешиваться во внутрироссийские междоусобицы, хотя некоторое число распропагандированных приняло сторону красных и даже вступило в большевистскую партию. Одним из них был комиссар Роланд Фрайслер, по возвращении домой ставший активным нацистом, а после прихода Гитлера к власти — прусским министром юстиции и президентом Народной судебной палаты, направо и налево выносившей смертные приговоры «врагам рейха». В пробольшевистских симпатиях подозревался даже будущий главный идеолог нацизма Альфред Розенберг, уроженец Ревеля (нынешний Таллин), получивший диплом архитектора в Московском техническом училище (ныне МГТУ им. Баумана). Хильгер, большевиков не любивший, но считавшийся с их властью как со свершившимся фактом, стремился помочь соотечественникам скорее вернуться на родину, учитывая и возможность принятия ими коммунистической «веры»: чем быстрее они вернутся, тем меньше будет распропагандированных. Такую задачу поставило перед ним министерство иностранных дел.

Обмен военнопленными и интернированными ускорился после того, как Советская Россия 2 февраля 1920 года заключила мирный договор и нормализовала отношения с Эстонией. Чичерин назвал это «генеральной репетицией соглашений с Антантой», «первым опытом прорыва блокады» и «первым экспериментом мирного сожительства с буржуазными государствами». Двенадцатого июля мирный договор с РСФСР подписала Литва, тогдашняя столица которой Каунас стала еще одним «коридором» между Берлином и Москвой.

Советское правительство критически оценивало робкую и половинчатую дипломатию Берлина, хотя понимало причины и степень ее несвободы. Об этом откровенно и даже резко говорил Чичерин, выступая 17 июня 1920 года на заседании ВЦИК: «Рядом с господствующими державами мировой политики совершенно стушевывается Германия. Можно сказать, что у нее нет политики. Она как будто желала в противовес Антанте вступить с нами в экономические сношения, и в то же время она этого боялась. С другой стороны, в Германии есть элементы, которые желали бы активно участвовать в борьбе против большевиков. Но и они недостаточно сильны. Есть элементы, которые сознают противоположность интересов господствующих классов Германии и Польши, требующую использования нынешней конъюнктуры нашей борьбы с Польшей. Но они этого не делают. Вся политика Германии есть какое-то сплошное пустое место. Германия как будто не способна иметь внешней политики ни в одном, ни в другом направлении. Мы желаем, мы готовы вступить с Германией в экономические отношения, желаем поддерживать с ней дружественные отношения, но, к сожалению, все наши шаги не увенчиваются успехом. До сих пор германское правительство не может выйти из той крайней пассивности, вследствие которой оно даже не отвечает на наши попытки завязать с ним выгодные для обеих сторон экономические отношения».

В условиях веймарской демократии МИД Германии возглавляли социал-демократические политики, отрицательно относившиеся к большевикам и предпочитавшие ориентироваться на Париж и Лондон. Однако основу министерства составляли кадровые дипломаты старого времени, часть которых положительно относилась к «восточной политике» Бисмарка и понимала, что дружественные отношения с Россией, пусть даже советской, могут оказаться неплохим противовесом при отстаивании своих позиций перед лицом победителей. В руководстве внешнеполитического ведомства эту линию представлял глава восточного отдела барон Адольф Георг Отто фон Мальцан, которого многие называли просто Аго, по первым буквам его имен.

^{Аго фон Мальцан}

С германской стороны именно он сыграл решающую роль в нормализации отношений с Москвой, в чем ему по мере сил помогал фактический руководитель Имперского управления по делам пленных Мориц Шлезинджер (формально его возглавлял малозначительный депутат от социал-демократов). Вот как Мальцан запомнился своему подчиненному Герберту фон Дирксену, позднее германскому послу в СССР, к деятельности и воспоминаниям которого мы будем обращаться еще не раз: «Он был одной из самых сильных и волевых личностей в послевоенной Германии. Очень умный, интеллигентный, хотя и не обладавший глубокими познаниями. В нем уживались железная воля и энергия с большой проницательностью и гибкостью методов». При этом Дирксен, правда, отметил, что «его огромные интеллектуальные способности нисколько не мешали ему с цинизмом и откровенным пренебрежением игнорировать подчиненных».

В глубине души презиравший «веймарских болтунов», Мальцан присматривался к большевикам как представителям реальной политики (Realpolitik — один из ключевых терминов германского политического лексикона). Именно он добился освобождения Радека из тюрьмы в декабре 1919 года, а барон фон Райбниц, приютивший советского эмиссара, был родственником Мальцана по линии жены. Салон состоятельных супругов фон Мальцан на Кайзераллее: «целый большой этаж, полный китайских древностей, завтраки и обеды, являвшиеся редкостью в истерзанном инфляцией Берлине и снискавшие хозяину уникальное положение», — был любимым местом встречи германских политиков всех партий и направлений, кроме коммунистов. Именно здесь тепло и неформально принимали гостей из Москвы: Радека, Коппа, Чичерина, наркома внешней торговли Леонида Красина и многих других.

В новый 1921 год Германия вступила на подъеме. В чем это проявлялось? Вспоминает Евгений Лундберг, пытавшийся наладить сотрудничество между нашими странами в сфере науки, образования и культуры:

«Ни в одной из стран Западной Европы, кроме в известной степени Англии, города не дышат и не пульсируют такой явной, открытой, серьезной, организованной индустриальной жизнью, как в Германии. В середине двадцатого года этот пульс еще давал перебои. Но в конце года его жесткие, глухие толчки уже говорили о том, что угрюмый гений капиталистической Германии снова кует оружие во всех своих потаенных кузницах.

Поезда ходят с каждым месяцем аккуратнее и чаще, куски дерматина и плюша, вырезанные полураздетыми фронтовиками, аккуратно заштукованы. Быстро заменяются старые одежды новыми на людях среднего достатка. Но хлеба мало, маргарин на вес золота. Мясо едят иностранцы, богатеи послевоенного и военного времени и старые баре, пронесшие свои состояния через войну и через революцию.

В рабочих кварталах не угасли надежды на новую вспышку. В монархических дворцах и стародворянских особняках подготовляется реставрация. А капиталистический гений, не оглядываясь по сторонам, прокладывает шаг за шагом свой средний путь. Ни монархии, ни демократии. Подавление революции. Увеличение продукции. Размещение промышленных ценностей в высоковалютных странах. Создание валютных фондов в Америке, в Голландии, в скандинавских странах. Придется отдавать товары за бесценок странам-победительницам? Пусть! Это шаг к будущему захвату новых рынков. Производить дешевле, лучше, больше — вот в чем залог грядущей победы. Товар надежнее солдата, валюта устойчивее императорской казны, восстановление промышленности вознаградит за потерю колоний. Работать, работать, работать…

Эти лозунги создают особую политику. Строго говоря, гений капиталистической Германии учит детей своих смотреть над головами партий. Надо отсечь два крайних крыла партийной шкалы — монархистов и коммунистов. А всех остальных — втянуть в работу и заинтересовать. Втянуть в работу и заинтересовать — это и есть гражданский мир, с точки зрения буржуазии».

^{Металлургические заводы Рура}

Радикальный поворот произошел и в советской политике. Вооруженное восстание матросов — «красы и гордости революции» — в Кронштадте в феврале 1921 года под лозунгом «Советы без коммунистов!» показало, что экстремистский курс военного коммунизма завел страну в тупик. Восстание было жестоко подавлено, но большевистское руководство объявило о частичной либерализации экономики и хозяйства в рамках новой экономической политики (НЭП) и заменило в деревне жесткую продразверстку более умеренным продналогом. На повестку дня был поставлен вопрос о торговле с зарубежными странами. Даже с теми, кто пока не хотел официально признавать советское правительство и устанавливать с ним дипломатические отношения. Шестнадцатого марта в Лондоне Красин подписал торговое соглашение с Великобританией. Это означало фактическое признание Советской России, к чему склонялся глава британского правительства Дэвид Ллойд-Джордж, несмотря на сопротивление своего министра иностранных дел лорда Керзона и верхушки консервативной партии.

Вслед за соглашением об обмене военнопленными крупным прорывом в нормализации советско-германских отношений стал торговый договор, заключенный 6 мая 1921 года после длительных переговоров, которые попеременно велись в обеих столицах. Официально дипломатические отношения еще не были восстановлены, но соглашение расширило права и сферу деятельности бывших комиссий по делам военнопленных и наделило полноценным дипломатическим иммунитетом не только их глав, но и по семь сотрудников с каждой стороны. Таким образом, и в Москве, и в Берлине появились взаимно признанные мини-посольства и торговые представители. Не все шло гладко: под давлением из Лондона и Парижа германское правительство назначило Мальцана посланником в Афинах, ограничило сферу деятельности Хильгера в Москве и не соглашалось принять в Берлине в качестве официального советского представителя Николая Крестинского, наркома финансов и секретаря ЦК, до марта 1921 года входившего также в Политбюро. Причиной отказа было то, что Крестинский является «слишком видным коммунистом». Заместитель Чичерина Лев Карахан объяснил Хильгеру, что советское правительство решило послать Крестинского в Берлин именно по этой причине, показывая, какую важность оно придает нормализации двусторонних отношений.

Ситуацию обострил внутриполитический кризис в Германии и необъявленная война с Польшей из-за Верхней Силезии. Творцы Версальского договора хотели отдать эти германские земли польскому государству, но решили соблюсти видимость законности и провести плебисцит (всеобщее голосование) по вопросу о том, в какой стране хочет жить население — в Германии или в Польше. По итогам плебисцита 20 марта 1921 года более 60 % голосовавших высказалось за воссоединение с Германией, но созданная на Версальской конференции Лига Наций — прообраз нынешней Организации Объединенных Наций — разделила территорию по-своему, передав Польше ту ее часть, где располагались основные промышленные мощности и месторождения полезных ископаемых. В Верхней Силезии началась вооруженная борьба между немцами и поляками, прекратить которую обоим правительствам удалось лишь с большим трудом. Но в целом напряженность не снижалась.

Эти события подтолкнули смену правительства в Берлине. В октябре 1921 года канцлер Йозеф Вирт, лидер левого крыла католической «Партии центра», подал в отставку, чтобы через несколько дней сформировать новый кабинет министров, в котором сам занял пост главы МИД вместо Фридриха Розена, чинившего препятствия к нормализации отношений с Москвой. Это о Розене и его коллегах Радек без особого стеснения писал в «Известиях»: «Можно подумать, что, хотя всех коров вывезли во Францию, все ослы остались в германском министерстве иностранных дел». Так и не успевший отправиться в Афины, Мальцан снова возглавил восточный отдел. Поворот в сторону России был очевиден. Советская пресса приветствовала его, но в осторожных выражениях, давая понять, что одних добрых намерений недостаточно.

В отношениях с «капиталистическим окружением» Москва быстро усвоила тактику кнута и пряника. Двадцать седьмого декабря 1921 года в «Известиях» Радек недвусмысленно намекнул, что Советская Россия может пойти на соглашение с державами Антанты и принять Версальский договор, 116-я статья которого отменяла Брестский мир и давала России формальное право «на получение с Германии всяких реституций и репараций, основанных на принципах настоящего договора». Возможность такого поворота событий была очень мала, но в Берлине занервничали.

Нервничали и в Москве, особенно после того, как в феврале 1922 года министром иностранных дел стал Вальтер Ратенау. Собеседник Радека и «продолжатель Маркса», Ратенау был известен как сторонник западной ориентации и беспрекословного выполнения условий «Версальского диктата». Кроме того, он выступил с идеей установления международного контроля над финансами РСФСР, от которой европейские державы требовали уплаты долгов царского и Временного правительств, и ронял многозначительные слова о «колонизации» России. По воспоминаниям Хильгера, Чичерин в крайнем возбуждении заявил ему, что Германия окончательно продалась Западу. Тревога усиливалась тем, что назначение опытного и влиятельного финансиста Ратенау главой МИД было приурочено к готовящейся экономической конференции в Генуе, куда пригласили Советскую Россию.

^{Вальтер Ратенау. 1921}

Двадцать восьмого февраля 1922 года Валерий Брюсов, не только великий поэт, но и проницательный политический аналитик, написал стихотворение «Перед съездом в Генуе», начинавшееся словами:

Какое отношение Рим и Карфаген имели к конференции, созванной для урегулирования послевоенных экономических проблем в Европе между бывшими противниками? В геополитике Рим и Карфаген обозначают соответственно континентальную и морскую, евразийскую и атлантистскую ориентации. При такой трактовке малопонятные, на первый взгляд, строки звучат совершенно определенно: кто одержит верх на предстоящей конференции, кто успешнее решит стоящие перед ними задачи — континентальные державы Германия и Россия или морские колониальные империи Англия и Франция вместе со своими сателлитами?

Основанная на Версальском мире система отношений победителей с побежденными превратила Германию и Советскую Россию в изгоев европейской большой политики. Предугадать сближение обиженных на почве общих интересов было нетрудно, но находившиеся в эйфории государственные мужи стран-победительниц неприятными мыслями себя не утруждали. Между тем сама логика географии и геополитики диктовала нашим странам необходимость сотрудничества.

Советская делегация оказалась в Генуе в центре внимания — это был первый большой выход красных на мировую дипломатическую арену. Европейские газеты рисовали их кровожадными разбойниками в кожаных куртках и шапках-буденовках, с ножами в зубах и пистолетами за поясом, заживо пожирающими младенцев. Оказалось, что это респектабельные господа вполне буржуазного вида, элегантно одетые, говорящие на иностранных языках и основательно подготовившиеся к конкретному, деловому разговору. Чичерин стал звездой конференции, а среди его экспертов можно было видеть, например, последнего военного министра Временного правительства генерал-майора Александра Верховского, перешедшего на сторону большевиков.

Генуэзской конференции предшествовало совещание Верховного совета союзников в Каннах в январе 1922 года. Принятая там резолюция признала существование различных форм собственности, различных политических и экономических систем, что для того времени само по себе уже было революционным шагом. По инициативе британского премьера Ллойд-Джорджа союзники официально пригласили РСФСР в Геную, рассчитывая, что делегацию возглавит Ленин как глава правительства. Предложение было принято. Владимир Ильич отдал много сил подготовке к конференции, но не рискнул ехать из-за ухудшавшегося состояния здоровья. Вместо себя он послал снабженного всеми необходимыми полномочиями Чичерина, будучи уверен как в его способностях, так и в его преданности, тем более что принципиальных разногласий между ними не было. В делегацию входили видные большевики: нарком внешней торговли Красин от Совнаркома; полпред в Италии Вацлав Воровский[7] (генеральный секретарь делегации) и заместитель Чичерина Максим Литвинов от НКИД; Адольф Иоффе (первый советский посол еще в кайзеровской Германии) и Александр Шляпников от ВЦИК; Ян Рудзутак и Тимофей Сапронов от профсоюзов; представители советских республик, еще не объединившихся в единое государство, — председатель СНК и нарком иностранных дел Украины Христиан Раковский, председатель СНК Азербайджана Нариман Нариманов, председатель СНК Грузии Поликарп Мдивани, нарком внешней торговли Армении Александр Бекзадян, председатель СНК Бухары Файзулла Ходжаев и министр иностранных дел Дальневосточной республики Яков Янсон.

С чем большевики приехали в Геную? С лозунгами мировой революции и чемоданами пропагандистской литературы? Ничего подобного! «Мы должны, как марксисты и реалисты, — писал Чичерин в феврале 1922 года Ленину, — трезво учитывать сложность нашего положения. Наша дипломатия преследует в конечном счете производственные цели. Нашу внешнюю политику мы постоянно характеризуем как производственную политику, ставящую себе целью способствовать интересам производства в России. Если сегодня именно эти производственные цели являются для нас наиболее актуальными задачами момента, мы не должны упускать из виду, что какие бы то ни было выступления революционного характера будут идти с этими целями радикальнейшим образом вразрез. Мы должны все время иметь в виду, что именно эта купеческая деятельность есть основное содержание нашей задачи в Генуе». Одновременно он предложил выдвинуть «широчайшую пацифистскую программу», чтобы показать сосредоточенность большевиков на мирной восстановительной работе, и просил указаний по предложенному им проекту. «Пацифистскую программу Вы сами изложили прекрасно», — ответил ему Ленин.

Вождь большевиков раскрыл смысл предстоящей конференции и сущность советской позиции в тех же самых выражениях, пока непривычных для его слушателей. «Мы с самого начала заявляли, — говорил он на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда рабочих-металлистов 6 марта 1922 года, — что Геную приветствуем и на нее идем. Мы прекрасно понимали и нисколько не скрывали, что идем на нее как купцы, потому что нам торговля с капиталистическими странами (пока они еще не совсем развалились) безусловно необходима. Мы идем туда для того, чтобы наиболее правильно и наиболее выгодно обсудить политически подходящие условия этой торговли». «Мы идем в Геную с практической целью, — разъяснял Ленин делегатам XI съезда партии, — расширить торговлю и создать условия, при которых бы она наиболее широко и успешно развивалась».

Вождь требовал практических результатов в отношениях с Германией еще до начала работы конференции. С этой целью Радек и Крестинский 25 января 1922 года начали конфиденциальные переговоры с Мальцаном и Зектом. В феврале к ним присоединились Красин и Раковский, светские львы большевизма, хорошо знавшие европейскую политику. В апреле переговоры продолжились с участием самого Чичерина, но споткнулись о требования Германии вернуть или компенсировать национализированную в России собственность ее граждан. Так что до Генуи прорыва не получилось.

^{Советская делегация в Генуе. 1922}

Формальной задачей Генуэзской конференции было обеспечение экономического восстановления Европы. Радек оценил ее как «звено в цепи попыток торговой и промышленной мировой буржуазии задержать стремительный хозяйственный развал и ликвидировать наследство Версаля как орудия победы военщины, не считающейся с требованиями хозяйственной жизни». На ее торжественном открытии 10 апреля премьер-министр Италии Факта провозгласил, что здесь нет ни победителей, ни побежденных, поскольку, кроме России, на конференцию были приглашены бывшие противники Антанты — Германия, Австрия, Венгрия и Болгария. Ллойд-Джордж заявил, что все участники конференции равны. Чичерин приветствовал оба заявления, пояснив: «Экономическое восстановление России, как самой крупной страны в Европе, обладающей неисчислимыми запасами природных богатств, является непременным условием всеобщего экономического восстановления. Россия со своей стороны заявляет о своей полной готовности содействовать разрешению стоящей перед конференцией задачи всеми находящимися в ее распоряжении средствами, а средства эти не малы».

Вчерашних союзников раздирали разногласия и взаимные претензии. Их объединяло одно: стремление получить репарации у Германии и долги царского и Временного правительств у России. С Германией все было понятно — «Версальский диктат» почти не оставлял ей свободы маневра. Навязать России аналогичные условия силой было проблематично — белые и поддерживавшие их союзники потерпели военное поражение. Поэтому 20–28 марта в Лондоне собралось совещание экспертов Антанты, выработавшее следующие требования к нашей стране:

1. Признание всех долгов. 2. Признание финансовых обязательств всех бывших в России властей, как областных, так и местных. 3. Принятие на себя ответственности за все убытки от действий как советского, так и предшествующих ему правительств или местных властей. 4. Создание специальной комиссии русского долга и смешанных третейских судов для рассмотрения всех спорных вопросов. 5. Все займы, взятые Россией с 1 августа 1914 года (с начала Первой мировой войны. — В. М.), считать погашенными по уплате определенной суммы, которая будет установлена. 6. При подсчете этой суммы будут учтены все претензии русских граждан за убытки и ущерб, однако без нарушения соответствующих постановлений Версальского договора. 7. Иностранным владельцам должны быть возвращены все национализированные у них предприятия.

Эксперты также потребовали отмены монополии внешней торговли, демократизации судебной системы по европейскому образцу и прекращения коммунистической пропаганды за границей. Нечто подобное державы Антанты в конце мая 1919 года предлагали адмиралу Колчаку как условие вооруженной поддержки его режима против большевиков.

Главным инициатором жестких условий был французский премьер Раймон Пуанкаре. Ллойд-Джордж, выступавший за торговлю с Россией, вынужден был принять категорически заявленные требования Парижа. С экономическими целями соседствовали политические — поставить обе страны под контроль победителей в случае невыполнения ими предъявленных требований, чего и следовало ожидать.

Москва заручилась поддержкой всех советских республик и добилась соглашения с Польшей, Латвией и Эстонией о координации действий. Двадцатого апреля советская делегация представила подробный критический разбор каннских резолюций и меморандума экспертов, а 8 мая выдвинула детальные контрпретензии «к странам, ответственным за интервенцию и блокаду». РСФСР отказалась возвращать иностранным владельцам национализированную собственность и платить царские долги. «Пацифистская программа» Чичерина, призвавшего ко всеобщему разоружению, произвела сильное впечатление — открыто против нее выступил только французский министр иностранных дел Луи Барту, консерватор и ярый германофоб. Но и он сослался на то, что этих вопросов нет в заранее согласованной повестке дня… Немцы, остававшиеся на вторых ролях, с тревогой наблюдали за конфиденциальными переговорами в резиденции Ллойд-Джорджа, куда английская, французская и бельгийская делегации пригласили советских представителей.

О чем там шла речь, они не знали (на самом деле — о судьбе национализированных предприятий и нефтяных месторождений), но боялись, что большевики пойдут на уступки Западу за счет Германии, как недвусмысленно предупреждал Радек. Поэтому и приняли предложенный Чичериным проект двустороннего договора. Германская делегация обсуждала проект целую ночь, почему это совещание окрестили «пижамным». Уже после Второй мировой войны бывший канцлер Вирт, возглавлявший делегацию своей страны в Генуе, вспоминал: «Сложилась действительно драматическая ситуация. Обо всем договорились в течение одной ночи. Президент Эберт склонялся к соглашению с западными союзниками, и нам стоило немалого труда его переубедить. В целом это был хороший, правильный договор, облегчивший положение Германии». По мнению Дирксена, Вирт «был наделен врожденным даром к внешней политике, доходившим временами до вспышек гениальности. Это был великолепный оратор и хороший тактик, прекрасно действовавший на парламентской шахматной доске, но человек несколько неуравновешенный и впечатлительный».

^{Йозеф Вирт}

Министра иностранных дел Ратенау убедить было трудно, но в конце концов опытный финансист все «просчитал» и дал согласие. Шестнадцатого апреля 1922 года в городке Рапалло под Генуей он и Чичерин подписали договор[8], выработанный на основе советских предложений.

Выступая как полностью равноправные стороны, Россия и Германия договорились о следующем (приведем наиболее важные положения):

«Статья 1. а) Германское государство и РСФСР взаимно отказываются от возмещения их военных расходов, равно как и от возмещения военных убытков, иначе говоря, тех убытков, которые были причинены им и их гражданам в районах военных действий вследствие военных мероприятий, включая и предпринятые на территории противной стороны реквизиции. Равным образом обе стороны отказываются от возмещения невоенных убытков, причиненных гражданам одной стороны посредством так называемых исключительных военных законов и насильственных мероприятий государственных органов другой стороны. б) Публичные и частно-правовые отношения, пострадавшие вследствие войны, будут урегулированы на основах взаимности. в) Германия и Россия взаимно отказываются от возмещения их расходов на военнопленных…

Статья 2. Германия отказывается от претензий, вытекающих из факта применения до настоящего времени законов и мероприятий РСФСР к германским гражданам и их частным правам, равно как и к правам Германии и германских государств в отношении России, а также от претензий, вытекающих вообще из мероприятий РСФСР или ее органов по отношению к германским гражданам или к их частным правам при условии, что правительство РСФСР не будет удовлетворять аналогичных претензий других государств.

Статья 3. Дипломатические и консульские отношения между Германией и РСФСР немедленно возобновляются…

Статья 4. Оба правительства согласны в том, что для общего правового положения граждан одной страны на территории другой и для общего урегулирования взаимных торговых и хозяйственных отношений должен действовать принцип наибольшего благоприятствования…

Статья 5. Оба правительства будут в доброжелательном духе взаимно идти навстречу хозяйственным потребностям обеих стран. В случае принципиального урегулирования этого вопроса на международном базисе они вступят между собою в предварительный обмен мнений. Германское правительство объявляет о своей готовности оказать возможную поддержку сообщенным ей в последнее время проектируемым частными фирмами соглашениям и облегчить проведение их в жизнь.

Статья 6. Пункт в) статьи 1-й и статья 4-я настоящего договора вступают в силу с момента ратификации; остальные постановления настоящего договора вступают в силу немедленно».

Следует особо отметить следующий тактический ход. Германия отказалась от требования возвратить национализированные предприятия прежним владельцам — германским гражданам (чего едва ли стоило ожидать от большевиков) — в обмен на обещание Москвы не удовлетворять аналогичные требования других стран. Этот пункт еще не раз пригодится советскому правительству при переговорах со странами «капиталистического окружения», чьи граждане лишились своей собственности в России в результате большевистской национализации.

Договор вывел из международной изоляции и Советскую Россию, и Германию, разрушив попытки создания единого фронта против них и в политике, и в экономике, а также создал прецедент полюбовного разрешения проблемы долгов и взаимных претензий — была бы воля к нормализации отношений. В стихотворении «Молодость мира» Валерий Брюсов поместил его уже во всемирно-историческую перспективу «от совета Лемуров до совета в Рапалло», поясняя для читателей 1922 года: «Лемуры по оккультной традиции первая раса, достигшая на земле сравнительно высокой культуры (на исчезнувшем материке в Тихом океане)». «Совет в Рапалло» прорабатывали во всех кружках политпросвета и партийных ячейках, поэтому про него примечания не требовались.

^{Валерий Брюсов. 1923}

Объединение или хотя бы согласие между Германией и Россией — двумя потенциальными если не жертвами, то, скажем мягче, объектами совместной англо-французской политики — стало для победителей неприятным сюрпризом, хотя его вполне можно было ожидать. Конечно, Рапалльский договор не мог отменить Версальский, но он укрепил позиции обеих стран в торге с противниками-кредиторами. Поэтому уже 18 апреля на стол канцлера Вирта лег пространный протест, подписанный главами союзных делегаций. Чичерину такого протеста не подавали, вероятно оценив бессмысленность подобной затеи и невозможность реального давления на РСФСР. Вот основная часть этого ультиматума, облеченного в изысканные формулы дипломатического языка с «уверениями в нашем высоком уважении»:

«Нижеподписавшиеся державы с удивлением узнали, что Германия, не сообщив об этом другим державам, тайно заключила договор с советским правительством. Вопросы, затрагиваемые этим договором, составляют в данный момент предмет переговоров между представителями России и всех других приглашенных на конференцию держав, в том числе и Германии. Заключение подобного соглашения во время работы конференции является нарушением условий, которые Германия обязалась соблюдать при вступлении в число ее участников. Германия ответила актом, уничтожающим дух взаимного доверия, необходимый для международного сотрудничества, установить который было главной целью данной конференции.

Немецкие представители тайно, за спиной своих коллег, заключили договор с Россией. Этот договор не представлен на какое-либо рассмотрение или санкцию конференции. Он составляет нарушение принципов, лежащих в основе конференции. При этих условиях нижеподписавшиеся полагают, что было бы несправедливо, чтобы Германия после заключения частных соглашений с Россией могла участвовать в обсуждении статей соглашения между представляемыми ими странами и Россией».

Иными словами, если мы от России чего-то добьемся, Германия плодами этого воспользоваться не сможет. И вообще получает за непослушание «черную метку».

Германской дипломатии предстояло выдержать мощное давление со стороны Франции и Англии, хотя договор не означал полного поворота ее политики на восток. Ратенау дрогнул и попытался аннулировать соглашение. Чичерин, разумеется, не согласился, но попытался помочь ему смягчить обострившиеся отношения с Францией. Двадцать девятого апреля нарком официально известил министра иностранных дел Барту, что «Рапалльский договор не содержит в себе ни одной секретной статьи, военной или политической», и что «российское правительство не принимает участия ни в каком акте, действие которого направлено против интересов французской или какой-либо другой нации». Безрезультатно! Тридцать первого мая 1922 года, накануне выплаты очередной части репараций, Вирт попросил об отсрочке или о займе, но получил резкий отказ. Это стало своего рода наказанием за несговорчивость большевиков — нового партнера, если не союзника Германии! — не только по проблеме долгов (Ллойд-Джордж был готов списать России военные долги, настаивая на уплате всех прочих), но также по требованиям отказа от коммунистической пропаганды и поддержки революции Кемаль-паши в Турции.

Генуэзская конференция закончилась 19 мая решением вынести обсуждение экономических вопросов на конференцию в Гааге (15 июня — 19 июля). Двадцать четвертого июня в Берлине националисты убили Ратенау. Седьмого июля газета «Дойче альгемайне цайтунг», рупор индустриальной империи Гуго Стиннеса, призвала правительство разорвать Версальский договор и прекратить платежи. Двадцать четвертого августа ультиматум канцлеру Вирту предъявили профсоюзы: дальнейшее выполнение условий Версаля окончательно ввергнет народ в нищету. Через три дня поверенный в делах в Москве фон Радовиц, ранее заявлявший, что убийство Ратенау не означает внутриполитического кризиса, по поручению Вирта бросился с этим известием к заместителю наркома по иностранным делам Льву Карахану (Чичерин лечился в Германии). Карахан обещал поддержку против нажима союзников, но Берлин через два дня «сдал назад» и сообщил, что не уклонится от исполнения Версальского договора. Большевики сделали из происходящего единственный вывод: германское правительство беспомощно; в стране нарастает революционная ситуация, которую нельзя упустить.

Конференции в Генуе и Гааге не решили стоявших перед ними задач. В выигрыше оказалась наша страна, уверенно возвратившаяся на мировую арену и показавшая, что не подчинится никакому диктату. Экономическое положение Германии не улучшилось, но она продемонстрировала, что способна принимать независимые политические решения. Ллойд-Джордж показал, что его политический потенциал исчерпан, и вскоре ушел в отставку. Экономические и политические разногласия между Англией и Францией обострились, что было на руку и Москве, и Берлину. В интервью «Известиям» 7 октября 1922 года Чичерин уверенно предсказал скорую победу левых коалиций в Англии и Франции и официальное признание Италией Советского Союза, несмотря на то что Политбюро с подачи Литвинова не утвердило (формально это сделал ВЦИК) торговый договор, заключенный с ней Чичериным и Красиным в Генуе 24 мая. Все перечисленные наркомом события произошли в течение 1924 года.

В программной статье для «Известий» «Пять лет красной дипломатии», приуроченной к очередной годовщине большевистской революции, Чичерин назвал Рапалльский договор «результатом продолжительной и сложной борьбы за право самостоятельного и сепаратного экономического сотрудничества между Россией и Германией вне рамок обязательного международного капиталистического фронта». «В бесчисленных встречах и беседах с политическими и экономическими деятелями различных национальностей в Берлине, — продолжал нарком, — я лично мог убедиться, насколько Советская Россия уже стала самостоятельной мировой силой, с которой считаются и о помощи которой стараются и хлопочут. Мировой капитал останавливается на ее пороге. На ее территории трудящиеся массы сами руководят своим хозяйством и куют свое будущее».

Самой удачной концовкой для рассказа об истории Рапалльского договора представляется фраза из предисловия Чичерина к первому номеру журнала «Международная жизнь», вышедшему в начале 1923 года: «Прочно установившиеся дружественные отношения с Германией, не заключая в себе никаких агрессивных действий против кого бы то ни было, вполне совместимы с развитием благоприятных отношений со всеми другими государствами». Нарком писал по-русски, но понимал, что его будут читать во всем мире.