Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932

Глава шестая. ГЕРР ПРОФЕССОР И ТОВАРИЩ ИНЖЕНЕР

К началу ХХ века германская наука и система образования пользовались колоссальным уважением во всем мире, возможно, даже большим, чем сама Германская империя. Педантичный «герр профессор» мог восприниматься как комический персонаж, но никто не отрицал колоссального вклада немцев практически во все области человеческого знания. Первая мировая война и особенно поражение в ней тяжело сказались на международном престиже Германии, задев и науку, но не смогли ни поколебать ее мировой авторитет, ни разрушить ее потенциал. Ученые бедствовали, но продолжали работать. Полуголодные профессора учили вернувшихся с фронта полуголодных студентов — и те, и другие проявляли удвоенное рвение, понимая, что будущее страны зависит непосредственно от них.

Русская наука к началу ХХ века не пользовалась таким авторитетом, как германская, за которой стояли многовековые традиции и прекрасно отлаженная система исследовательской и преподавательской работы. Высокомерная Европа знала и признавала лишь немногих русских ученых, и то преимущественно тех, кто перебрался туда на постоянное жительство, вроде физиолога Ильи Мечникова, ставшего почетным доктором Кембриджского университета в 1891 году и лауреатом Нобелевской премии в 1908 году. Кстати, научная известность Мечникова началась с того, что в 18 лет он опубликовал одну из первых работ в Германии, а годом позже, в 1864 году, выступил с двумя докладами на общегерманском съезде биологов и врачей в Гессене, поразив коллег своим возрастом. Другой пример — историк средневековой Европы Павел Виноградов, деятельность которого протекала в основном в Англии, где он был возведен в рыцарское достоинство и стал именоваться «сэр Пол Виноградофф». Английский язык окончательно стал «латынью современной науки» только к середине ХХ века. Ранее эту роль играли немецкий и французский языки.

В тогдашней Европе русскую науку считали молодой, а русских ученых — учениками старательными и способными, но учениками. В самой России интеллигенция западнического толка, доминировавшая в общественной мысли, утверждала, что наша страна отстала от Европы во всех отношениях — в общественном строе, в политической жизни, в науке и культуре — и что копирование европейских образцов является единственным путем к успеху и процветанию. Позже, в сталинские времена, это привело к уродливому перекосу в виде «борьбы с низкопоклонством перед Западом». Известная книга «Рассказы о русском первенстве» утверждала, в том числе на основании фальсификаций, что все выдающиеся открытия на планете сделаны нашими соотечественниками и либо украдены у нас иностранцами, либо похоронены «проклятым царским режимом». В быту это выражалось иронической присказкой «Россия — родина слонов».

Русская наука не нуждалась в подобном искусственном возвеличивании, потому что сделанного ей на самом деле было достаточно для гордости. Однако в те времена любое научное открытие считалось состоявшимся, только если оно было опубликовано и признано в Европе, в профильных журналах или «ученых записках» на немецком или французском языках. До 1917 года выдающийся русский физиолог, будущий академик Иван Иванович Шмальгаузен не напечатал по-русски ни одной работы, кроме представленных к защите диссертаций, за что много позже был обвинен в пресловутом низкопоклонстве. Но именно такие ученые, как он, принесли русской науке мировое признание и славу.

Большевистская Россия искала признания в послевоенной Европе разными путями. Наиболее дальновидные деятели новой власти понимали, что одними «революционными войнами» должный авторитет не заработать, особенно если они заканчиваются неудачно, как польская кампания Красной армии в 1920 году. Россия, провозгласившая себя освобожденной, должна была показать, что не тонет во «мраке дикости», что это не «царство Антихриста», как утверждали эмигранты, а «долгие муки родов» (выражение Ленина), в которых появляется на свет не только новый строй, но и новая культура.

Все эти годы научная работа в России не прекращалась, несмотря на исключительную тяжесть положения. Зимой 1917/18 года Валерий Брюсов, еще находившийся в оппозиции к большевикам, писал в статье «Наше будущее»: «Уже Ломоносов два столетия назад показал, что русский научный гений способен прокладывать новые пути знанию. С тех пор мы давно перестали быть только учениками Европы. Во всех сферах знания русские ученые совершили свои завоевания. Но Европа запомнила лишь небольшое число имен. Ученым и философам будущей России предстоит с новой настойчивостью заявить права русской науки. Мы должны объяснить всему миру сделанное нами в этой области и подтвердить свои слова новыми работами. Если русская наука и русская мысль обратят на себя внимание всего человечества, разве это не будет лучшим доказательством, что мы, русские, — один из великих народов».

Вскоре большевики провозгласят, что «беспартийной науки не бывает», и сам Ленин утвердит смертный приговор талантливому молодому химику Владимиру Таганцеву (по одному делу с ним был расстрелян замечательный поэт Николай Гумилев) со словами: «Химия и контрреволюция не исключают друг друга». Но для первого выхода в Европу в качестве цивилизованной страны наука представлялась идеальным вариантом. Кроме того, к 1919–1920 годам немалая часть русских ученых если не перешла на сторону большевиков, то, по крайней мере, смирилась с их существованием и продолжала работать в новых условиях. А среди них было немало тех, кто действительно составлял гордость русской науки.

Не касаясь здесь исключительно важной проблемы «интеллигенция и революция», приведу лишь слова выдающегося физиолога и мыслителя Сергея Чахотина из его статьи, появившейся в 1921 году в знаменитом сборнике «Смена вех», который дал название «сменовеховству» — идеологии той части эмиграции, которая в итоге признала необходимость работать вместе с большевиками на благо России, в какие бы цвета ни был окрашен ее флаг:

«Кроме той части интеллигенции, которая оказалась не в силах оставаться в России и бежала в стан антибольшевистских сил, другой части, вынужденной против воли работать в неприемлемых для нее условиях, и третьей части — идейно примкнувшей к вождям революционного экстремизма, есть еще одна группа русской интеллигенции, не принявшая большевизм, но поборовшая себя и оставшаяся в России из особых жертвенных побуждений. Заслуга этой группы перед Россией и человечеством огромна. Эта группа, которая считала своим долгом остаться сторожем возле угрожаемых пожаром сокровищ русского духа, русской культуры. Эти люди считали необходимым, чтобы вблизи русских музеев, библиотек, лабораторий, театров остался кто-нибудь, кто бы прикрыл их своим телом в случае опасности, кто бы сохранил нам преемственность русской культурной работы, кто бы, несмотря ни на какие бури, тянул золотые нити русской мысли, русского чувства. И они остались, несмотря ни на что, и они работали среди голода, холода, принуждений, глумлений. Это та единственная часть русской интеллигенции, что не ошиблась, та, что пошла верной дорогой».

Веймарская Германия стала для красной России воротами в Европу, в том числе в области науки. В непростых условиях дорапалльского времени профессору или инженеру было несравненно легче получить въездную визу, чем комиссару. От него не шарахались — более того, он мог встретить друзей и коллег из прежней, довоенной жизни. Франция и Англия не принимали никого из русских, кроме антибольшевистски настроенных эмигрантов (впрочем, послевоенная Англия старалась вообще никого из России не принимать). Немцы встречали русских ученых и писателей с распростертыми объятиями, если те с места в карьер не начинали призывать к мировой революции.

Высланный из Советской России в конце сентября 1922 года мыслитель и публицист Николай Бердяев вспоминал, что настороженное отношение к нему русской эмиграции резко контрастировало с дружелюбным и сердечным приемом со стороны немецких коллег и официальных лиц. По достоинству оценив научный потенциал невольных изгнанников, германское правительство оказало им помощь в создании Русского научного института, деятельность которого была достаточно аполитичной. Лично Бердяеву помог выдающийся философ Герман Кейзерлинг, о котором он говорил с неизменной благодарностью: «Это один из самых блестяще одаренных людей Европы. Он отлично говорил по-русски, как и на многих языках. Меня всегда трогало отношение Кейзерлинга ко мне. Он помог напечатанию на немецком языке моей книги „Смысл истории“ и написал к ней предисловие. Он писал обо мне статьи, в которых очень высоко оценивал мою мысль. Такое сочувственное отношение Кейзерлинга ко мне иногда меня удивляло, потому что у нас, в сущности, очень разные миросозерцания». Настоящие ученые всегда стояли выше расхождений во мнениях и пристрастиях. Но кто из философов современной Европы может свободно говорить по-русски?..

Именно через налаживание научного сотрудничества начался путь на родину писателя и издателя Евгения Лундберга — нашего проводника по Германии первой половины 1920-х годов. Бывший эсер, он не был врагом советской власти и тем более русской революции, но не видел ее вблизи, проведя годы гражданской войны в скитаниях по украинским, белорусским и польским землям, переходившим из рук в руки то «держав», то местных режимов самой разной окраски. Оказавшись летом 1920 года в Берлине с украинским дипломатическим паспортом, Лундберг создал небольшое издательство «Скифы» с целью выпускать на русском и немецком языках произведения тех поэтов и писателей, которые, по его мнению, наиболее полно выразили дух русской революции, — Блока, Белого, Клюева, Есенина. Приехавший в германскую столицу представитель Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) — в записках Лундеберга он, как и многие другие, назван лишь первой буквой фамилии «Ф.» — искал издательскую и полиграфическую базу для выпуска научных книг и учебников и для возможного перевода и издания немецкой научной, учебной и справочной литературы на русском языке.

«Скифы» фактически слились с Советской технической комиссией, созданной по решению ВСНХ, однозначно показав, на чьей они стороне. Совместная работа началась с книги Э. Шульца «Болезни электрических машин» и трехтомного технического справочника Хютте (тираж 20 000 экземпляров), известного в те годы всему миру. «Сильная армия и книги, готовность учиться и точно измеренная емкость рынков, независимый тон в международных отношениях — все это настраивало немцев оптимистически. Жив русский медведь — жива Германия», — записывал Лундберг, отрываясь от корректур и переговоров с переводчиками и печатниками.

Немцы охотно, хотя и не без законной гордости, делились с русскими секретами своего мастерства. Вот один колоритный эпизод из тех же записок:

«Историк живописи профессор Мейер-Грефе водит нас по огромной типографии. Тонкие воспроизведения картин европейских и японских художников, упорный отбор оттисков, оттенок к оттенку, при строгой производственной экономии немцев — расточительность и по отношению к рабочему времени, и к материалам, когда речь зайдет о мастерстве. Религия в Германии сословна, право сословно. Надсословно — по старой, въевшейся в мозг и в кость традиции — одно мастерство. Мастера не тронет с места хозяин и по расчету, и по обычному праву. Я с тоскою вспоминаю Россию, с ее непризнанными спившимися мастерами, с хозяйскими капризами, с пренебрежением к человеку. Внимательно слушает Мейер-Грефе литографа. Литограф тянет ученого за рукав к станку — показать уголок оттиска, где зеленый и голубой дали дымом уплывающие оттенки. Все отошло в эту минуту вдаль — и голод, и поражения, и чинопочитание. Это — не ремесло, не служба, не проданный труд. Это — дело». Вечно актуальное наблюдение…

Справедливости ради добавлю то, о чем Лундберг в тот момент не знал и не мог знать: в те же самые годы и в нашей стране выпускались не менее изысканные и изящные книги, причем как всемогущим Государственным издательством, так и небольшими фирмами вроде «Аквилона», на технической базе лучших типографий Петрограда и Москвы. Попадая в Германию, эти издания вызывали изумление искушенных знатоков книги и убеждали остальных, что Россия-то, оказывается, не совсем потонула во мгле.

Одним из первых Советскую техническую комиссию публично приветствовал Альберт Эйнштейн. «От наших товарищей, — заявил он, — я узнал, что русские товарищи даже при настоящих условиях заняты усиленной научной работой. Я вполне убежден, что пойти навстречу русским коллегам — приятный и святой долг всех ученых, поставленных в более благоприятные условия, и что последними будет сделано все, что в их силах, чтобы восстановить международную связь. Приветствую сердечно русских товарищей и обещаю сделать все от меня зависящее для налаживания и сохранения связи между здешними и русскими работниками науки».

^{Альберт Эйнштейн. 1921}

Административное, если так можно выразиться, влияние Эйнштейна в германской науке в ту пору было невелико, но его известность уже приобрела всеевропейский масштаб. Большевикам он особо не сочувствовал, но исходил из того, что наука — это братство, что она выше государственных, идеологических и партийных границ. Поэтому его голос был особенно важен.

Заботясь о своем международном престиже, советское руководство ставило условием торгово-экономического и научно-технического сотрудничества официальное дипломатическое признание СССР. Исключения были: например, правительство США до прихода к власти в начале 1933 года президента Франклина Рузвельта категорически отказывалось признавать «безбожную власть большевиков», в то время как американский капитал буквально хлынул в нашу страну, увлекая за собой инженеров, техников и даже простых рабочих.

Главным препятствием на пути развития советско-германских торгово-экономических отношений и отчасти научно-технического сотрудничества стала острая нехватка твердой, т. е. обеспеченной золотом, валюты, от чего жестоко страдали обе стороны. Над Германией продолжал висеть дамоклов меч версальских репараций, которые надо было выплачивать золотом или валютой. Валюту приносила только внешняя торговля, но страны-победительницы и здесь, как могли, дискриминировали Германию. Советскому Союзу валюта нужна была и на индустриализацию, и на поддержку мировой революции. Для этого на экспорт шло все, что только можно, от зерна и леса до картин из Эрмитажа и библиотек из конфискованных имений эмигрировавшей аристократии. Сегодня, когда масштаб распродажи национальных сокровищ — проводившейся, разумеется, втайне — выяснился если не в полной мере, то достаточно, можно сделать печальный вывод, что эффект они дали незначительный, а престиж нашей страны в Европе подорвали основательно.

«Русские желали покупать, но не платить наличными, — суммировал ситуацию германский посол Дирксен, — и потому просили предоставить им долгосрочные кредиты. Немцы желали продавать, но вынуждены были настаивать на немедленной оплате, поскольку война и инфляция лишили их финансовой основы, необходимой для торговли в кредит. Кроме того, поскольку экономическое процветание Советского Союза никоим образом не было гарантировано, немецкие фирмы считали выдачу кредитов России слишком большим риском». Франция и Англия, продолжавшие требовать хотя бы частичной уплаты царских долгов, почти ничего не давали. Веривший в перспективы России, Дирксен убедил свое правительство рискнуть, гарантируя кредиты частных немецких банков, предоставленные СССР. С великим трудом дело сдвинулось с мертвой точки, хотя значительное число германских политиков и чиновников «было полно недоверия к Советскому Союзу вообще и к его экономической доброй воле в частности».

^{Герберт фон Дирксен}

Ситуация изменилась с началом реализации в 1928 году первого пятилетнего плана, продемонстрировавшего как минимум серьезность намерений советского руководства. В нашу страну потянулись немецкие специалисты, обласканные властью и получавшие зарплату в твердой валюте.

«По крайней мере, пять тысяч из них, — вспоминал Дирксен, — были разбросаны по многочисленным промышленным предприятиям на всей огромной территории Советского Союза. Многие осели в Москве, работая в качестве экспертов в министерствах и плановых организациях, но большинство трудилось за Уралом, в бассейне Дона, на Кавказе и даже в более отдаленных областях. Среди них было немало высококвалифицированных специалистов, хотя большинство было просто обычными людьми, потерявшими работу в Германии вследствие усиливающейся экономической депрессии (начавшейся в 1929 году. — В. М.), и потому было радо найти работу в далекой России.

Наиболее талантливые из этих инженеров не были, конечно, уволены своими германскими работодателями, — пояснял посол. — Но в России им платили не в рублях, а в иностранной валюте. Инженеры высокого класса получали „капиталистические“ зарплаты от 60 до 80 тыс. золотых марок, в то время как средний инженер в Германии получал от 5 до 8 тыс. марок в год. Такой приток иностранной валюты был важным фактором для германской экономики, и он тем более приветствовался в Германии, что эти люди не только не были безработными во время депрессии, но и имели возможность приобретать ценный опыт работы за рубежом».

Прервем цитату. Помимо опыта, немецкие инженеры действительно вывозили домой значительную часть своих «капиталистических» зарплат, но многое тратили и в СССР. В условиях постоянного дефицита товаров в нашей стране была создана специальная система магазинов «торгсин», что означало «торговля с иностранцами». Там можно было приобрести самые дефицитные товары высокого качества, включая импортные, — только за валюту, но по ценам ниже европейских. Простым советским гражданам валюты иметь не полагалось: они должны были представить «оправдательные документы» на право владения ею. В противном случае валюта конфисковывалась «компетентными органами» — когда в обмен на рубли, но чаще всего просто так. Торгсин и «незаконные операции с валютой» — именно тогда появилось бранное слово «валютчик», т. е. человек, спекулирующий иностранной валютой, — стали излюбленной темой сатириков 1920–30-х годов: вспомним хотя бы сцену «Сдавайте валюту!» в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» (глава «Сон Никанора Ивановича»). Для иностранных специалистов торгсин, равно как и многочисленные комиссионные магазины, где «бывшие» продавали «остатки былой роскоши», был немаловажной приманкой и привилегией.

«Даже если первый пятилетний план, — писал Дирксен, хорошо разбиравшийся в экономических вопросах и трезво оценивавший потенциал нашей страны, — был для Германии не более чем преходящей возможностью наладить торговлю с Советским Союзом, за нее все равно следовало ухватиться. Игра стоила свеч, поскольку открывала новый рынок для германского экспорта, пусть даже всего на несколько лет, и давала шанс продажи товаров на сотни или тысячи миллионов марок в момент острого кризиса мировой экономики.

Я как немец, — добавлял он, — очень гордился качеством германских товаров и высокой квалификацией рабочих и потому был уверен, что Германия с ее изобретательностью и техническим мастерством всегда будет далеко впереди русских, которым так или иначе придется прибегать к нашей помощи, если они собираются достичь вершин в технической сфере и эффективности производства. У меня не было сомнений в том, что Советы захотят приобрести самое новейшее оборудование, поскольку мне была знакома эта черта русских и особенно советских русских — они всегда стараются заполучить самые современные технические разработки, даже если эти разработки не подходят к их сравнительно отсталой экономической системе». Трезвый реалист Дирксен оказался прав и здесь: история советской экономики и хозяйства показывает, как много было упущено из-за элементарного головотяпства. Но это, конечно, не отменяет достигнутого.

К концу 1920-х годов Германия уверенно лидировала на русском рынке как в области торговли и промышленности, так и в сфере науки и техники. Определенную конкуренцию ей могли составить только Соединенные Штаты, но развитие отношений с ними ограничивали, во-первых, политическое непризнание Вашингтоном советского режима, а во-вторых, нежелание американцев продавать оборудование в кредит или в рассрочку — вдруг большевики не заплатят. По свидетельствам Дирксена и Хильгера, которые вели основные переговоры по экономическим и техническим вопросам, Германия не стремилась стать монополистом на огромном советском рынке, понимая, что это ей не под силу. Тем не менее у нее «был определенный приоритет как благодаря дружественным политическим отношениям, которые установились между двумя странами, так и благодаря тому, что Германия сама была высокоиндустриальной страной с первоклассными техническими и промышленными мозгами, но не имела в своем распоряжении военной или политической мощи, что в какой-то момент могло стать опасным».

С началом мирового экономического кризиса 1929 года, который напрямую не затронул нашу страну, выключенную из мировой капиталистической системы, у германских банкиров тоже пропала охота давать Советскому Союзу кредиты, а у промышленников — продавать свои товары в рассрочку. Русское зерно, русский лес продолжали оставаться платежным средством, но все хотели денег «здесь и теперь», задавшись вопросом: можно ли доверять СССР как должнику. Уже в марте 1928 года германское правительство отказало Москве в государственных кредитах, предложив напрямую договариваться с частными банками и фирмами без каких-либо гарантий и даже обещаний с его стороны.

Ответом, хоть об этом прямо и не говорилось, стали аресты немецких инженеров по обвинению в шпионаже и вредительстве и предание их суду вместе с русскими коллегами по так называемому шахтинскому делу в начале лета 1928 года. Посол Дирксен вспоминал: «Суд закончился обычным смертным приговором (русским инженерам. — В. М.), один из немцев был оправдан, а двое других приговорены к тюремному заключению. Однако все они через несколько недель были освобождены. Постепенно волнение улеглось, и дела вновь наладились. Но продолжительный сбой сказался на экономических отношениях между двумя странами, и желанию германской промышленности сотрудничать с русскими был нанесен существенный удар. Твердый отпор со стороны Германии, возможно, помог заставить Советский Союз впредь выбирать представителей других народов в качестве объектов для своих судебных фарсов». Было и такое — из песни слов не выкинешь. Но следует отметить, что большинство немецких ученых-специалистов по России высказалось за продолжение сотрудничества с ней, даже с учетом риска и трудностей. А подсудимыми на следующем громком показательном процессе иностранных инженеров оказались англичане.

Негативное впечатление должна была сгладить Германская инженерная неделя, или Неделя германской техники, устроенная советским правительством в начале 1929 года. В Москву было приглашено много ученых и инженеров, окруженных заботой и вниманием. Неделе был придан статус государственного мероприятия: на ее открытии 8 января присутствовали не только академики и профессора, но многие партийные и советские чиновники. Мероприятие стало крупной пропагандистской акцией, призванной придать больший вес первому пятилетнему плану и разработкам в области науки и техники, где «товарищам инженерам» трудно было обойтись без помощи «герра профессора».

^{Борис Стомоняков}

«Германия, — заявил на открытии Недели член коллегии НКИД Борис Стомоняков, бывший торгпред в Берлине, — является тем государством, которое раньше других поняло все значение развития политических и экономических отношений с СССР. Заняв среди всех стран первое место в товарообмене с СССР, Германия занимает также первое место и в обмене культурными ценностями с нашей страной. Германская общественность и германская наука в большей мере, чем наука и общественность каких-либо других стран, проявили интерес и желание вникнуть в то новое социалистическое строительство, в ту большую культурную и научную деятельность на новых началах, которая имеет место после Октябрьской революции в Советской стране. Эти стремления германской общественности встречаются со стремлением Советского государства и советской общественности установить регулярный обмен культурными ценностями с Германией и со своей стороны изучить и познать новейшие достижения передовой германской техники и науки».

«Советский Союз — писал Дирксен, разгадавший этот маневр и поддержавший его, — хотел быть независимым от зарубежных стран в области тяжелого машиностроения и производства всех остальных товаров. Но главная причина, стоявшая за этим планом, — решимость создать оборонную промышленность. Вот почему взоры людей в Кремле повернулись к Германии. Во-первых, она поддерживала дружественные отношения с Советским Союзом. Во-вторых, вследствие своего поражения в войне, не представляла военной опасности и, кроме того, обладала высокоразвитой промышленностью, первоклассными инженерами и высококвалифицированными рабочими. Германская инженерная неделя призвана была поощрить немецкий технический персонал и ученых принять участие в новом, рискованном деле — индустриализации России. В первую очередь России нужна была техническая помощь, тогда как вопрос ее финансирования должен был быть решен позднее».

Посол, приехавший в Москву к новому месту службы всего за два дня до начала Недели, выступил на ее открытии с речью, срочно подготовленной Хильгером: «Среди различных видов совместной деятельности, которая уже в течение ряда лет происходит между Германией и Советским Союзом к взаимному удовлетворению сторон и которая, надеюсь, будет все более развиваться, совместная деятельность на поприще техники дала самые яркие результаты и принесла обоим народам наибольшую пользу. Твердой основой этой совместной работы являются взаимное откровенное признание достижений технической мысли в обеих странах и уважение перед ее носителями, которые здесь присутствуют. До сих пор в широких общественных кругах Германии с радостью и удовлетворением вспоминают благотворное влияние, оказанное организацией подобных недель на духовное сближение между германским народом и народами СССР. Поэтому я твердо надеюсь, что неделя германской техники в Москве явится новым ценным звеном на этом пути и будет способствовать расширению и укреплению тесного контакта, существующего между техническими кругами обеих стран».

^{Сталин и Молотов. 1932}

На успех первой пятилетки — это слово вскоре стало всемирным — сделали главную ставку генеральный секретарь ВКП(б) Иосиф Сталин, шедший к единоличной власти в партии и государстве, и его окружение, включая председателя Совнаркома (с конца 1930 года) Вячеслава Молотова, наркома тяжелой промышленности Григория Орджоникидзе и секретаря ЦИК СССР Авеля Енукидзе. Двух последних Дирксен в послевоенных мемуарах прямо назвал германофилами, отмечая, что открыто антигерманских настроений у большевистских лидеров в то время не было. «Безграничная энергия и целеустремленность советских руководителей, — писал он, — произвели на меня глубокое впечатление. Хотя им еще предстояло пережить немало экономических трудностей, но многие тяжелейшие препятствия они уже преодолели и теперь более уверенно стояли на ногах. Я был убежден, что они сделают все от них зависящее, чтобы оплатить свои обязательства, поскольку каждый неоплаченный вексель означал бы банкротство государства».

Но германско-советские отношения были живы не единой экономикой и военным сотрудничеством, какими бы важными они ни были. Свое слово снова сказали наука и культура. Германские ученые, за исключением специально изучавших нашу страну, ехали в СССР не очень охотно, разве что в качестве почетных гостей или туристов — посмотреть на «великий эксперимент». Русские ученые отправлялись в Германию с куда большей готовностью, причем не только из соображений материального характера. Берлин продолжал оставаться для них «воротами в мир», где можно было покупать книги и приборы, докладывать и публиковать результаты своих работ, обмениваться информацией и общаться с коллегами. Ставшие популярными недели советской науки в Германии открывал сам нарком просвещения Анатолий Луначарский, один из наиболее образованных и «светских» большевиков. Его жена, актриса Наталья Розенель блистала в берлинских салонах совершенно «буржуазными» туалетами, выступая в качестве «человеческого лица» новой власти: пиар есть пиар.

Крупным международным событием стало 200-летие Академии наук в 1925 году, которому советское правительство придало особое значение. «Празднование юбилея Академии наук СССР, — говорил 11 октября 1926 года заместитель наркома по иностранным делам Литвинов, принимая очередную делегацию немецких ученых во Всесоюзном обществе культурной связи с заграницей (ВОКС), — дало возможность убедиться в той симпатии, которой советская наука окружена в Германии, и том уважении, которым германская наука заслуженно пользуется в СССР. Мы рады констатировать, что взаимное понимание в области политической, хозяйственной и культурной все укрепляется и обогащается».

Месяцем раньше, в сентябре 1926 года, Общество содействия немецкой науке и Книжная палата СССР подписали договор об обмене печатными изданиями, что в ту пору было важнейшим способом обмена научной информацией на межгосударственном уровне. Обмен начался еще до подписания соглашения: в том же году Советский Союз получил из Европы 32 тыс. книг (более 11 тыс. из Германии) и отправил туда почти 30 тыс. книг (из них около 9 тыс. в Германию). В следующем году эти показатели выросли более чем в 10 раз! В 1926 году известное с дореволюционных времен издательство П. П. Сойкина в Ленинграде (тогда в СССР было временно разрешено существование частных издательств) выпустило перевод «Нового энциклопедического словаря» знаменитой мюнхенской фирмы «Брокгауз». Издание было осуществлено при участии германского посольства в Москве, за что глава фирмы Ф. Брокгауз лично благодарил посла графа Ранцау.

^{Академик Владимир Вернадский. 1911}

Гвоздем программы Недели советской науки 1927 года в Берлине стало присутствие на ней Владимира Ивановича Вернадского, одного из величайших ученых ХХ века. Определенный драматизм ситуации заключался в том, что Владимир Иванович, бывший деятель кадетской партии и заместитель министра народного просвещения Временного правительства, большую часть послереволюционных лет провел за границей. Он вернулся в СССР из Франции только в 1926 году по настоянию старого друга, академика-индолога Сергея Ольденбурга, занимавшего должность непременного секретаря Академии наук, и своего ученика, академика-геолога Александра Ферсмана, сработавшегося с новой властью. Вернадский считал своим долгом «перекинуть мост между старой русской культурой и пореволюционной», поэтому охотно представлял советскую науку за границей. При этом он, подобно многим ученым, пошедшим на сотрудничество с большевиками, долго не верил в прочность советской власти. В ней он окончательно убедился лишь во второй половине 1930-х годов, когда его больше не выпускали за границу. Добавлю, что его сын Георгий Вернадский в двадцатые годы был идеологом евразийства — идейно-политического течения, которое в эмиграции считалось просоветским, а в СССР антисоветским. Переехав в США, младший Вернадский стал всемирно известным специалистом по русской истории. «Вольные» письма к сыну, посылавшиеся во время заграничных командировок, были одной из немногих отдушин для Владимира Ивановича. Скончавшийся в начале 1945 года, академик Вернадский избежал репрессий, но многие его труды остались в столе и в полном объеме были опубликованы только в 1980–1990-е годы.

Сотрудничество велось в области не только точных и естественных, но и гуманитарных наук, хотя здесь оно с течением времени все сильнее окрашивалось в идеологические цвета. Частым гостем в Германии был создатель и первый директор (в 1921–1931 годах) Института Маркса — Энгельса Давид Рязанов, хорошо знавший иностранные языки и еще до Первой мировой войны работавший в Европе с архивами социал-демократов. Ветеран революционного движения и ортодоксальный марксист, Рязанов тем не менее не боялся поддерживать отношения даже с «открытыми врагами советской власти», если считал это нужным для дела, за что в 1931 году поплатился снятием со всех постов, изгнанием из партии и Академии наук, ссылкой, а затем и расстрелом. Как известно, для нашей страны двадцатые годы были временем подчинения гуманитарных наук, прежде всего истории, философии и психологии, диктату марксизма, нередко вульгаризированного и приспособленного к идеологическим нуждам текущего момента. Однако те представители немарксистской науки, кто открыто не выступал против советской власти, еще имели возможность печататься, читать лекции и даже выезжать за границу в командировки и на симпозиумы. Не были исключением и недели советской науки в Германии, хотя атмосфера на них постепенно менялась.

В нашем распоряжении есть один неожиданный и интересный источник. В описываемое время московский учитель с дореволюционным стажем Иван Шитц вел дневник, который позже переправил во Францию своему давнему знакомому — знаменитому историку и лингвисту Андрэ Мазону (в его архиве рукопись пролежала до 1991 года, пока не была опубликована в Париже на русском языке). Не любивший большевиков, но чуждый какой бы то ни было политической активности, Шитц был прилежным читателем газет и, судя по его записям, неплохо разбирался в происходившем. Его наблюдения и комментарии можно считать гласом народа, хотя народа образованного. Например, 13 июля 1928 года он записал:

^{«Международные отношения в эпоху империализма». Первый из вышедших томов}

«В Берлине проходит политико-рекламная „неделя русских историков“ (в России ее не позволили бы осуществить теперь). На этом почтенном съезде рядом с Платоновым, Любавским, Егоровым выступают Покровский[21] и какие-то еще молодые люди — марксисты. Понравился Покровский своим обещанием издать документы по мировой войне, причем он указал, что из документов будет видна вина не Германии, а России и ее союзников. Немцам, разумеется, эта мысль очень понравилась».

Надо сказать, что сарказм автора — старого московского интеллигента, который, несмотря на немецкую фамилию, так и не отвык от антигерманских мифов антантовской пропаганды образца 1914 года, — здесь неуместен. В 1920-е годы историки — отнюдь не только немецкие, но прежде всего американские — на основании документов доказали, что Германия как минимум не является единоличным виновником Первой мировой войны и вообще несет за нее ответственность едва ли не меньшую, чем остальные великие державы. Что касается упоминаемого в дневнике издания документов, то это многотомник «Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и Временного правительств», который начал выходить в 1931 году под формальным руководством Покровского. Без этих документов не может обойтись ни один серьезный исследователь. Жаль, что переиздание этого уникального собрания не догадались включить в Федеральную программу книгоиздания России.

«Международные отношения в эпоху империализма» стали еще одним примером успешного советско-германского научного сотрудничества. В июне 1930 года Общество по изучению Восточной Европы и берлинская фирма «Штейнингер» заключили договор с Государственным социально-экономическим издательством о переводе и выпуске всей серии. Тщательно выполненный и отредактированный немецкий перевод до сих пор служит надежным источником для иностранных ученых, не владеющих русским языком. Для ускорения работы книги доставлялись в Берлин в гранках. Приход нацистов к власти и ухудшение двусторонних отношений не помешали выполнению контракта: по иронии судьбы один том вышел только по-немецки, в 1942 году. Несколько книг так и остались в рукописи: работу советских издательств война нарушила гораздо раньше, а потом стало не до них.

С немецкой стороны душой проекта был профессор Берлинского университета Отто Хетч, зарекомендовавший себя в качестве ведущего россиеведа Германии еще до Первой мировой войны. В 1913 году он выпустил ставшую классической «Историю России» и основал Общество по изучению России (позднее — Восточной Европы). Консерватор и националист по своим личным симпатиям, Хетч не был ретроградом: выступал за модернизацию политических институтов и общественных отношений, за что недруги позднее называли его культур-большевиком. Он изучал эпоху «великих реформ» Александра II и экономические проекты С. Ю. Витте, в которых видел залог будущих успехов России. Еще одной причиной его русофильской ориентации современники считали неприязнь к полякам, у которых в описываемую эпоху в Германии действительно было мало друзей.

^{Профессор Отто Хетч}

Хетч никоим образом не боролся с монархией Гогенцоллернов, хотя в годы мировой войны его как русофила подозревали в «пораженчестве». После революции 1918 года он принял республику как совершившийся факт. По словам его биографа, герр профессор «удивительно несентиментально, быстро и решительно встал на почву парламентской демократии. Его отношение к монархии определялось холодным реализмом». В веймарскую эпоху Хетч успешно совмещал научную деятельность с политической, став депутатом рейхстага от Немецкой национальной народной партии. Сама по себе эта консервативная партия большим влиянием не обладала, поэтому была рада привлечь в свои ряды известного ученого, имя которого не сходило со страниц газет. В новом качестве Хетч продолжал выступать как последовательный сторонник партнерства с СССР, привлекая к этому делу как крайне правых, так и крайне левых, вплоть до коммунистических вожаков. С мнением признанного эксперта считались и те, и другие. По замечанию К. Шлегеля, «мы встречаем Отто Хетча везде и всюду, где в Берлине обсуждаются русско-немецкие дела».

Деятельность Хетча была многообразной и разносторонней: историк по профессии, он меньше всего был погружен в прошлое. С 1925 по 1934 год он издавал и редактировал журнал «Восточная Европа», который при небольшом тираже (в пределах 1000 экз.) пользовался поистине всемирной известностью — его читали ученые и дипломаты, финансисты и разведчики, военные и эстеты. Хетч был желанным гостем во всех германских министерствах и ведомствах, имевших хоть какое-то отношение к России, водил дружбу с крупнейшими предпринимателями страны и, конечно, принимал всех приезжавших в Берлин высокопоставленных советских гостей, от наркомов до академиков. Недели русских историков проходили во многом благодаря его энтузиазму. При этом профессор не переставал поддерживать дружеские отношения с интеллектуалами из числа русских эмигрантов.

С 1904 по 1934 год Хетч регулярно ездил в нашу страну в командировки: работал в архивах, в том числе над документами по истории Первой мировой войны, выступал с лекциями и докладами и просто часами бродил по Москве или Ленинграду. Приход нацистов к власти и резкое ухудшение двусторонних отношений положили конец его карьере: в 1935 году профессор Хетч был уволен из Берлинского университета и отстранен от руководства Обществом по изучению Восточной Европы и журналом «Восточная Европа». Академическое изучение России уступило место «разоблачению мирового иудо-коммунистического заговора», для чего требовалась не научная подготовка, а умение жонглировать цитатами из доктора Геббельса, рейхсляйтера Розенберга и, конечно, «обожаемого фюрера». Тем не менее в 1940 году Отто Хетч выпустил монографию о Екатерине Великой, дожил до конца войны (он умер 27 августа 1946 года в возрасте 70 лет) и даже успел подготовить программный доклад для конгресса немецких историков, состоявшегося в мае 1946 года. В это завещание, которое он по состоянию здоровья не смог зачитать лично, старый ученый вложил свои заветные мысли о восточноевропейской истории как части всемирной. «Россия должна изучаться, — утверждал он, — в соответствии с ее исторически и политически сложившейся индивидуальностью, отвечающей ее собственным внутренним законам и потребностям, ее собственной внутренней идее государственности и народности». Но сначала надо «убрать большую кучу идейного мусора, скопившегося в течение бесплодного и разрушительного периода, а также преодолеть, уничтожить, выбросить принципы недомыслия, высокомерия, враждебности». Что ж, к этим словам следует прислушаться и сегодня…

Сотрудничество Советской России и Веймарской Германии в области науки и техники в 1920-е годы наглядно отразило всю сложность двусторонних отношений, с их приливами и отливами. Трудностей было много, и возникали они как естественным, так и искусственным путем. В Москве над их преодолением честно работали германские дипломаты во главе с Гербертом фон Дирксеном и Густавом Хильгером. Не менее активную и разнообразную работу — и тоже ко взаимной выгоде — вело советское полпредство в Берлине, которым руководили Николай Крестинский и Лев Хинчук. Пришла пора подробнее рассказать о них.