Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935

Глава седьмая. «ЖЕЛАНИЕ ПОДДЕРЖИВАТЬ И РАЗВИВАТЬ ДРУЖЕСТВЕННОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО»: ДОГОВОР О ДРУЖБЕ, НЕНАПАДЕНИИ И НЕЙТРАЛИТЕТЕ

Политическое соглашение между СССР и Италией в середине 1920-х не состоялось, но вопрос остался в повестке дня. Семнадцатого декабря 1928 года Муссолини принял полпреда Дмитрия Курского и обменялся с ним мнениями о возможности такого соглашения. Разговор начал Курский: «Сославшись на то, что благоприятная обстановка для укрепления наших экономических связей ставит, естественно, передо мной как полпредом, а я не сомневаюсь (что) и перед правительством, вопрос о перспективах развития и наших политических взаимоотношений, я спросил, как представляет себе эти перспективы он, Муссолини». Ответ дуче в опубликованной записи беседы, которая была подготовлена к заседанию Политбюро, почему-то зачеркнут, но, слава богу, не вычеркнут из публикации. Вот его слова:

«Между Италией и Россией может быть заключен лишь одновременный экономический и политический договор. Теперь пактомания, пакты заключаются пачками, но обычный пактик ничего не даст ни Советскому Союзу, ни Италии. Заключение политического договора с Россией означает для Италии совершенно новую и решительную ориентировку на восток вместо прежней ориентировки на запад, означает разрыв политических и экономических связей с Англией, у которой Италия и теперь покупает 12 млн т угля, и с Францией».

Прервем цитату для необходимой исторической справки. Дипломатические отношения между Великобританией и СССР, установленные в начале 1924 года «рабочим» правительством Макдональда, после его падения складывались трудно, несмотря на то что нашу страну в Лондоне представляли лучшие — наиболее способные, образованные, опытные и наиболее буржуазные по манерам — дипломаты Леонид Красин и Христиан Раковский. Однако вернувшиеся к власти консерваторы при любом удобном и неудобном случае демонстрировали советской стороне свою неприязнь, в чем особенно преуспел министр иностранных дел Остин Чемберлен. Говорили, что король Георг V не мог простить большевикам убийства своего «возлюбленного кузена» Николая II. Правда, многие монархисты утверждали, что спасти его британский король как раз мог, но не захотел…

Так или иначе, многие влиятельные силы в Англии желали разрыва с Советами. Осенью 1924 года публикация в лондонской прессе «письма Зиновьева» — инструкций вождя Коминтерна местной компартии по активизации подрывной работы в армии и на флоте — сыграла, как считается, решающую роль в поражении лейбористов на парламентских выборах. Москва официально объявила о непричастности к этому сочинению, которое вскоре было изобличено как грубая подделка, но, как говорится, осадок остался. Консервативное правительство Стэнли Болдуина не ратифицировало общий и торговый договоры с СССР, подписанные 8 августа при Макдональде. Ответом Москвы стала открытая, хотя и неофициальная, со стороны профсоюзов и «общественных организаций», поддержка стачек английских горняков и транспортников в 1925–1926 годах. Двенадцатого мая 1927 года лондонская полиция ворвалась в офис акционерного общества «Аркос», учрежденного Советской Россией в 1920 году для ведения торговых операций. Обвиненные в ведении подрывной деятельности, сотрудники «Аркоса», не имевшие дипломатического иммунитета, были обысканы, документы конфискованы, помещения опечатаны. Наутро Москва заявила решительный протест, который поддержали английские профсоюзы и находившиеся в оппозиции лейбористы. Двадцать четвертого мая премьер заявил в Палате общин, что в офисе «Аркоса» были найдены доказательства шпионской и подрывной деятельности, которой руководило советское полпредство. Двадцать шестого мая правительство объявило о разрыве дипломатических отношений с СССР, которые были восстановлены только через два с лишним года, 3 октября 1929 года, когда у власти снова оказались лейбористы во главе с Макдональдом.

^{Бенито Муссолини в зените мировой славы}

«Договор с Россией, — продолжал дуче излагать Курскому свои соображения об общем и частном, — должен дать Италии продукты первой необходимости для нее: нефть, уголь и железо. К сырью ведут три пролива: Суэцкий канал, который находится под контролем Англии, Гибралтар, который тоже контролируется Англией, и, к счастью, третий пролив — Дарданельский, ключи к которому у Турции. Поэтому Италия заключила дружеский пакт с Турцией. Англия проявляет особую тревогу, боясь потерять наш угольный рынок. Со своим углем Англия не может сунуться ни во Францию, ни в Германию, ни в Польшу (эти страны богаты своим углем. — В. М.), ни тем более в Россию. Если она потеряет итальянский рынок, это означает для нее такой рост безработицы, который грозит социальным переворотом. Отказаться от нужного Италии угля в Англии и от поставок нефти и железа другими государствами Италия может, лишь полностью получив их от Советского Союза».

«Речь идет не о военной помощи со стороны России, — подчеркнул Муссолини, — а об экономической помощи. Тогда имеет смысл заключать политический договор с Советским Союзом, который означает договор о ненападении и нейтралитете и совместные политические выступления, поскольку о них будет договорено. Впадая в пафос, Муссолини далее говорит, что договор с нами означает все или ничего. Италия и Советский Союз, два государства, которым во всех других государствах противостоят вся буржуазная демократия, социалисты — парламентарии и реакционеры, особенно во Франции и Англии. „Настоящий союз с вами, — восклицает Муссолини, приподнимаясь с кресла, — произведет переворот всей международной политики, поведет к социальному перевороту в Англии и других странах“».

Что мог ответить полпред на эту тираду?

^{Полпред Дмитрий Курский у Горького в Сорренто. 1930}

«На это я ответил, — докладывал Курский в Москву, — что о его точке зрения на пакт с нами сообщу своему правительству, и спросил его, в какой форме он мыслит себе такой пакт. Муссолини ответил, что такой пакт может быть облечен в форму протокола. На мой вопрос, что такое соглашение должно было быть опубликовано, так как мы против тайных договоров, Муссолини ответил, что, конечно, протокол должен быть опубликован, но что он может иметь некоторые секретные пункты… Провожая затем меня, Муссолини еще раз повторяет: „С вами договор должен означать все или ничего“».

Что стояло за этими словами? Любовь дуче к эффектной фразе или нечто большее? Эффектные фразы и позы он действительно любил, но в данном случае был совершенно искренен, когда обрисовывал Курскому положение Италии. Как мы уже говорили, Англия была ее главным союзником в глобальном масштабе, но не упускала случая показать, кто в этом союзе главный. Самолюбивый диктатор, считавший себя вождем мирового масштаба, тяготился таким союзом, но понимал, что враждебность Франции и Англии при отсутствии партнеров аналогичного масштаба будет гибельна для его страны. В условиях открытой конфронтации между Москвой и Лондоном приходилось выбирать. Муссолини занял осторожную и дальновидную позицию, стараясь поддерживать хорошие отношения с обеими странами и, во всяком случае, не выступать открыто ни против одной из них. Хотя подписать Бессарабский протокол, о котором говорилось ранее, ему все-таки пришлось — под давлением Англии.

Прорыва в советско-итальянских отношениях тогда не произошло, но они, как мы могли убедиться выше, не ухудшились. Новые подвижки начались в 1932 году, через четыре года после беседы Курского с Муссолини, когда полпредом в Риме был назначен 58-летний Владимир Петрович Потемкин, один из лучших советских дипломатов. Замнаркома по иностранным делам Николай Крестинский охарактеризовал его в письме к Сталину как «осторожного и вдумчивого человека». Познакомимся с ним поближе.

^{Владимир Потемкин}

Владимир Петрович, бывший на девять лет старше Муссолини, родился в Твери в семье врача, потомственного дворянина. Окончил городскую гимназию, затем историко-филологический факультет Московского университета, специализируясь на гебраистике — изучении древнееврейской истории и культуры, однако ни один черносотенец не мог назвать его жидомасоном. Получив по окончании университета диплом первой степени (то, что сейчас называется красным), был «оставлен при кафедре всеобщей истории», т. е. в аспирантуре, по рекомендации знаменитых профессоров Виноградова и Герье. Написал магистерскую диссертацию об Ироде Великом и докторскую о древнееврейских пророках, позже опубликованную в еврейском русскоязычном журнале «Восход». Работал в школах Москвы и Екатеринослава, некоторое время жил в Твери, где, по некоторым данным, вступил в РСДРП (по другим — до революции в партиях не состоял). Много писал, печатался в марксистских и научно-популярных журналах, редактировал левую московскую газету «Курьер», читал лекции на самые разные темы, поскольку был не только эрудитом, но и отличным оратором. В «годы реакции», после разгрома первой волны революционного движения 1905–1907 годов, вернулся преподавать в среднюю школу, к которой прибавились Пречистенские и Бутырские рабочие курсы, продолжал лекционную работу в Обществе по распространению технических знаний (легальное пристанище социал-демократов), в Исторической комиссии и Педагогическом музее, объехав чуть ли не всю Европейскую Россию. Сразу после большевистской революции стал одним из организаторов реформы школьного образования, руководил проведением съездов учителей. В 1919 году вступил в РКП(б) и вскоре оказался на фронтах гражданской войны в качестве начальника политотдела Южного, затем Юго-Западного фронта, где познакомился со Сталиным. Некоторое время командовал частью особого назначения, руководил народным образованием в Одессе, а в 1922 году был отправлен за границу. За десять лет до назначения полпредом в Риме успел поработать в Красном Кресте и в репатриационных комиссиях (вроде тех, о которых я уже писал), был генеральным консулом в Турции и полпредом в Греции. Карьеры в расхожем понимании этого слова не сделал, но главные успехи и достижения были впереди.

На новом месте Владимир Петрович первые полгода входил в курс дела и для начала добился координации усилий полпредства и торгпредства, которые не только подчинялись разным наркоматам, но и, напомню, находились в разных городах: первое в Риме, второе в Милане, центре деловой жизни. «В комплексе итало-советских отношений, — писал он 30 ноября 1932 года своему непосредственному начальнику Крестинскому, курировавшему в Наркоминделе западное направление, — экономические проблемы играют первостепенную роль. Передача их в одностороннее ведение торгпредства легко может повести к ущерблению удельного веса и активности работы НКИД в Италии». «Ущербления» не произошло. Важнейшие события оказались связаны именно с Потемкиным.

Дата 28 мая 1933 года должна быть особо отмечена в истории советско-итальянских отношений. В этот день полпред, уезжавший в Женеву для встречи с Литвиновым, а затем на две недели в Москву для доклада Инстанции, нанес прощальный визит Муссолини, который снова по совместительству занимал пост министра иностранных дел (в 1929–1932 годах министерством руководил его молодой выдвиженец Дино Гранди). «Перед отъездом я счел своим долгом проститься с главой правительства, — начал Потемкин пространный, но очень информативный отчет. — Одновременно я желал бы сообщить ему, к каким выводам пришел я в результате своей полугодичной работы в Италии касательно существующих итало-советских отношений».

К каким же выводам пришел Владимир Петрович?

«Со стороны итальянского правительства проявляется искреннее желание поддерживать и развивать дружественное сотрудничество СССР и Италии. В качестве иллюстраций, подкрепляющих этот вывод, я могу отметить, во-первых, старания самого Муссолини и его послов в Берлине и в Москве содействовать восстановлению дружественных отношений Германии с СССР, во-вторых, заключение итало-советских торговых соглашений и, в-третьих, как яркий пример благожелательного отношения итальянского правительства к текущей работе полпредства в Италии, исключительно внимательный прием, оказанный военному и морскому атташе полпредства местными военными и гражданскими властями при последней служебной поездке обоих по северу Италии».

Остановимся, чтобы сделать некоторые пояснения. Ухудшение советско-германских отношений, вполне гармонично развивавшихся на протяжении 1920-х годов, произошло в 1932 году, когда новый канцлер Франц фон Папен взял курс на сворачивание военно-технического сотрудничества с СССР и на сближение с Великобританией и Францией. Приход к власти национал-социалистов во главе с Адольфом Гитлером, назначенным на пост канцлера 30 января 1933 года, вызвал многочисленные «эксцессы» по всей стране против коммунистов и социал-демократов, из-за которых в ряде случаев пострадали и советские граждане. Министр иностранных дел Константин фон Нейрат в Берлине и посол в Москве Герберт фон Дирксен просили проявить терпение и принять во внимание, что в стране идет «революция», но большинство советских дипломатов во главе с наркомом Литвиновым не хотели ни о чем слышать и по любому поводу подавали протесты, которые сопровождались оглушительной пропагандистской канонадой в печати. Подробностей участия итальянцев в смягчении напряженности между Германией и СССР мы не знаем, но следует отметить, что Муссолини в то время не только не был союзником Гитлера, но и смотрел на него со смешанным чувством превосходства и опасения.

Пакет торговых соглашений с Италией, включая секретные, был подписан в Риме 7 мая 1933 года после пятимесячных переговоров. Сообщая об этом Сталину, нарком внешней торговли Розенгольц оценил их как значительный успех. Что касается сотрудничества в военной области, о нем мы уже знаем.

Вслед за этим Потемкин, как часто делали советские дипломаты после общих успокоительных фраз, перешел к жалобам. Сначала он пожаловался Муссолини на нацистов, включая Гитлера, Папена, занявшего в новом правительстве пост вице-канцлера, и на главного партийного идеолога Розенберга, а затем на итальянскую прессу, включая газету самого дуче «Пополо д’Италия». По словам Потемкина, фашистские газеты констатировали отсутствие у итальянского правительства интереса к сотрудничеству с СССР и его нежелание привлекать Москву к решению европейских проблем: имелся в виду разработанный Муссолини проект пакта Италии, Франции, Великобритании и Германии для гарантирования стабильности в Западной Европе. Учитывая официозный характер изданий, полпред попросил объяснений: соответствует ли сказанное позиции правительства и лично премьера? Что ему следует сообщить в Москву?

«Муссолини ответил, что он весьма благодарен мне за оценку, данную итало-советским отношениям. Он всецело к ней присоединяется. Он считает лишь нужным добавить, что, по его мнению, нынешние итало-советские отношения являются не только дружественными, но и сердечными. Он очень благодарен и за то, что я откровенно сигнализирую ему о наличии некоторых „теней“ в итало-советских отношениях».

Как же быть с «тенями», значение которых, по мнению дуче, «не следует преувеличивать»? Во-первых, фашистская пресса не отражает позиции правительства. Советские дипломаты никак не могли поверить, но это правда: авторитарный режим Муссолини допускал определенную свободу мнений и даже критику правительства в рамках широкой фашистской парадигмы, в то время как при тоталитарных режимах критика могла исходить только от вождя и его паладинов, сверху вниз. Во-вторых, в отношении «пакта четырех» дуче признал свои «отцовские права» лишь на саму идею. «Пакт согласия и сотрудничества» был действительно подписан в Риме 15 июля 1933 года представителями Италии, Франции, Великобритании и Германии, но так и не вступил в силу из-за противоречий между его участниками.

Большой интерес представляет мнение фашистского диктатора о новых хозяевах Германии. «Не нужно преувеличивать влияние таких людей, как фон Папен и Розенберг, — заметил он. — Фон Папен больше принадлежит прошлой Германии, нежели Германии будущего. Что касается Розенберга, то это — ничтожество, теоретик в худшем смысле слова (интересное определение! — В. М.), притом натура импульсивная, у которой эмоция предшествует мысли. Он совершенно скомпрометировал себя своими нелепыми планами и сумасшедшей теорией превосходства германской расы над другими. У Муссолини имеются сведения, что Розенберг теряет последний кредит и в самой Германии. Гитлер держит его при себе только как старого своего соратника в память прежней борьбы. Но уже подумывает о том, чтобы отстранить этого маньяка от всякого участия в политической жизни». К сожалению, сведения оказались неверными.

^{Константин фон Нейрат}

«Возвращаясь к вопросу о германо-советских отношениях, Муссолини подтвердил, что нарушение Германией традиционной дружбы с СССР он считает безумием. Отказом от традиции Рапалло и Берлина[15] Германия лишь ослабила бы свое международное положение. Эту мысль Муссолини не перестает внушать своим берлинским друзьям». Кто эти друзья? Гитлер? Ничего подобного — они еще ни разу не встречались. Дуче имел в виду министра иностранных дел фон Нейрата, который с 1922 до 1930 года был послом в Риме. Отношения между аристократом и сыном кузнеца сложились не сразу, но сложились, потому что обоих волновали прежде всего государственные интересы. Это высокомерный щеголь Энтони Иден, занимавший в британском правительстве пост министра по делам Лиги Наций, несколько лет спустя презрительно сказал о Муссолини после неудачных переговоров: «Он не джентльмен». Дескать, что с ним говорить… Иден больше, чем кто-либо другой, испортил отношения между Лондоном и Римом и толкнул дуче в объятия фюрера. При первой встрече в 1934 году Гитлер произвел на Муссолини впечатление «ненормального», хотя и старался понравиться ему. Их трагический союз был еще впереди.

Главным в беседе стало предложение премьера заключить политический договор, почему этот день занимает особое место в истории двусторонних отношений. «Во-первых, такой договор содействовал бы консолидации международного мира. Во-вторых, он тверже оформил бы существующие дружественные отношения между Италией и СССР. В-третьих, наконец, и это Муссолини считает весьма существенным, договор мог бы устранить сомнения и опасения, вызываемые у СССР пактом четырех держав». На прощание он сказал полпреду: «Я буду ждать Вас с большим интересом. Я надеюсь, что Вы вернетесь сюда с хорошими вестями».

Седьмого июня, уже в Москве, Потемкин подготовил подробную запись беседы. Через два дня она была послана Сталину с пояснительной запиской Крестинского, который просил разрешения Политбюро на начало переговоров. Из Женевы Потемкин также привез письмо Литвинова, который считал, что самим выступать с инициативой не следует, но предложение следует принять и, не мешкая, предложить проект договора. Вместе с полпредом Крестинский подготовил текст и послал его на предварительное согласование наркому. Относительно того, кому поручить переговоры, разногласий не было — только Владимиру Петровичу. Тем более Муссолини сам предложил вести их в Риме.

Шестнадцатого июня 1933 года Потемкин подготовил для Сталина обобщающую записку, так что нам снова не обойтись без цитат. Этот документ характеризует не только состояние отношений между нашими странами, но и советскую дипломатию в ее лучших образцах. В первом поколении красных дипломатов было много бывших социал-демократических журналистов, писавших многословно, напыщенно и небрежно. Хороший аналитик и стилист, Владимир Петрович подошел к делу по-научному и изложил все необходимое четко и ясно.

«Мотивы итальянцев достаточно понятны. Кроме перманентно действующего фактора экономической и отчасти военной заинтересованности Италии в советских нефтепродуктах, угле, руде и некоторых видах сырья для ее промышленности, морского флота и авиации, в советских заказах для ее тяжелой индустрии, имеются и моменты политического порядка, побуждающие Италию несколько активизировать свои взаимоотношения с СССР. К этим моментам следует отнести:

1) сознание Италией своей изолированности в Европе перед лицом англо-французского „Согласия“;

2) напряженные отношения Италии с Францией и ее союзниками, особенно Югославией;

3) консолидация Малой Антанты[16];

4) слухи о переговорах Малой Антанты с СССР о заключении пакта;

5) франко-советское сближение;

6) боязнь австро-германского аншлюса, притязаний Германии на итальянский Тироль, усиления немецких позиций в Дунайской области и на Балканах;

7) ослабление итальянского влияния в Албании, Греции, Болгарии и Венгрии;

8) активизация французской политики в Турции.

Все это диктует Италии необходимость поддерживать и развивать с СССР дружественные отношения».

Владимир Петрович оказался прозорлив. Он понимал, что Гитлер будет требовать постатейной ревизии Версальского и других «мирных» договоров, желая вернуть Германии то, что у нее отобрали победители. Он понимал, что Франции не остается иного выхода, кроме нормализации отношений с СССР в качестве противовеса Германии, и что также поступит ее антигермански настроенный сателлит Чехословакия. Так и произошло с подписанием советско-французского и советско-чехословацкого договоров в мае 1935 года. Он понимал, что Югославия, руководство которой во главе с королем Александром было настроено резко антисоветски и поддерживало белую эмиграцию (дипломатических отношений между Москвой и Белградом в то время не было), не спешит рвать с Францией, поскольку имеет претензии к Италии, в том числе территориальные. Он понимал, что Советский Союз не смирится с потерей Бессарабии, а потому Румыния, тоже не имевшая с ним дипломатических отношений, будет хвататься за союз с Францией и Югославией. Наконец, он понимал, что режим Мустафы Кемаля в Турции всеми силами стремится проводить политику балансирования, поскольку в его руках находятся черноморские проливы, режим которых регулировался международными соглашениями.

На что, по мнению Потемкина, рассчитывал Муссолини, предлагая Москве пакт:

1) «доказать нам необоснованность подозрений относительно антисоветской тенденции его плана пакта четырех;

2) дать понять Франции и Малой Антанте, что нормализация наших взаимоотношений с ними отнюдь не влечет за собой охлаждение между СССР и Италией;

3) продемонстрировать свою независимость английскому правительству, чтобы понудить англичан более внимательно относиться к интересам Италии, не раз доказавшей свою готовность служить политическим целям Великобритании;

4) побудить национал-социалистическую Германию (обратим внимание: никакой „фашистской Германии“! — В. М.) бережнее относиться к СССР, без сотрудничества с которым этот партнер Италии рискует оказаться изолированным перед лицом французского международно-политического лагеря».

События показали, что Владимир Петрович был прав и на этот раз, в целом угадав расчеты дуче. Но прежде чем переходить к «положительному значению пакта с Италией для международной политики СССР», он счел необходимым особо рассмотреть «отношение Франции к итало-советскому пакту»: заключение союза с Парижем против Берлина было идеей Литвинова и его соратников, которую они настойчиво внушали Инстанции. Потемкин успокоил Сталина, что «у французов не будет основания отнестись к итало-советскому пакту с недовольством или тревогой». Здесь он ошибся — или лукавил, желая довести начатое дело до успешного завершения.

Что давал договор Советскому Союзу?

«Консолидация европейского мира. Дальнейшее упрочение отношений СССР с Италией, нормально развивающихся с 1924 года. Еще один успех советской системы двусторонних пактов. Новое доказательство того, как спешат в данный момент европейские державы опереться на СССР в своей международной политике. Все это будет учтено не только Францией, но и всеми прочими государствами, как несомненный политический актив, значительно повышающий удельный вес СССР. Наличие такого актива должно побудить эти государства не отставать друг от друга в деле установления нормальных отношений с СССР. Особую актуальность этот вывод может иметь в данный момент для стран Малой Антанты. Что касается Англии, то итало-советский пакт, поставленный в порядке дня в момент англо-советского конфликта, явится для нее отнюдь не плохим средством отрезвления».

В комментариях нуждается только последняя фраза. Восстановленные в 1929 году англо-советские отношения продолжали оставаться напряженными и все время омрачались какими-то инцидентами. Конкретно Потемкин имел в виду судебный процесс над инженерами работавшей в СССР британской фирмы «Метро-Виккерс», обвиненными в шпионаже, в апреле 1933 года. Он должен был сделать англичан сговорчивее в ходе торговых переговоров после того, как Лондон 16 октября 1932 года разорвал англо-советское торговое соглашение 1930 года.

Потемкин сделал следующие выводы:

1) «оснований отклонять предложение, сделанное нам Муссолини, не имеется;

2) тактически целесообразно предложить итальянцам наш проект пакта, подчеркнув при этом, что мы тем самым отвечаем на проявленную со стороны Муссолини инициативу;

3) французов следует информировать о начатых политических переговорах с итальянцами таким образом, чтобы они не могли воспользоваться этой акцией для умаления престижа независимости внешней политики СССР или для того, чтобы поссорить итальянцев с нами».

Люди, путающиеся в мыслях и не умеющие обращаться со словами, о простом пишут сложно и путано. Люди, четко мыслящие и владеющие словом, даже о сложном пишут ясно и понятно. Меморандум Потемкина, поддержанный Крестинским и Литвиновым, возымел действие. Девятнадцатого июня Сталин запиской к председателю Совнаркома Вячеславу Молотову и своему «заместителю по партии» Лазарю Кагановичу распорядился «немедля дать согласие Муссолини и представить ему наш проект пакта ненападения, поручив ведение переговоров т. Потемкину». В тот же день это было оформлено решением Политбюро, и работа закипела.

Первого июля Инстанция одобрила «проект договора с Италией о ненападении и нейтралитете». В статье первой стороны обещали друг другу «не прибегать ни в коем случае против нее ни отдельно, ни совместно с одной или несколькими третьими державами ни к войне, ни к какому-либо нападению на суше, на море или в воздухе и уважать неприкосновенность территорий, находящихся под ее суверенитетом». Статья вторая содержала обязательство соблюдать нейтралитет, если другая сторона «явится предметом нападения со стороны одной или нескольких третьих держав». Статья третья перекликалась с первой, но в отношении «мероприятий, направленных против экономических или финансовых интересов» другой стороны. Статья четвертая предписывала сторонам «противодействовать всеми доступными мерами» использованию международных организаций и соглашений, членами которых они являются, «во вред политическим и экономическим интересам» партнера. Статья пятая определяла, что договор не имеет конкретного срока действия и остается в силе в течение года после того, как одна из сторон известит другую о намерении расторгнуть его, но не менее, чем в течение пяти лет. Если перевести с дипломатического языка на практический, это был договор о ненападении и нейтралитете, в том числе в сфере экономики. Статья четвертая имела в виду Лигу Наций, в которую СССР на тот момент еще не вступил.

Одиннадцатого июля 1933 года Потемкин сообщил в Политбюро предварительное мнение Муссолини о проекте. Премьер отметил «негативный» характер статьи третьей и предложил «дополнить ее положительным указанием на обоюдное содействие сторон развитию экономического сотрудничества», но после разъяснений полпреда о ее связи со статьей первой более к своему предложению не возвращался. Интересно, что дуче особо отметил статью четвертую. Как в воду глядел: всего через год СССР стал членом Лиги Наций, а еще через год поддержал ее экономические санкции против Италии в связи с войной в Эфиопии.

Восьмого августа полпред получил от заместителя министра иностранных дел Фульвио Сувича, старшего карьерного дипломата МИД, итальянский проект договора, в котором было уже семь статей. Статья первая осталась без изменений. Статью вторую предложили дополнить положением о том, что, если один из партнеров нападет на третью страну, другой может расторгнуть договор без предупреждения. Третья статья конкретизировала взаимное «экономическое ненападение» в сфере экспорта, импорта, кредита, в том числе в рамках международных соглашений. Статья четвертая, перекликаясь с проектами начала 1920-х годов, предусматривала обязательство «не входить ни в какое соглашение политического или экономического порядка и ни в какие комбинации, направленные против другой стороны», что заменило статью четвертую советского проекта. Статья пятая содержала важное положение о том, что статьи первая и вторая «не могут никаким образом ограничить или изменить права и обязанности, вытекающие для каждой из сторон из соглашений, заключенных ею ранее вступления в силу настоящего договора». Статья шестая говорила о передаче на «согласительную процедуру» проблем, которые не могут быть улажены «общим дипломатическим путем» (такая процедура обычно регулировалась отдельным документом). Статья седьмая — о сроке действия договора — повторяла советский проект.

^{Фульвио Сувич}

Что можно сказать по существу итальянских предложений?

Девятого августа Потемкин, отметив, что в них «отсутствует тенденция к далеко идущим обязательствам» и присутствует «равнение» на договоры СССР с другими странами, деликатно телеграфировал в Политбюро, что, по его мнению, «возможность подписания пакта имеется полная». То есть предложил принять итальянский проект. В тот же день свои соображения Сталину и Молотову представил Крестинский, который отнесся к тексту более въедливо. Во-первых, замнаркома предложил выбросить из преамбулы определение «прямое или косвенное» к словам «невмешательство в обоюдные внутренние дела», откровенно пояснив: «Если бы мы согласились на включение этих слов, то итальянцы потом могли бы утверждать, что мы приняли на себя ответственность за деятельность Коминтерна». А от Коминтерна в советской внешней политике было никуда не деться. Во-вторых, он предложил дополнить статью пятую фразой: «Каждая из сторон заявляет настоящим, что она не связана никаким соглашением, налагающим на нее обязательство участвовать в нападении, предпринятом третьим государством». Снова боязнь «капиталистического окружения»! Десятого августа Политбюро одобрило проект Крестинского.

Договор о дружбе (вставить это слово предложили итальянцы), ненападении и нейтралитете между СССР и Италией был подписан Муссолини и Потемкиным 2 сентября 1933 года в Риме. Окончательный текст соответствовал проекту Сувича с поправками Крестинского, только к «вмешательству во внутренние дела» все-таки добавили слово «всякому». Двадцать шестого сентября Совнарком с санкции Политбюро утвердил договор. Седьмого октября его ратифицировал ЦИК СССР, 19 октября — король Италии. Обмен ратификационными грамотами состоялся в Москве 15 декабря того же года.

Примерно в это время — точной даты мы не знаем — Муссолини подарил Потемкину свою фотографию с дружеской дарственной надписью. Она долгое время стояла на столе у Владимира Петровича, по крайней мере, пока он был полпредом в Риме, а затем, с конца 1934 года, в Париже. Интересно, где эта реликвия сейчас?

Итальянская печать встретила договор положительно, за исключением некоторых фашистских и католических изданий. Муссолини пошел на заключение договора с СССР, несмотря на прямое противодействие Ватикана. Итальянский посол при Святом престоле прямо заявил, что кампания, развернутая на страницах папского официоза «Оссерваторе романо» против религиозной политики СССР и заключения торговых соглашений с ним, представляется правительству неуместной. Но позиция Ватикана осталась непримиримой.

Дипломатическая практика того времени формально допускала подписание договора послом, который неслучайно называется чрезвычайным и полномочным, хотя подпись под ним министра иностранных дел и тем более главы правительства придавала ему больший вес в масштабе мировой политики. «Во время летних переговоров о пакте о ненападении, — писал нарком Литвинов Сталину 17 октября 1933 года, — итальянцы намекали на желательность моего личного приезда в Италию для подписания с Муссолини пакта. Они, однако, на этом не настаивали, но несколько раз высказывали надежду, что после подписания пакта я встречусь с Муссолини в Италии. К этой теме итальянцы за последнее время несколько раз возвращались».

Работа главы внешнеполитического ведомства в том и заключается, чтобы время от времени выезжать за границу для встреч со своими коллегами, а также главами государств и правительств. Советские руководители, как мы знаем, очень болезненно относились ко всему, что связано с их престижем на международной арене, а потому ни на что сразу не соглашались и предпочитали, чтобы их уговаривали. Некоторые иностранные аналитики видели в этом проявление комплекса неполноценности, стремление доказать, что СССР — такое же государство, как и все остальные (советским людям внушалось, что оно — лучше всех остальных). Именно поэтому Москва, добиваясь приема в Лигу Наций, отказывалась просить об этом. Просить, по мысли Сталина и Литвинова, должна была сама Лига. Буржуи оказались сговорчивыми и попросили, но тоже под гарантию, что Москва не откажется.

«Итальянцы понимают, — пояснял Литвинов генсеку, — что из Москвы специально в Италию я ездить не буду (! — В. М.), но ожидают, что в случае моей поездки за границу, в частности в Женеву (штаб-квартира Лиги Наций, с которой СССР сотрудничал, даже не будучи ее членом. — В. М.), я заеду в Италию. Они давали понять, что Муссолини не настаивал бы на моем приезде в Рим и что он сам готов был бы выехать мне навстречу в Милан или в другой итальянский город. Таким образом, пока я сижу в Москве, вопрос о посещении Италии не встает». Что стояло за этой, мягко говоря, не слишком дипломатичной позицией? То, что «у советских собственная гордость»? Недооценка важности партнерства с Италией? Непонимание значения личных контактов?

Вот что писал по этому поводу сам Максим Максимович: «Для нас встреча с Муссолини в данное время большого политического интереса не представляет. Мы недавно заключили пакт с Италией, и вряд ли нужна поэтому уже новая демонстрация дружественных отношений с Италией. Вопрос, однако, приходится решать с точки зрения впечатления, которое произведет в Италии отказ от встречи с Муссолини. Приходится думать, что Муссолини, несомненно, будет брюскирован (по-русски: оскорблен. — В. М.), если я буду проезжать через Италию, уклонившись от встречи с ним, или же буду искать обходных путей, избегая прямого итальянского маршрута. Так как вреда от встречи во всяком случае не будет, то я полагаю, что можно было бы, при подходящем случае, удовлетворить пожелание Муссолини».

Заместитель Литвинова Крестинский 9 ноября того же года снова разъяснял Сталину целесообразность встречи с Муссолини, когда Максим Максимович будет возвращаться из Соединенных Штатов, правительство которых наконец-то признало большевиков. По дороге туда нарком отказался от заезда в Турцию, считавшуюся почти союзником СССР, а потому не поехал и в Италию. Но из Берлина написал Крестинскому: «Я лично думаю, что уклоняться от встречи мне не следует. Не надо задевать Муссолини. Италия будет играть теперь в международной жизни все более и более растущую роль. У меня крепнет убеждение, что с Германией отношения не наладятся. Тем более необходимо дружить с Италией». На сей раз Инстанция сработала оперативно и уже на следующий день постановила «признать целесообразным, чтобы т. Литвинов возвращался из Америки на итальянском пароходе через Италию и повидался при проезде с Муссолини».

Встреча наркома и премьера состоялась в Риме 2 декабря 1933 го-да. Большого практического значения она действительно не имела, но перед всем миром подчеркнула значение недавно заключенного договора. Любопытное свидетельство о ней оставил художник-карикатурист Борис Ефимов: «Я был в группе посольских работников и журналистов, сопровождавших Потемкина в правительственную резиденцию палаццо Венеция, где произошла официальная встреча Литвинова с главой итальянского правительства, и не мог не обратить внимания на любопытный характер этой встречи. Я догадывался, что для Литвинова, находившегося в этот момент, после его огромного дипломатического успеха (встреча с президентом Франклином Рузвельтом и установление дипломатических отношений с США. — В. М.), можно сказать без преувеличения, в центре общественного внимания, фигура Муссолини с его дешевой, провинциальной помпой не имела большого значения, и Максим Максимович отнюдь не спешил к нему навстречу с официальным приветствием. Фашистского дуче, как мне показалось, это несколько задело, и он тоже не торопился приветствовать именитого гостя. И как-то так получилось, что массивная, спокойная, уверенная в себе фигура Литвинова как бы случайно и непринужденно сблизилась в центре зала, среди многочисленных гостей, с подчеркнуто напыщенным фашистским диктатором». По воспоминаниям современников, Максим Максимович не отличался изысканными манерами, но не подвела ли память художника, нарисовавшего столько карикатур на итальянского диктатора — до и особенно после описываемых событий?

От визита Литвинова в Рим и его беседы с Муссолини некоторые ожидали «потепления» между Москвой и Ватиканом, но оно не наступило. После встречи в палаццо Венеция полпредство сообщило журналистам, что положение верующих в СССР, волновавшее Святой престол (преимущественно в отношении католиков), на ней не обсуждалось. Установление дипломатических отношений между СССР и США произвело большое — и притом неприятное — впечатление на Пия XI и его статс-секретариат (внешнеполитическое ведомство Ватикана). «Папа не собирается следовать примеру других; возможно, Ватикан останется единственной державой, отказывающейся признать Москву», — сообщал своему начальству в Париж французский посол при Святом престоле Шарль-Ру.

Договор, подкрепленный встречей Муссолини с Литвиновым и каждодневными усилиями Потемкина, дал хороший импульс двусторонним отношениям если не дружбы, то, во всяком случае, продуктивного сотрудничества: 1934 год и первая половина 1935 года прошли без особых событий, но и без конфликтов. Пятнадцатого июня 1935 года был подписан очередной пакет двусторонних экономических соглашений. Новый полпред, 42-летний Борис Ефимович Штейн, назначенный на эту должность решением Политбюро от 2 ноября 1934 года, сумел найти общий язык и с дуче, и с дипломатами. Все шло благополучно, пока Муссолини не начал колониальную войну в Абиссинии, как тогда называлась Эфиопия. Она положила конец золотому веку отношений между Москвой и Римом.

В конфликт, не имеющий прямого отношения к нашей теме, вмешалась Лига Наций, в которой Советский Союз был не просто одним из членов, но постоянным членом Совета — аналога нынешнего Совета Безопасности ООН. Устав Лиги, принятый в 1919 году на Парижской мирной конференции и составивший первые статьи Версальского договора, предусматривал экономические и политические санкции против страны, признанной агрессором. На строгом применении санкций против Италии настаивала Англия, отношения которой с режимом Муссолини сильно испортились и которая вовсе не хотела усиления его позиций на Африканском континенте. Франция склонялась к компромиссу, но не выступила против Лондона. Литвинов, придававший Лиге Наций большее значение, чем отношениям с Италией, уговорил Сталина быть «как все» и присоединиться к санкциям, не выступая их инициатором. Тем более осуждение колониальных войн всегд а входило в советский идеологический канон.

Семнадцатого октября 1935 года Совнарком принял постановление «О применении финансовых санкций против Италии», впрочем, не подлежавшее оглашению. Оно запрещало предоставление итальянскому правительству, физическим и юридическим лицам займов и торговых кредитов в любой форме. Через неделю Политбюро утвердило «Список предметов, запрещенных к вывозу в Италию и транзиту на Италию», который включал различные виды оружия и военной техники. Оба в полной мере соответствовали решениям Лиги Наций. Поскольку советско-итальянское экономическое сотрудничество шло полным ходом, нарком внешней торговли Розенгольц попросил Сталина не распространять указанные запреты на «товары, полностью или частично оплаченные», и, соглашаясь временно отказаться от итальянского импорта, сделать исключение для стратегически важных заказов. В таком же положении оказались и некоторые другие страны.

Пятнадцатого ноября Розенгольц снова писал генсеку, что «наши представители в своих выступлениях в Лиге Наций несколько чрезмерно перестарались, стремясь занять наиболее агрессивную и лидерствующую позицию в применении санкций против Италии». Прежде всего это относилось к Литвинову как главному проповеднику «коллективной безопасности». На санкции Муссолини ответил контрмерами экономического характера, а затем принял решение о выходе из Лиги Наций и сближении с нацистской Германией. Дружба с нашей страной кончилась, хотя торговля еще продолжалась, а санкции были отменены «строго секретным» постановлением Инстанции 10 июля 1936 года. Но всего через восемь дней началась гражданская война в Испании, в ходе которой Советский Союз открыто поддержал республиканское правительство, а Италия и Германия — мятежного генерала Франсиско Франко.

Шестого ноября 1937 года Италия формально присоединилась к Антикоминтерновскому пакту Германии и Японии: Муссолини сделал Сталину «подарок» на 20-летие Октябрьской революции. Наркоминдел посоветовал оставить это событие без внимания, но генсек велел «спокойно заявить итальянскому правительству, что заключение соглашения с Японией является недружелюбным актом против СССР». Литвинов в записке Сталину поднял вопрос, не стоит ли денонсировать пакт 1933 года, но сам ответил, что не стоит. Договор остался в силе и помог достроить лидер «Ташкент» и крейсер «Киров». Его нарушила Италия, присоединившись к нападению Третьего рейха на нашу страну 22 июня 1941 года. Но это уже совсем другая история.