Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935

Глава пятая. «ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ НАШИХ ОБОРОННЫХ МОРСКИХ ЗАКАЗОВ»: ИТАЛИЯ И КРАСНЫЙ ФЛОТ

В начале 1992 года в нашей стране вышла нашумевшая книга под громким, но неверным названием «Фашистский меч ковался в СССР». Она включала интереснейшие документы о военно-техническом сотрудничестве СССР и Германии в 1920-е и в начале 1930-х годов — до прихода Гитлера к власти! — но дело не только в этом. «Фашистским мечом» еще можно было бы назвать итальянское вооружение, произведенное в СССР. Однако получилось наоборот: фашистская Италия стала важным партнером Рабоче-крестьянского Красного флота. История их сотрудничества еще не написана, но документы помогут нам разобраться в событиях.

^{Сторожевой корабль «Воровский». 1920}

Первый советский военный корабль, вошедший в территориальные воды Италии 8 августа 1924 года, символически назывался «Воровский» — в честь дипломата, много сделавшего для восстановления отношений между нашими странами. «На итальянцев произвели хорошее впечатление, — пишет историк флота Д. Ю. Литинский, — морская выучка команды, мастерство командира, отказавшегося от услуг лоцманов при заходе в порт Неаполь, а также достойное поведение советских моряков на берегу». Сказанное приобретает особое значение, если вспомнить о двух важных обстоятельствах. Во-первых, сторожевой корабль «Воровский» совершал переход из Архангельска во Владивосток, что было важно для возрождения военно-морской службы на Дальнем Востоке: Советская Россия располагала там только сторожевым кораблем «Красный вымпел», канонеркой «Красный Октябрь» и двумя старыми миноносцами «Лазо» и «Потапенко». Во-вторых, командир «Воровского» — 58-летний Андрей Семенович Максимов — был одним из, кажется, двух царских адмиралов, поступивших на службу к большевикам и умерших своей смертью (еще несколько перешедших на сторону красных были ими же расстреляны).

^{«Адмирал революции» Андрей Максимов}

За плечами вице-адмирала Максимова было разное — от многолетней беспорочной службы Царю и Отечеству до развала Балтийского флота при Временном правительстве. Командующим флотом «адмирала революции» Максимова выбрали матросы, которые только что зверски убили его предшественника — золотопогонного адмирала Адриана Непенина. Через три месяца Максимов сдал командование, некоторое время служил начальником Морского штаба, а затем одним из первых поддержал большевиков. В 1920–1921 годах он командовал Черноморским флотом, точнее, тем, что от него осталось. После этого должность командира сторожевого корабля, официально именовавшегося посыльным судном, могла показаться бывшему вице-адмиралу (тогда в Советской России все адмиралы были «бывшими») насмешкой судьбы. Однако он в полной мере понимал значение предпринятого перехода — первого дальнего плавания советского корабля вокруг Европы и Азии. В том числе международное, поскольку «Воровский» заходил не только в Неаполь, но также в Плимут, Порт-Саид, Аден, Коломбо, Сингапур и Гонконг. На его борту была группа слушателей Штурманских классов, включая будущих знаменитых адмиралов Ивана Юмашева и Юрия Пантелеева. Со своей задачей Максимов справился и по возвращении был назначен «для особых поручений при командующем Морскими силами» (еще одно название Красного флота). Для бывшего слесаря Вячеслава Зофа, занимавшего пост командующего, такой помощник был, конечно, нелишним.

Заход «Воровского» в Неаполь положил начало обмену визитами. Двадцать пятого июня 1925 года в Ленинград прибыли итальянские эсминцы «Пантера», «Тигре» и «Леоне». Морской атташе итальянского посольства в Москве Миралья особо отметил, что при подготовке визита «встретил нужное содействие в наркомате по военным и морским делам». В октябре того же года эсминцы Морских сил Черного моря, как тогда назывался Черноморский флот, «Незаможный»[10] и «Петровский» посетили Неаполь, а делегация их команд побывала у Горького в Сорренто. В 1929 году в Одессе появились итальянские эсминцы «Палестро» и «Калатафими», служившие плавучими базами эскадрильи гидросамолетов «Савойя-Маркетти S-55», которые посетили черноморскую жемчужину с визитом дружбы. Перелетом руководил любимец Муссолини, вице-министр авиации Итало Бальбо, один из организаторов фашистского Марша на Рим в 1922 году. На посту министра авиации он в сентябре того же года сменил самого дуче.

В сентябре 1929 года эсминцы «Фрунзе» и «Незаможник» (бывший «Незаможный») снова были в Неаполе. В январе 1930 года в Неаполь и Кальяри (база ВМФ Италии на острове Сардиния) заходили линейный корабль «Парижская коммуна» и крейсер «Профинтерн», совершавшие переход с Балтики на Черное море. Переходом командовал царский капитан второго ранга Лев Галлер, командующий бригадой линкоров Балтийского моря, будущий адмирал, начальник Главного морского штаба и жертва сталинского террора. Советских моряков встретили очень дружески, и они не ударили в грязь лицом. Корреспондент «Красной звезды» сообщал из Неаполя: «Начальник водной полиции пришел к нашему командованию с визитом и сообщил, что его люди без работы, так как наши моряки отлично гуляют и не было никаких случаев скандала или недоразумений». Посетивший «Парижскую коммуну» мэр Неаполя ди Бовино разрешил советским гостям бесплатно посещать все музеи города. Побывал на корабле и Максим Горький. «Исходил линкор вдоль и поперек, — пишет его биограф Л. П. Быковцева. — Осматривал, удивлялся, восторгался. Мощной техникой и чистотой. Профессиональной выучкой и дисциплиной». Потом написал очерк «Советская эскадра в Италии» для журнала «Наши достижения», в благодарность за который моряки уже из Севастополя послали ему «горячий краснофлотский привет».

Визиты положили начало регулярным контактам по военно-дипломатической линии, которые наложились на успешно развивавшееся экономическое сотрудничество. Второго августа 1930 года в Риме председатель Центросоюза СССР[11] Исидор Любимов, министр финансов Антонио Москони и министр корпораций Джузеппе Боттаи подписали двустороннее соглашение о торговле и платежах. СССР покупал в Италии товары на общую сумму в 200 млн лир, включая «суда и полное судовое снабжение» на 50 млн лир и «самолеты, авиационные моторы и авиаимущество» на 30 млн лир. В апреле того же года итальянцы предложили нашей стране кредит на 100 млн лир для закупки своих товаров, что отвечало интересам обеих сторон. Заместитель наркома внешней и внутренней торговли Лев Хинчук писал в Политбюро, что «эта кредитная акция, по-видимому, является результатом политических разногласий между итальянским и французским правительствами и желания Италии оттянуть наши заказы из Франции». «Политически мы заинтересованы в использовании этой конъюнктуры, — сделал вывод опытный экономист Хинчук. — Предоставление же нам долгосрочного кредита в Италии будет иметь известное значение в усилении наших кредитных позиций в Европе». Политбюро идею одобрило, и переговоры начались. Подписанное Любимовым соглашение воодушевило Москву. В наркоматах и Совнаркоме закипела работа по подготовке новых предложений по расширению торговли с Италией.

При подготовке договора советская сторона получила согласие на ознакомление с итальянской военной промышленностью. Морской министр адмирал Джузеппе Сириани сказал Любимову, что может «поделиться имеющимися в Италии большими достижениями в области машиностроения, подводных лодок, морской артиллерии и артиллерийской стрельбы». Он был готов разрешить советским специалистам «посетить любые заводы, верфи и ознакомиться с полным их устройством и оборудованием». Ответ на любезное предложение не заставил себя ждать. Уже 15 августа комиссия под председательством начальника Морских сил РККА Ромуальда Муклевича определила объекты заказов в Италии. Двадцать шестого августа Муклевич доложил наркому по военным и морским делам Клименту Ворошилову, отдыхавшему в Сочи, что заказы могут быть размещены на самолеты, моторы, торпеды и зенитные орудия. В резолюции нарком написал: «Можно пока исходить из намеченных объектов с тем, чтобы сейчас же послать квалифицированную техническую комиссию в Италию с задачей ознакомиться с достижениями в Морфлоте (техника), после чего список объектов можно будет пополнить».

Реввоенсовет — высший орган управления обороной, который тоже возглавлял Ворошилов, — поставил перед комиссией следующие задачи: «1. Изучение техники итальянского флота, военного судостроения и производства морского оружия в Италии для определения возможности размещения наших заказов и получения итальянской технической помощи. 2. Ознакомление с оперативно-тактическим искусством и организацией флота Италии для использования его опыта и достижений в строительстве Морских сил СССР». В более подробной инструкции говорилось: «Главное внимание сосредоточить на оружии и в особенности на торпедах, аэроартиллерии (зенитных орудиях. — В. М.), минно-позиционных средствах и (средствах) береговой обороны… Вашей задачей должно быть также привлечение итальянской технической помощи, прежде всего в производстве торпед и артиллерии».

Инструкция была адресована руководителю комиссии — 38-летнему Александру Кузьмичу Сивкову. Он родился в Кронштадте, в дворянской семье, в 1913 году окончил Морское инженерное училище и с этого времени служил на флоте. Революцию принял, но в гражданскую войну не «комиссарил», а был флагманским механиком Припятской и Днепровской флотилий. В партию большевиков вступил только в 1920 году. Окончил Военно-морскую академию, служил на командных и на штабных должностях. Пятнадцатого июня 1930 года Александр Кузьмич был назначен начальником Технического управления Военно-морских сил РККА (в современной терминологии — Управление кораблестроения). Поездка в Италию стала его дебютом в новом качестве.

В начале сентября 1930 года комиссия, в состав которой вошли высококвалифицированные ученые-практики, включая будущего академика Акселя Берга, собралась в Москве и начала готовиться к поездке. Специалисты изучили все находившиеся в их распоряжении материалы — надо полагать, не только из открытой печати — об итальянском флоте и военной промышленности, определили конкретные объекты, подготовили списки вопросов по темам. Это облегчило работу не только им, но и принимающей стороне, которая получала четко сформулированные вопросы, просьбы и требования. Добавить к намеченному в Москве пришлось совсем немного.

Двадцать третьего сентября комиссия прибыла в Рим. В тот же день Сивков встретился с полпредом Дмитрием Курским, который в 1927 году сменил в Риме лидера оппозиции Льва Каменева (Сталин отправил его сначала за границу, потом в ссылку). После беседы Александр Кузьмич записал в служебном дневнике: «Полпред говорил об очень хорошем приеме, который ожидает нас. Рассказывал о том, что это делается в пику англичанам и американцам. Он совершенно справедливо указал на то, что итальянцы допускают, и он не видит в этом невозможное, оперативно-тактическое взаимодействие с Красным флотом». Это звучало многообещающе.

^{«Техник и тактик» Александр Сивков}

В 10 часов утра 27 сентября Сивкова принял морской министр Сириани. Историк Д. Ю. Литинский попытался воссоздать не только содержание, но и атмосферу этой важной встречи:

«Офицер пригласил посетителя в кабинет министра, предупредительно распахнув дверь. Министр поднялся из-за стола, вышел навстречу. После взаимных приветствий, предложив вошедшему сесть, спросил:

— Какова Ваша специальность?

— По образованию я инженер, но был в строю и командовал линейным кораблем.

Ответ произвел хорошее впечатление. Министр и присутствовавший при разговоре офицер оживились:

— Таким образом, Вы — и техник, и тактик. Итак, синьор тактик, чем могу быть полезен?

Удачный каламбур окончательно привел Министра в отличное расположение духа. Последний вопрос был задан исключительно из вежливости — хозяин кабинета прекрасно знал, что интересует его гостя. Поэтому, не дожидаясь ответа, он произнес:

— Вам будет показано все, что возможно.

^{Джузеппе Сириани}

Взгляд министра поднялся на офицера в штатском с фашистским значком на лацкане прекрасно сшитого темно-серого пиджака:

— Перриконе, пригласите начальников управлений.

Снова обращаясь к гостю, министр уже сугубо деловым тоном сказал:

— Соблаговолите взглянуть на план первого осмотра».

Сириани пояснил, что количество объектов осмотра может быть увеличено, если гость попросит его об этом прямой телеграммой. Сивков и далее общался с министром напрямую, что существенно облегчило работу комиссии.

Советской делегации был оказан исключительно теплый прием — и официальный, и неофициальный. «Работа нашей морской комиссии проходит в условиях исключительной предупредительности со стороны Морского министерства», — сообщал Курский первому заместителю наркома по иностранным делам Николаю Крестинскому. Итогом стала реализация заказов почти на 140 млн лир. Центральная и даже местная печать подробно освещала ее работу — разумеется, в пределах допустимой гласности.

За два месяца — с 23 сентября по 25 ноября 1930 года — советские специалисты совершили четыре поездки по стране, посетив 13 городов, 37 заводов и 22 боевых корабля, включая 9 подводных лодок. Список городов, которые посетила комиссия Сивкова, похож на путеводитель, буклет туристической фирмы или на книгу по истории искусства. Однако Флоренция и Неаполь интересовали их как центры минного и торпедного производства, Генуя и Триест как центры судостроительной промышленности, Венеция как крупнейший арсенал, Ливорно как центр обучения командного состава флота. Гостей принимали на высшем уровне. Например, во время осмотра опытового бассейна Морского министерства в Риме 29 сентября объяснения давал сам генерал-инспектор морских инженеров сенатор Рота. На многих боевых кораблях комиссию лично встречали командиры. Четвертого октября Сивков и Берг даже приняли участие в учебной атаке торпедных катеров, которая, по их мнению, прошла неудачно.

В подробном отчете Ворошилову Александр Кузьмич среди прочего сообщал: «Нам были показаны детальные чертежи антенной мины, дано секретное описание приборов центральной наводки артиллерии, показаны аэроустановки. В министерстве нам были также показаны подлинные договоры на поставку торпед и сообщены цены, которые платит министерство». Во время осмотров советские специалисты не только могли делать любые записи, но и просили сопровождающих итальянцев рисовать в их служебных блокнотах необходимые схемы. Те не отказывали. Откровенность хозяев-буржуев перед красными действительно не знала аналогов.

В беседе с Сириани 8 ноября Сивков поинтересовался перспективами заказа и покупки в Италии военных кораблей. Министр ответил, что продажа готовых или полуготовых кораблей — именно это интересовало гостя в первую очередь — запрещена Вашингтонским договором об ограничении морских вооружений 1922 года, причем инициатором соответствующей статьи была Италия, опасавшаяся быстрого вооружения малых государств. Что касается заказа кораблей, с этим препятствий не будет, пояснил министр. Так началась история лидера «Ташкент» и легкого крейсера «Киров».

Демонстрируя максимально возможную открытость в сфере техники, итальянцы были куда более осторожны в вопросах военного искусства. Посещение действующего флота организовывалось намного труднее, чем осмотр военных заводов или знакомство с новейшими вооружениями. Сивков, которому Реввоенсовет приказал обратить особое внимание на «оперативно-тактическое искусство и организацию флота Италии для использования его опыта и достижений», сразу отметил это. Только под конец пребывания ему и Бергу удалось побывать на Первой эскадре итальянского флота, где они наблюдали учения с борта крейсера «Тренто». Но перед этим произошел забавный случай, описанный Д. Ю. Литинским:

«В 7 часов 10 минут утра 12 ноября 1930 года над водами Неаполитанского залива разнеслись звуки старого российского гимна („Боже, Царя храни“. — В. М.). Оркестр играл на юте тяжелого крейсера „Тренто“ в честь советского „адмирала“ (не разбиравшиеся в сложной системе тогдашних советских воинских званий, итальянцы назвали Сивкова просто „адмирал“. — В. М.).

— У нас в стране только сумасшедшие могут играть такую вещь[12], — сказал А. К. Сивков, поднявшись по парадному трапу на борт крейсера и поздоровавшись с командиром корабля. На юте „Тренто“ наблюдается смятение, оркестр замолкает. Командир крейсера, имеющий изрядный дипломатический опыт, приобретенный во время деятельности в качестве военно-морского атташе во Франции, сохраняя на лице подобающую случаю торжественность, произносит:

— Мой капельмейстер — неисправимый монархист. К Вашим услугам адмиральский салон. Или синьор адмирал предпочитает флагманский мостик?

— Благодарю. Я выбираю мостик».

Во время заключительной встречи с Сивковым морской министр многозначительно сказал ему: «Вы единственный иностранный адмирал, побывавший на учениях нашего флота. Мы вправе ожидать такой же прием в России». Однако итальянцев интересовала не столько боевая подготовка Красного флота, сколько потенциальные заказы.

Список заказов был подготовлен Сивковым вскоре по возвращении и представлен Муклевичу, но дело затормозилось из-за царившей в СССР межведомственной неразберихи, особенно когда дело касалось использования твердой валюты. Итальянцы уже потирали руки, предвкушая скорые прибыли. Военно-морской атташе в Риме Лев Владимирович Анципо-Чикунский докладывал Ворошилову в начале января 1931 года: «На новогоднем приеме дипкорпуса 3 января итальянский король, впервые увидев советского военно-морского атташе, заговорил с полпредом на военно-морские темы… Король оказался в курсе дел комиссии Сивкова, чуть ли не благодарил за заказы». Но Его Величество немного спешил… Дела шли не так быстро, поэтому 30 марта 1931 года Муклевичу пришлось отправить «личное секретное» письмо Сталину:

«В августе месяце прошлого года Вами были даны лично мне указания (в Сочи) о немедленной посылке группы моряков в Италию для ознакомления с достижениями в технике и тактике итальянского флота. Такая группа работников, под руководством опытного моряка-коммуниста т. Сивкова, была послана в Италию, пробыла там два месяца и вернулась 1 декабря прошлого года с богатыми материалами и наблюдениями. Итальянцы приняли наших моряков в высшей степени внимательно и радушно и показали им все, что они пожелали увидеть.

В нашу задачу входило не беспредметное ознакомление с итальянским флотом, а ознакомление на предмет заказов и получения технической помощи в тех областях, где у нас имеется отставание. Именно эти обстоятельства, а не политические симпатии, настраивали итальянцев на дружеский к нам лад, и только в надежде на заказы своим фирмам они так откровенно показывали нам свою технику. И действительно, у итальянцев морская техника весьма высокая, как в кораблестроении, так и в морском вооружении они ушли далеко вперед. На фоне итальянских достижений особенно бросается в глаза наша отсталость по торпедам, противосамолетной артиллерии, специальным снарядам и приборам управления огнем.

После возвращения т. Сивков составил и представил точную заявку на необходимые заказы для морского флота. Итальянцы подчеркивали в беседах с нашими моряками, что они пойдут на предоставление нам кредита, так что первые валютные платежи по нашим заказам будут предстоять только в 1932 году. Имеется постановление Политбюро о том, чтобы дать необходимые контингенты для этих заказов, тем не менее вопрос окончательного решения не получил и повис в воздухе. Время идет, хороших торпед и зенитной артиллерии у нас нет, промышленность наша безуспешно бьется над решением тех задач, которые за границей давно уже разрешены.

Давая указание о поездке в Италию в августе месяце прошлого года, Вы придавали огромное значение нашим связям с итальянцами именно по морской линии. Вы говорили даже о возможности заказа крейсера; теперь это дело затормозилось; боюсь, что Вы об этом не знаете. Докладываю и прошу Вашего личного вмешательства».

В ноябре 1930 года Политбюро потребовало от Наркомвнешторга более интенсивного «размещения наших товаров за границей» в связи с увеличением сделанных там советских заказов. Большевики берегли твердую валюту для политических целей, прежде всего для поддержки революционного и коммунистического движения. Поэтому в торговле они — как, впрочем, любые купцы — стремились добиться активного баланса или хотя бы предотвратить появление пассивного. Италии были нужны русский хлеб и русский лес, русская нефть и русский уголь. За них она была готова расплачиваться высококачественными товарами, производить которые в СССР еще не научились.

^{Ромуальд Муклевич}

Именно это имели в виду Сивков и Муклевич, но партийную верхушку, судя по опубликованным документам, больше волновали заказы на советское сырье, чем покупка оружия. Тридцатого января 1931 года Политбюро постановило «новых ассигнований на заказы в Италии для военного ведомства не давать» и «разыскать источники для заказов военведа в Италии в пределах импортного плана». Для решения вопроса была создана специальная комиссия, которая 11 марта все-таки пришла к выводу о необходимости увеличения «импортного плана» для военных заказов в Италии. Письмо Муклевича подтолкнуло решение дела. Пятого апреля Инстанция постановила: «Разрешить Наркомвоенмору вести переговоры о заказе в Италии морского вооружения. Сумму заказа определить в 4 млн руб. (около 40 млн лир. — В. М.) сверх существующих контингентов без валютных платежей в текущем году», т. е. в кредит. В планах нового кредитного соглашения с Италией, которое готовил нарком внешней торговли[13] Аркадий Павлович Розенгольц, «суда и судовое снабжение» по-прежнему были самой большой статьей. Пятнадцатого апреля Политбюро также приняло решение «признать в принципе целесообразным большой заказ по судам за границей», но речь шла не только о нуждах военного ведомства.

Во исполнение решения Политбюро от 5 апреля в Италию для размещения заказов 16 мая 1931 года выехала новая комиссия: трое из пяти ее членов ранее входили в группу Сивкова. Среди новых лиц отметим Пауля Юльевича Ораса, эстонца по национальности, бывшего военно-морского атташе в Швеции, а затем заместителя начальника экспедиции на ледоколе «Красин», которая в 1928 году спасала экспедицию генерала Умберто Нобиле на дирижабле «Италия» (об этом в следующей главе). Энергичный Орас с помощью военно-морского атташе Анципо-Чикунского торопил внешторговцев, но у тех были свои проблемы. Протекционистские меры итальянского правительства, стремившегося к положительному балансу внешней торговли в условиях мирового экономического кризиса, осложнили импорт в страну советского зерна.

Двадцать пятого августа Политбюро утвердило инструкции Розенгольца торгпреду в Италии[14]: «В беседе с Муссолини подчеркните: 1. Мы успешно развиваем наши закупки в Италии и являемся единственной страной, куда Италия увеличила в текущем году свой экспорт по сравнению с прошлым годом, хотя ее экспорт в другие страны значительно сократился. Намекните на возможность дальнейшего расширения закупок в Италии при установлении благоприятного отношения к нашему экспорту. 2. Вопреки заверениям итальянского правительства о благожелательном отношении к нашему экспорту, итальянский рынок фактически закрыт для нашей пшеницы». Отдыхавший в Кутаиси Сталин счел директиву «слишком умеренной» и днем позже велел «добавить пункт с угрозой о том, что в случае неудовлетворения наших требований прекратим дачу заказов и сократим вывоз из Италии». «Предложение т. Сталина» было немедленно принято.

^{Владимир Орлов}

Разногласия по торговле и кредитам удалось урегулировать, но поездка комиссии Ораса конкретных результатов не дала. Тем не менее Ворошилов в конце 1931 года приказал новому начальнику Военно-морских сил РККА Владимиру Митрофановичу Орлову, который в июле 1931 года сменил Муклевича, подготовить справку о перспективах приобретения в Италии легких крейсеров водоизмещением 5,5–6 тыс. т. Двенадцатого января 1932 года документ лег на стол наркома. За подробным описанием тактико-технических данных крейсеров типа «Кондотьери» следовал вывод, что они очень нужны Советскому Союзу:

«На Дальнем Востоке, в Японском море, при отсутствии у нас надводных сил крейсера такого типа вполне пригодны, так как их скорость значительно превосходит (на 6–7 узлов) скорость многочисленных японских крейсеров. Крейсера 2-го класса Японии и артиллерийски слабее итальянских.

На Балтийском море такие крейсера представят собой прекрасное средство морской разведки, будут сильно содействовать вследствие этого операциям подводных лодок. Для Балтики ценно также небольшое углубление этих кораблей.

На Черном море корабли в соединении с имеющимися крейсерами и эсминцами составят быстроходную ударную группу, которая в значительной мере будет способствовать маневренному использованию подлодок. Нанесение комбинированного удара при наличии быстроходных легких крейсеров будет несомненно облегчено».

Далее Орлов напомнил о предварительных переговорах Сивкова с итальянцами, в ходе которых морской министр отказал в продаже готовых кораблей, но изъявил готовность содействовать в размещении заказов на их строительство: корабли-то для итальянского флота строили частные фирмы. «Фирма „Ансальдо“, строившая первые три корабля типа „Кондотьери“, — говорилось далее в записке, — спрашивала за один корабль 110 млн руб. (так в тексте; следует: лир. — В. М.), т. е. около 11 млн руб. золотом. Опыт наших покупок в Италии показывает, что эта цена „с запросом“. Заказ двух кораблей при серьезных переговорах безусловно дает возможность уменьшить стоимость каждого отдельного крейсера. Фирма охотно соглашалась также на предоставление чертежей, поставку отдельных механизмов, техническую помощь при постройке кораблей по ее проекту инструктажем на месте (в СССР), конечно, за особую плату. Фирма подчеркивала, что она это сделала бы с особенно большой охотой при заказе хотя бы одного корабля в Италии. Для эсминца она за проект, рабочие чертежи и инструктаж при постройке требовала 8 % его стоимости, причем эти 8 % мы должны платить за каждый из первых трех эсминцев, построенных по их чертежам».

Мировой кризис сильно задел итальянскую экономику — не то чтобы неразвитую, но несбалансированную, поэтому промышленные и торговые круги были готовы на большие уступки ради получения заказов, тем более если за ними стояло государство. Муссолини не был «лакеем капиталистов», каким его изображала коммунистическая печать: он мог принимать решения, которые не нравились деловым кругам, но не мог не считаться с их мнением и влиянием. Интересы государства и промышленников совпали. Отметим другое: Муссолини не боялся военно-технического сотрудничества с большевиками и даже, как мы знаем, в принципе не исключал оперативно-тактическое взаимодействие флотов. Ему требовался хотя бы виртуальный противовес в отношениях с Францией, которые неуклонно продолжали портиться.

Одиннадцатого марта 1932 года Орлов послал Ворошилову новую записку, на сей раз о необходимости покупки в Италии трех — уже готовых! — подводных лодок, построенных для Аргентины. Сивкову о них говорили, но не показали, хотя двое советских инженеров смогли осмотреть аналогичную итальянскую лодку. «Следует признать подлодку типа „Сеттембрини“ одним из самых лучших типов итальянского флота, — резюмировал красный адмирал. — Подлодки, предлагаемые Италией, вполне подходят для действий на Дальнем Востоке. Считаю необходимой, несмотря на некоторое увеличение цены (речь шла о 2,8 млн руб. золотом за каждую. — В. М.), немедленную покупку этих подводных лодок».

Тема Дальнего Востока возникла неслучайно. В сентябре-октябре 1931 года японская экспансия в Маньчжурии перешла в активную фазу, причем Квантунская армия начала действовать фактически независимо от правительства и даже от верховного армейского командования. На оккупированных ей территориях как раз в это время появилось независимое государство Маньчжоу-Го, хотя его «независимость» никого не обманывала. Москва была обеспокоена, и 31 декабря 1931 го-да глава НКИД Литвинов предложил проезжавшему через советскую столицу японскому министру иностранных дел Кэнкити Есидзаве заключить пакт о нейтралитете. Лига Наций и США обрушились на Японию, но Советский Союз соблюдал нейтралитет, ожидая, что ответят японцы на предложение о пакте, как далеко они продвинутся в Китае и что предпримут великие державы. Опасность локального военного конфликта на Дальнем Востоке стала реальной, а положение с военным флотом у нашей страны на «далекой окраине» оставалось весьма плачевным. Итальянцы же брались доставить лодки во Владивосток и передать их там.

Ворошилов немедленно запросил мнение Сталина: «Перспектива получить (да еще на Дальнем Востоке) эти, по всем данным, весьма неплохие лодки очень соблазнительна: одно известие об их появлении заставило бы японцев сбавить свою уверенность в легком овладении Владивостоком. Но 8,5 млн золотых рублей (возможно, что-нибудь и выторговали бы) слишком большие деньги, и если уж решиться на такой расход, пожалуй, выгоднее было бы приобрести оборудование и всячески форсировать развитие собственного производства подлодок. За такие деньги можно, конечно, оборудовать целый завод».

Отдавая предпочтение собственному производству на основании иностранных наработок перед покупкой готовых изделий, Ворошилов в значительной степени был прав, хотя Орлов, предлагая купить подлодки немедленно, исходил из текущих, а не перспективных нужд флота. Следует помнить еще об одном: высокая цена европейских товаров, особенно таких, как военные корабли, включала солидную оплату труда их создателей, от конструкторов до рабочих. В Советском Союзе люди, кроме иностранных специалистов и высших бюрократов, работали на чистом энтузиазме, почти бесплатно. Поэтому наркомвоенмор считал, что на эти деньги можно построить целый завод.

Вопрос о подводных лодках возник потому, что как раз в это время в Италии находилась советская делегация, в которую входили «купцы» во главе с заместителем председателя Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) Георгием Пятаковым и военные специалисты. Гостей принимали на самом высоком уровне. О военных заказах с ними говорили не только промышленники и инженеры, но также известные нам Сириани и Бальбо. Военный министр Пьетро Гадзера сказал гостям, что «он, как и его коллеги, морской и авиационный министры, сделает все от него зависящее для того, чтобы удовлетворить наши (советской делегации. — В. М.) желания согласно программе, которую мы ему изложили, отметив, что в отношении посещения заводов все-таки нужно иметь в виду, что это частные фирмы и непосредственно министерству не подчиняются. Дальнейший порядок работы установлен следующий: военный атташе совместно с начальником кабинета (т. е. аппарата. — В. М.) министра уточняют программу, которая после утверждения министром будет проводиться в жизнь».

Обе стороны вели переговоры с энтузиазмом. Ворошилову и то показалось, что «товарищи слишком разбрасываются, хотят захватить буквально все, увлекаются объектами вроде 75-тонного танка и 2000-сильного авиамотора, которого у самих итальянцев нет» (стало быть, показывали даже опытные разработки). Результаты — будем говорить только о флоте — оказались не столь быстрыми и не столь масштабными, но зато реальными. Почти год спустя, 5 марта 1933 года, Инстанция постановила «приобрести в Италии (на основе имеющейся предварительной договоренности с итальянским морским министерством и произведенного морскими комиссиями СССР изучения итальянского флота и судостроительной промышленности Италии) проект и рабочие чертежи эсминца-лидера (до 3 тыс. т), а также рабочие чертежи главной механической установки строящихся итальянских крейсеров. Заказать в Италии главную турбинную установку и некоторые наиболее важные вспомогательные механизмы на первые корабли и приобрести техпомощь по постановке их производства в СССР». Аргумент Ворошилова подействовал: покупать чертежи и детали и даже выписывать отдельных специалистов дешевле, чем платить за труд всего коллектива по итальянским расценкам. К чему это привело, правда, в другой области — читайте в следующей главе.

Седьмого мая 1933 года нарком внешней торговли Розенгольц рапортовал Сталину об успешном заключении трех экономических соглашений с Италией, которые немедленно вступили в силу. Они открыли дорогу к двустороннему пакту о ненападении, подписанному 2 сентября того же года. За его подготовкой, рассказ о которой в последней главе, нужды флота как-то подзабылись. Лишь 22 февраля 1934 года, в канун Дня Красной армии, Политбюро велело возобновить переговоры с фирмой «Ансальдо» о техпомощи по крейсерам и возложить выполнение этой задачи на Муклевича, стоявшего у истоков двустороннего сотрудничества в данной области. Двадцать пятого марта Инстанция повысила ассигнования на проект: с 3–3,3 млн руб. до 3,5 млн руб. за крейсер и техпомощь. Как было принято в советском государственном аппарате, вопрос на рассмотрение Политбюро поставила Комиссия по обороне при Совнаркоме.

Четырнадцатого мая 1934 года нарком тяжелой промышленности Григорий Константинович Орджоникидзе сообщил в комиссию, что предварительный договор с «Ансальдо» подписан еще 30 апреля: «Срок договора установлен пятилетний, причем комплект оборудования с рабочими чертежами для первого крейсера и все материалы по техпомощи поступают к нам в течение первых 12 месяцев. Техническая помощь выражается в передаче нам теоретического чертежа крейсера, удовлетворяющего нашим заданиям, а также других материалов, на основании которых наша проектная организация сможет спроектировать нужный нам корабль. Кроме того, фирма передает нам весь комплект материалов и помощь по освоению производства механизмов крейсера на наших заводах. Договор предусматривает также взаимное командирование специалистов».

Документ вступал в силу по утверждении его наркомом, т. е. самим Орджоникидзе, которому требовалась санкция Политбюро. Сделать это надо было не позднее 30 мая, но Инстанция дала свое согласие лишь за четыре дня до крайнего срока, да еще с условием, «чтобы фирме было сообщено об утверждении после того, как договор будет утвержден итальянским правительством». Большевики панически боялись на что-либо согласиться первыми: вдруг противная сторона заподозрит, что им что-то нужно, или вовсе откажется. Сотрудничеству такой подход, мягко говоря, не помогал. Но конкретные люди, имевшие перед собой конкретные задачи, старались добиваться конкретных результатов — и часто добивались.

Не успели просохнуть чернила под документами об одобрении соглашения, как торгпред Михаил Абрамович Левенсон направил Орджоникидзе, Ворошилову и Розенгольцу пространную записку «касательно недостатков работы по перенесению техники из Италии в Союз, в частности в военной области». Нет, это был не донос на коллег. Напротив — попытка разобраться, «взято ли нами все возможное из Италии при выполнении договоров и сверх договоров о технической помощи, а также при выполнении наших заказов, в частности в области военной».

Опытный и посвященный в детали переговоров, Левенсон начал с того, что «за последние годы в Италии был заключен ряд крупных договоров на техническую помощь, преимущественно по военным или тесно связанным с военными объектам. За это же время были размещены и находятся в исполнении крупные военные заказы. При выполнении договоров технической помощи, а также в процессе изготовления заказов удалось получить у итальянцев ряд материалов и важных чертежей». Однако энергичный торгпред был недоволен. Что же его не устраивало? Недоверие буржуев к красным? Происки фашистов? Оказывается, совсем не это.

«Работники завода „Большевик“ заняли в общем неправильную позицию, сводящуюся к тому, что „Ансальдо“ нам ничего дать не может, что нам нечему учиться и нечего перенимать у него. Если учесть, что „Ансальдо“ — самая крупная орудийная компания в Италии, что чертежи предлагались бесплатно, можно утверждать, что подход „Большевика“ в этом отношении абсолютно неправилен. Председатель приемочной комиссии в Генуе т. Виткус безуспешно стремится 1,5 года кряду получить с „Большевика“ компетентного человека… По броням, судовой, танковой и т. п. наши организации не проявляют никакого интереса, заявляя, что наш Колпинский завод вполне справится с броней и может гарантировать любую броню… „Ансальдо“ разрезал одно орудие на 15–20 частей и проводит всевозможные опыты по качеству различных сталей для орудий — неужели и это нас не интересует?.. Наша приемочная комиссия в течение двух лет имела в своих руках полный комплект рабочих чертежей, но их не скопировала, не заимствовала так или иначе, для чего имела все возможности… Краткость срока пребывания не позволяла некоторым товарищам, добросовестно относившимся к делу, изучить и получить все, что было необходимо… Все товарищи не знали языка… Часть командированных не работает по возвращении в Союз по отрасли, по которой они должны были получить опыт и навыки, и, таким образом, пропадают труд и деньги, потраченные на договор и на их командировки за границу». И так далее. Невеселое чтение.

Усилия таких людей, как Муклевич и Сивков, создали для советских инженеров в Италии обширное поле деятельности, поскольку промышленников интересовали прежде всего деньги, а фашистское правительство вполне дружественно относилось к нашей стране. Красный флот и советская промышленность могли бы получить от Италии много больше, если бы не бюрократическая волокита на разных уровнях, недоверие к специалистам «из бывших» («не сбежали бы!»), поощрение малограмотных выдвиженцев с безукоризненным «классовым происхождением», да и просто неуважение к людям, выразившееся в издевательской формуле «У нас незаменимых нет». Это не запоздалые разоблачения. Вот что писал — «только лично» и секретно — Сталину 22 декабря 1934 года Муклевич, занимавший в то время должность начальника Главного управления судостроительной промышленности:

«Самым трудным вопросом при реализации договора на техническую помощь по крейсеру с Италией является осуществление командировок наших специалистов на итальянские заводы; итальянцы охотно допускают наших специалистов, но мы сами не умеем этим пользоваться (выделено мной. — В. М.). Практика показала, что процедура отбора и оформления командировок наших специалистов за границу встречает исключительные препятствия и требует очень много времени и бумажной волокиты. Каждый кандидат проходит много низовых инстанций, и потом все дело решается в Москве. Как правило, по разным причинам московской комиссией отводятся почти все опытные, знающие дело специалисты и более охотно допускаются инженеры, окончившие учебные заведения в 1932–1933 годах и не имеющие никакого опыта. Понятно, что мы должны посылать и готовить молодые кадры, но молодые не могут работать без опытного руководства и не могут отвечать на быстрое освоение иностранной техники. Для этого нужны более опытные люди, с которых можно после возвращения как следует спросить и потребовать передачи иностранного опыта нашим заводам и нашим проектным бюро».

Муклевич был не одинок в своих выводах. Составленная буквально в эти же дни записка Николая Куйбышева, военного и крупного чиновника системы советского контроля, главе Комиссии партийного контроля, члену Политбюро Лазарю Кагановичу рисует еще более печальную картину жизни наших специалистов в Италии: формальное, халатное отношение к работе, моральное разложение — пьянство, дебоши, интимные связи с итальянками, неприличные болезни и… общение с эмигрантами. Напомню, что 1 декабря 1934 года убили Кирова. Уже приняты законы, которые станут основой Большого террора. Уже начались аресты старых революционеров из «ленинской гвардии», включая — останемся в рамках нашей темы — бывшего полпреда в Риме Каменева. Куйбышев обвинил торгпредство в «преступной небрежности и легкомыслии», в том, что оно «не установило руководства работой приемщиков, предоставив их самих себе» и «не знало, в каком состоянии находится выполнение нашего заказа итальянским арсеналом». Он предложил объявить выговор торгпреду Левенсону и военно-морскому атташе Анципо-Чикунскому (вскоре обоих сняли с должности). Двадцать седьмого декабря 1934 года Инстанция распорядилась передать вопрос Ворошилову «на надрание виновных». Так и написано в протоколе! Но мало кто догадывался, что настоящее «надрание» впереди — в виде высшей меры.

Муклевич адресовал свою записку, от которой мы немного отвлеклись, всемогущему генсеку «после того, как все другие пути исчерпал». Она интересна тем, что четко отражает положение в советской промышленности и науке тех лет. После массовых репрессий против инженерно-технических кадров в годы «великого перелома», начавшихся печально известным Шахтинским делом в 1928 году, в обыденную речь прочно вошло зловещее слово «вредитель». На вредительство списывали все — невыполнение заведомо нереальных, но утвержденных «наверху» планов; нежелание реалистически мыслящих специалистов идти на авантюры и губить людей и технику; печальные последствия некомпетентности и штурмовщины, насаждавшихся безграмотными партийными бюрократами и самоуверенными выдвиженцами, заявлявшими, что им все по плечу. В результате людей стали оценивать не по квалификации, а по благонадежности.

Сталин повинен в этом не меньше других руководителей страны, но присущий генсеку прагматизм заставлял многих надеяться, что уж он-то разберется и исправит положение. Так думал и Муклевич — профессионал, искренне болевший за дело. Поэтому и обратился к Сталину с конкретной просьбой: срочно послать в Италию своего заместителя Израиля Золотаря «для окончательной расстановки работающих там наших людей и решения ряда спорных вопросов на месте» и технического директора Балтийского завода Владимира Попова для руководства постройкой крейсера. Почему их не выпускали? Брат Золотаря, наборщик по профессии, в 1913 году уехал в США, а Попов «привлекался в свое время по делу о вредительстве» (в 1929 году арестован, в 1932 году освобожден, в 1958 году реабилитирован). Поехал ли в Италию Золотарь, я не смог выяснить, но в 1938 году он был расстрелян «по первой категории». Попов и еще три специалиста были командированы туда решением Политбюро от 16 января 1935 года. Владимиру Федоровичу повезло больше, чем другим: он стал доктором наук, профессором, деканом машиностроительного факультета Ленинградского кораблестроительного института, лауреатом Сталинской премии и умер в своей постели.

^{Легкий крейсер «Киров»}

Но был же результат! Был. Тридцатого сентября 1936 года на воду был спущен легкий крейсер «Киров» — тот самый, пакет технических документов которого купили у «Ансальдо». Работу над проектом возглавил Анатолий Иоасафович Маслов, отправленный в Италию вместе с Поповым. Крейсер был заложен в Ленинграде в присутствии «всероссийского старосты» Калинина и красного адмирала Орлова. Однако в ходе испытаний произошло несколько аварий и были выявлены недоделки, что для многих разработчиков и строителей закончилось трагически. Акт о приемке «Кирова» был подписан только 25 сентября 1938 года, когда советско-итальянские отношения можно было охарактеризовать только словами «хуже некуда». Крейсер базировался на Лиепаю, а Великую Отечественную войну встретил на рейде Риги. Во время «таллиннского перехода» Балтийского флота в конце августа 1941 года на нем были эвакуированы Военный совет флота и его знамя, правительство Советской Эстонии и ценности Госбанка. «Киров» прошел всю войну, был награжден Орденом Красного Знамени и до 1958 года оставался в боевом составе. В 1961 году снятый с консервации крейсер был переклассифицирован в учебный корабль и до 1974 года числился в составе Военно-морского флота СССР, регулярно совершая походы с курсантами по Балтике. Даже после его исключения из списков флота и отправки на металлолом две носовые артиллерийские башни «Кирова» были установлены в Ленинграде в качестве памятника.

Двадцать восьмого декабря 1937 года в Ливорно был спущен на воду лидер эсминцев «Ташкент». Одиннадцатого марта 1938 года прошли ходовые испытания, однако приемка корабля состоялась только через год — 18 марта 1939 года. «Договоры должны соблюдаться», — как говорили древние римляне. Их далекие потомки договор выполнили — даже тогда, когда Европа стремительно катилась к войне. Шестого мая «Ташкент» прибыл в Одессу и 22 октября 1939 года вступил в строй. Но его век оказался недолгим. Второго июля 1942 года лидер был потоплен в Новороссийске авиацией Германии, союзником которой была Италия. Корабль и его строители оказались в разных воюющих коалициях.

^{Лидер эсминцев «Ташкент»}