Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935

Глава первая. «ПОСЛАННЫЙ В ИТАЛИЮ ХЛЕБ»: ТРУДНЫЙ СТАРТ

Случилось так, что начало нормализации отношений между Советской Россией и Италией было положено не в Москве и не в Риме, а в Копенгагене. Датское правительство еще не признало Советскую Россию официально (де-юре), но вступило в контакт с ее представителями, что открывало дорогу к фактическому (де-факто) признанию новой власти. Этим воспользовались и другие страны, имевшие официальных дипломатических представителей в Копенгагене, в том числе Италия.

Положение, в котором находился в датской столице в 1920 году 44-летний Макс Моисеевич (Меир-Генох Мовшович) Валлах, более известный как Максим Максимович Литвинов (в революционном подполье — Папаша), было весьма двусмысленным. Он был членом Коллегии Народного комиссариата по иностранным делам (Наркоминдел, или НКИД) и имел все необходимые официальные полномочия от своего правительства на ведение переговоров с иностранными дипломатическими представителями, но его правительство никем официально не признавалось. Во многих столицах продолжали функционировать царские посольства, имевшие официальную аккредитацию, но не представлявшие никакую власть. За Литвиновым же стояла сила, которая контролировала немалую часть бывшей Российской империи и намеревалась распространять свою власть и дальше. Совсем не считаться с ней было нельзя.

^{Максим Литвинов}

Для дипломата Литвинов был фигурой, мягко говоря, необычной, имея за спиной бурный опыт профессионального революционера с «эксами» (то есть попросту ограблениями), перестрелками, судами, тюрьмами и побегами из тюрем. Соратники и друзья называли его героем, недруги — уголовником, как, впрочем, и многих других дипломатов и государственных мужей новой России. При этом Литвинов около десяти лет прожил в Англии — буржуазной жизнью служащего издательской фирмы «Уильямс анд Норгейт» — и женился на Айви Лоу, дочери английского журналиста, которая, даже будучи женой советского министра, сохраняла британское подданство. Литвинов неплохо знал Европу, но предпочитал континенту Туманный Альбион и питал антипатию к немцам.

Его первым дипломатическим успехом стало заключение в том же Копенгагене советско-английского соглашения об обмене военнопленными и интернированными. В годы Первой мировой войны Англия и Россия друг с другом не воевали, но страны Антанты уже с начала 1919 года взяли под строгое наблюдение все лагеря русских военнопленных в Германии и распавшейся Австро-Венгрии, желая использовать их для борьбы против большевиков. На территории Советской России оказалось много пленных немцев и австрийцев, но были и подданные союзников. В конце 1919 года советские представители отправились в Европу для ведения переговоров о дальнейшей судьбе сотен тысяч этих людей. Даже те правительства, которые не признавали «рабоче-крестьянскую Россию» и не желали иметь с ней никакого дела, не могли отказаться от контактов с ее эмиссарами по вопросу, взывавшему к милосердию и гуманизму.

Читавшие мою книгу «Россия и Германия: дух Рапалло», которая вышла в этой же серии, знают, как зимой 1919/20 года в Берлине переговоры Виктора Коппа и Густава Хильгера о взаимном учреждении комиссий по делам пленных и интернированных стали первым шагом к восстановлению дипломатических отношений между двумя странами. Уже в июле 1920 года главы комиссий Копп и Хильгер получили статус, близкий к дипломатическому: право на шифропереписку, отправку и получение почты с курьерами и даже на выполнение консульских функций. Предполагалось, что в этом направлении будет развиваться и деятельность Литвинова в Копенгагене.

Итальянское правительство, которое возглавлял 51-летний экономист-либерал Франческо Нитти, было более всего озабочено внутренними неурядицами в стране. Во внешней политике оно ориентировалось на «старших сестер» по Антанте — Англию и Францию, союзнические отношения между которыми заметно испортились после окончания войны. Италия стремилась не проявлять инициативу, но и не отставать от других, о чем — насмешливо по форме, но верно по содержанию — сказал большевистский нарком по иностранным делам Георгий Васильевич Чичерин, выступая 17 июня 1920 года на заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК):

«Италия стушевывается за единым коллективом Антанты, которая является нашим постоянным и последовательным врагом. Можно сказать, что вся политика Италии сводится к словам „Италия тоже“: Италия тоже великая держава, Италия тоже является членом Антанты. Итальянские господствующие классы не хотят, чтобы их признали чем-то низшим, отдельным от руководящих империалистических правительств главных империалистических стран. И вот Италия во что бы то ни стало хочет вести ту политику, которую ведет Антанта в целом. Пусть итальянский народ голодает без хлеба, который он может получить из России. Главное, чтобы Италия „тоже“ была членом Антанты, чтобы она „тоже“ заседала в Верховном совете (Антанты. — В. М.), чтобы она „тоже“ якобы вершила судьбы всех стран, в то время как на самом деле она только на поводу у руководящих держав мира».

Начинать контакты с большевиками первыми итальянские дипломаты не хотели, но охотно последовали примеру англичан. Двадцать седьмого апреля 1920 года Литвинов и итальянский посол в Дании Манфреди Гравина «во взаимном желании действовать с наибольшей доброжелательностью по отношению к гражданам другой стороны» заключили соглашение об обмене пленных и интернированных гражданских лиц, а фактически — о возвращении русских пленных из Италии. Оба правительства, выступавшие на равных, обязались «доставить в возможно лучших условиях» всех подданных другой страны, которые изъявят желание вернуться на родину и не осуждены в стране пребывания за тяжкие преступления. В качестве места обмена пленными была выбрана Одесса, куда должны были прийти итальянские корабли, — собственного флота на Черном море у Советской России практически не было, а Крым еще контролировался белой армией. Соглашение было составлено по образцу того, которое Литвинов заключил с Англией и некоторыми другими странами.

Русских в Италии было много больше, чем итальянцев в России, поэтому Гравина поднял вопрос «о возможности того, чтобы советское правительство уступило Италии некоторое количество зерна в качестве компенсации за большую разницу в числе лиц, подлежащих обмену, а также для того, чтобы в известной мере возместить Италии значительные издержки, которые она будет нести либо за саму перевозку пленных, либо вследствие того, что ценный тоннаж в течение некоторого времени будет отвлечен от обычных торговых линий, которые имеют жизненно важное значение для страны… Что касается тоннажа, то, поскольку речь идет приблизительно о 5 тыс. русских, которых следует перевезти, количество погружаемого для обратного рейса зерна должно исчисляться в 15–20 тыс. тонн. Что касается срока, то он обусловлен статьей 7 соглашения об обмене наших пленных (в двухмесячный срок после подписания. — В. М.), и можно рассчитывать, что ваши пленные смогут быть на Черном море в течение первой половины июня месяца».

Для Италии русский хлеб имел огромное значение, поскольку перед Первой мировой войной Россия обеспечивала до 40 % ее потребности в этом важнейшем продукте. После войны Италии приходилось импортировать зерно из США и Аргентины по более высоким ценам, на что непосредственно влияла стоимость перевозки: корабли из Америки шли около месяца, а из Николаева или Одессы около десяти дней, значит рейсы можно было совершать чаще. Москва охотно согласилась на компенсацию, видя в этом возможность завязать с Италией торговые отношения, не дожидаясь признания де-факто. Литвинов в принципе принял предложение Гравины, но воздержался от заключения конкретного соглашения, ссылаясь на то, что «на юге России все еще продолжаются военные операции и существует необходимость проведения военных приготовлений для отражения агрессии Польши на западе».

Поставки оказались более скромными, чем просили итальянцы, но в августе того же 1920 года они получили первые 4 тыс. тонн зерна. «Посланный в Италию хлеб произвел на Западе сильное впечатление, — сообщал 19 сентября Чичерин в Политбюро ЦК большевистской партии, высший орган реального управления страной. — Наши враги кричат, что хлеб оказался гнилой, но это легко опровергнуть, и мы это опровергаем. Теперь итальянская буржуазная печать кричит, что все это блеф и что мы хлеба больше не можем послать. Это необходимо фактически опровергнуть. Хотя бы немного, но сколько-нибудь хлеба надо еще послать, чтобы указать, что отправка продолжается. Именно факт этого продолжения особенно важен. Самое количество можно определить в зависимости от состояния запасов близ Черного моря. Нужно сейчас установить только принципиально, что сколько-нибудь хлеба мы еще Италии пошлем».

Гражданская война, в том числе на юге России, продолжалась, в стране действовала продразверстка, свирепствовали продотряды, изымавшие излишки зерна, которого вечно не хватало, в том числе из-за плохой работы государственного аппарата. Тем не менее Политбюро через день после письма Чичерина признало «политически необходимым дать Италии еще некоторое количество хлеба», а через неделю приняло решение выделить 160 тыс. пудов, т. е. 2560 т зерна. Это намного меньше, чем хотели итальянцы, но много для России и достаточно для поддержания контактов. А речь шла именно об этом.

Десятого июня 1920 года министр иностранных дел Италии Карло Сфорца заявил наркому внешней торговли Леониду Борисовичу Красину, что его правительство готово к возобновлению контактов и хотело бы заключить с Советской Россией ряд торговых контрактов. Семнадцатого июня по дипломатическим каналам была достигнута договоренность об обмене представителями для переговоров, но смена кабинета в Риме, произошедшая двумя днями ранее, замедлила ее исполнение. Новым премьер-министром стал 78-летний патриарх итальянской политики Джованни Джиолитти, озабоченный усилением красных, которые — не без влияния опыта русских товарищей — начали переходить к радикальным мерам вроде захвата фабрик и заводов. Только 14 марта 1921 года делегация из Москвы добралась до Рима. Трудные переговоры продолжались девять с половиной месяцев, за время которых Джиолитти успел уйти в отставку и передать власть лидеру правых социалистов Иваноэ Бономи, ранее занимавшему посты военного министра и министра финансов. Но дело было сделано.

Двадцать шестого декабря министр иностранных дел Италии Пьетро Томази маркиз делла Торретта и глава делегации РСФСР Вацлав Вацлавович Воровский подписали предварительное двустороннее торговое соглашение. Оно создало правовые основы для развития экономических отношений между нашими странами и означало признание РСФСР де-факто. Присмотримся повнимательнее к этому документу и к тем, кто поставил под ним свои подписи.

Будучи соглашением по торговым и экономическим вопросам, договор тем не менее содержал важное политическое положение в преамбуле, которое было обозначено как условие его выполнения: «Каждая из сторон будет воздерживаться от всякого акта или инициативы, враждебных по отношению к другой стороне, а также будет воздерживаться от прямой или косвенной пропаганды вне своих границ против учреждений Королевства Италии и Российской Советской Республики. В понятие „пропаганда“ включается помощь или поощрение, оказываемое одной из сторон какой бы то ни было пропаганде, ведущейся вне ее границ». Иностранные державы более всего страшились красной пропаганды на своей территории. Большевики от «мировой революции» не отказывались, но готовы были на подобное взаимное обязательство, которое могли использовать против любых белых и их возможных покровителей.

В статье первой стороны обязались не чинить друг другу никаких препятствий ни в двусторонней, ни в многосторонней торговле и, что диктовалось реалиями времени, «не вводить и не поддерживать ни в какой форме блокады друг против друга». Последнее было выгодно прежде всего Советской России. Статья вторая касалась режима благоприятствования «судам, их капитанам, экипажам и грузам», причем Италия дополнительно обязалась «не участвовать и не присоединяться к мероприятиям, которые ограничивали бы либо стремились ограничить или затруднить осуществление русскими судами их права свободного плавания в открытом море, проливах и каналах, каковыми пользуются суда других национальностей». Что это значит, понятно — смотри выше о «блокаде». Статья третья регулировала режим нахождения представителей сторон на территории друг друга «для осуществления настоящего соглашения». Власти страны пребывания могли ограничивать их передвижения, но те освобождались «от всяких принудительных повинностей» и получали «право свободно сноситься по почте и телеграфу и пользоваться телеграфными кодами», что фактически приравнивалось к шифропереписке. Подробности этого были оговорены в статье шестой.

Большой интерес для нас представляет статья четвертая — об «официальных агентах», которые «будут аккредитованы при правительстве страны, в которой они пребывают». То есть фактически о дипломатах, которые в отсутствие дипломатических отношений называются по-другому. Текст соглашения не оставляет сомнений, о ком идет речь. «Эти агенты будут пользоваться лично всеми правами и преимуществами, о которых говорится в предыдущей статье, а также свободой от ареста и обысков, неприкосновенностью служебных помещений и жилища; однако при этом имеется в виду, что каждая сторона сохраняет за собой право отказать в допуске в качестве официального агента всякого лица, которое будет для нее нежелательным, и может потребовать от другой стороны его отозвания, если оно совершит действия, противоречащие настоящему соглашению или нормам международного права». Статья пятая обещала официальным представителям «всякого рода покровительство, права и льготы, необходимые для ведения торговли» (соглашение-то торговое!), но с условием «все время подчиняться общим законам, действующим в соответствующих странах».

Здесь нет обычных для дипломатической практики слов «агреман» (согласие на прием посла), «верительная грамота», «дипломатический иммунитет» или «персона нон-грата» (нежелательное лицо). Точнее, все это есть, но под другим названием. Такое соглашение может пройти даже в консервативном парламенте, который непременно провалил бы признание большевиков де-юре, — время еще не пришло. А чтобы рассеять возможные сомнения относительно его содержания, приведу последнюю фразу статьи четвертой: «Официальные агенты будут иметь право ставить визы на паспорта лиц, ходатайствующих о въезде на территорию той или другой стороны». Вот и первые официальные слова — «паспорт» и «виза». Статья седьмая специально посвящена их взаимному признанию.

Дальнейшие статьи (всего их было 13) касались частных вопросов (собственность на территории другой договаривающейся стороны, торговые марки и т. д.), поэтому останавливаться на них мы не будем. Временное соглашение предполагалось заменить постоянным торговым договором в течение шести месяцев. Отметим только приложенное к нему «Заявление о признании претензий», поскольку этот вопрос станет главным камнем преткновения в отношениях Советской России с «капиталистическим окружением». Полное «справедливое разрешение» возможных претензий было отложено до будущего «общего договора», который предполагал установление полноценных дипломатических отношений. Однако Москва заявляла, что, «не предрешая общих норм договора… в принципе признает свою ответственность за выдачу известного возмещения частным лицам, доставившим товары или оказавшим услуги России и не получившим за это вознаграждения». Заявление было обоюдным. Большевики дали буржуям робкую надежду на получение хоть каких-то компенсаций за национализированное в России имущество и вклады, а также за военные кредиты и поставки. Без этого дальнейшие переговоры были невозможны, хотя для Рима проблема царских долгов — как их обычно называли, хотя многие были сделаны Временным правительством, — была не так актуальна, как для Парижа или Лондона.

^{Вацлав Воровский}

Соглашение стало победой советской дипломатии. Одержал ее 50-летний Вацлав Воровский, сын польского инженера из Москвы и революционер с четвертьвековым стажем, в котором были конспиративные квартиры и стачки, тюрьмы и ссылки, эмиграция и бесконечные внутрипартийные «объединения» и «размежевания». Воровский был лично близок к Ленину, отличался разносторонним образованием и еще до революции получил известность как большевистский публицист и литературный критик, темпераментный, но догматичный. В 1915 году он переехал в Стокгольм — официально по делам немецкой фирмы «Сименс-Шуккерт», в которой служил инженером и заводами которой в России, переданными с началом мировой войны под государственный контроль, руководил… его старый знакомый — большевик и будущий нарком Леонид Красин. После Февральской революции Воровский стал фактическим руководителем Заграничного бюро ЦК РСДРП, контролируя партийные финансовые потоки. Поэтому с его именем связывают изрядно запутанный вопрос о «золотом немецком ключе большевиков», которого мы здесь касаться не будем, — он требует отдельного разговора.

Придя к власти, большевики официально назначили Воровского полномочным представителем (полпредом — это слово заменило буржуазное «посол») в Швеции и по совместительству в Дании и Норвегии. Точно так же полпредом был назначен живший в Англии Литвинов, но никто их официально не признал. Воровский продолжал жить в шведской столице, аккумулируя на банковских счетах средства на «мировую революцию», но в 1919 году был вынужден возвратиться в Москву, где возглавил Государственное издательство. На переговоры в Италию его отправили как образованного, знающего европейские дела и в то же время «стопроцентно надежного» человека. Вацлав Вацлавович с поручением справился и 16 января 1922 года был официально назначен полпредом в Риме.

Итальянское правительство на переговорах представлял глава внешнеполитического ведомства, что свидетельствовало не только об их официальном характере, но и о высоком статусе. Сорокавосьмилетний маркиз делла Торретта был опытным дипломатом, служившим как в центральном аппарате МИД, так и в зарубежных столицах. В 1917 году он возглавлял итальянскую торговую миссию в Петрограде, а с 17 ноября — итальянское посольство в ранге поверенного в делах. Большевистскую революцию он видел своими глазами, в восторг от нее не пришел, но взял на себя переговоры с эмиссаром красной Москвы, которые успешно завершил.

Следующим этапом постепенно налаживавшихся отношений между Советской Россией и Италией стала Международная экономическая конференция в Генуе, открывшаяся 10 апреля 1922 года. Ей предшествовало совещание Верховного совета Антанты в Каннах в январе 1922 года. Принятая там резолюция признала существование различных форм собственности, различных политических и экономических систем, что для того времени было революционным шагом. По инициативе британского премьера Дэвида Ллойд-Джорджа союзники пригласили РСФСР в Геную, рассчитывая, что делегацию возглавит Ленин как глава правительства. Предложение было принято. Владимир Ильич отдал много сил подготовке к конференции, но не рискнул ехать из-за ухудшавшегося состояния здоровья. Вместо себя он послал снабженного всеми необходимыми полномочиями Чичерина, будучи уверен как в его способностях, так и в его преданности, тем более что принципиальных разногласий между ними не было. В большую делегацию входили Красин как нарком внешней торговли (одновременно полпред и торгпред в Англии, с которой он уже подписал торговое соглашение), Литвинов как заместитель Чичерина и многие другие, а также руководители еще не объединившихся в единое государство советских республик, начиная с председателя Совета народных комиссаров и наркома иностранных дел Украины Христиана Раковского, будущего полпреда в Лондоне и Париже.

^{Советская делегация в Генуе. 1922}

С чем большевики прибыли на международную экономическую конференцию? С лозунгами мировой революции и чемоданами пропагандистской литературы? Отнюдь нет. «Мы должны как марксисты и реалисты, — писал Чичерин в феврале 1922 года Ленину, — трезво учитывать сложность нашего положения. Наша дипломатия преследует в конечном счете производственные цели. Нашу внешнюю политику мы постоянно характеризуем как производственную политику, ставящую себе целью способствовать интересам производства в России. Если сегодня именно эти производственные цели являются для нас наиболее актуальными задачами момента, мы не должны упускать из виду, что какие бы то ни было выступления революционного характера будут идти с этими целями радикальнейшим образом вразрез. Мы должны все время иметь в виду, что именно эта купеческая деятельность есть основное содержание нашей задачи в Генуе». Сам Ленин раскрыл смысл предстоящей конференции и сущность советской позиции в тех же самых выражениях, пока непривычных для его слушателей. «Мы с самого начала заявляли, — говорил он на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда рабочих-металлистов 6 марта 1922 года, — что Геную приветствуем и на нее идем. Мы прекрасно понимали и нисколько не скрывали, что идем на нее как купцы, потому что нам торговля с капиталистическими странами (пока они еще не совсем развалились) безусловно необходима. Мы идем туда для того, чтобы наиболее правильно и наиболее выгодно обсудить политически подходящие условия этой торговли».

Задачей конференции было объявлено обеспечение экономического восстановления Европы. На ее торжественном открытии премьер-министр Италии Луиджи Факта — 60-летний либерал, не обладавший политической волей или авторитетом, — провозгласил, что здесь нет ни победителей, ни побежденных, поскольку, кроме России, на конференцию были приглашены бывшие противники Антанты — Германия, Австрия, Венгрия и Болгария. Ллойд-Джордж заявил, что все участники конференции равны. Чичерин приветствовал оба заявления, пояснив: «Экономическое восстановление России как самой крупной страны в Европе, обладающей неисчислимыми запасами природных богатств, является непременным условием всеобщего экономического восстановления. Россия со своей стороны заявляет о своей полной готовности содействовать разрешению стоящей перед конференцией задачи всеми находящимися в ее распоряжении средствами, а средства эти не малы».

Пересказывать ход конференции, о которой много и хорошо написано, я не буду[1]. Не буду подробно рассказывать и о ее главной политической сенсации — подписании 16 апреля в городке Рапалло, под Генуей, советско-германского договора, который положил начало «рапалльскому» этапу в отношениях двух стран. Уже два дня спустя, 18 апреля, на стол германского канцлера Йозефа Вирта лег протест, подписанный главами союзных делегаций: «Нижеподписавшиеся державы с удивлением узнали, что Германия, не сообщив об этом другим державам, тайно заключила договор с советским правительством. Вопросы, затрагиваемые этим договором, составляют в данный момент предмет переговоров между представителями России и всех других приглашенных на конференцию держав, в том числе и Германии. Заключение подобного соглашения во время работы конференции является нарушением условий, которые Германия обязалась соблюдать при вступлении в число ее участников. Германия ответила актом, уничтожающим дух взаимного доверия, необходимый для международного сотрудничества». Премьер Факта подписал бумагу, инспирированную французами, что называется, по обязанности. Чичерину протест не подавали — вероятно, понимая бессмысленность такой затеи и невозможность реального давления на РСФСР.

Дебют советской дипломатии на мировой арене — именно на международной конференции, а не в формате прямых переговоров с одной или двумя державами — оказался удачным. Закрепить успех должно было торговое соглашение с Италией, подписанное Чичериным и Красиным 24 мая, через пять дней после окончания конференции. С итальянской стороны подписи под ним поставили министр иностранных дел Карло Шанцер и сенатор Этторе Конти, представлявший министерство торговли и промышленности. Соглашение было похоже на то, которое Красин заключил с англичанами, — тогда циничный Ллойд-Джордж произнес знаменитую фразу: «Торговать можно и с людоедами». Содержание этого подробного и тщательно проработанного документа я изложу коротко, потому что в нем много технических деталей, которые интересны только специалистам, и потому что он… так и не вступил в силу, будучи отвергнутым Москвой.

Как и почему это произошло? Почему советское правительство, озабоченное своим международным признанием, пошло на «потерю лица», дезавуировав подписи двух своих министров? Кто стоял за этим решением? Ответить на эти вопросы помогут рассекреченные и опубликованные документы из Архива Президента Российской Федерации.

Как видно из большого письма Воровского Ленину, написанного в день подписания соглашения, наркомы пошли на это, не получив окончательного согласия Москвы, поскольку время не терпит, но уведомили партнеров, что их «подписи приобретут силу лишь после согласия русского правительства». «Италия из кожи лезет вон, — сообщал полпред, — чтобы создать в Генуе для нашей делегации положение, ничем не ниже любой делегации великой державы. И этого она достигла. Официальный прием был неожиданно хорош. Пресса — и это тоже с поощрения правительства — рекламировала нас как нельзя лучше… Вместе с тем они просят теперь же, в Генуе, подписать торговый договор, чтобы принести парламенту и общественному мнению этот подарок, как плод их усилий в Генуе на сближение с Россией и результат их фило-русской политики. Это, мол, еще больше поднимет симпатии к России, так ярко проявленные во время конференции».

«Изучив Италию и итальянцев на своей шкуре, — продолжал Воровский, — и достаточно хорошо зная их общественное мнение, я считаю, что они правы и что принять эти условия нужно. Чичерин и Красин пришли к тому же выводу и притом самостоятельно, так как никто из нас друг друга не уговаривал и каждый знакомился с делом самостоятельно, непосредственно переговариваясь с итальянцами». Однако полпред понимал, что решение будет принимать Политбюро — Инстанция, как его называли в советской секретной переписке. Там едва ли будут довольны «самоуправством» двух наркомов и полпреда, которые не были членами высшего партийного органа, а их знание и понимание европейской ситуации вождей мировой революции особо не интересовало. Поэтому Воровский решил подстраховаться, рассчитывая на свою личную близость с Лениным.

«Если мы откажемся подписать договор, — продолжал он, понимая, что такая возможность не исключена, — настаивая хотя бы на официальном признании (большевиков. — В. М.) единственным представительством Российского государства, итальянское правительство принять этого сейчас действительно не сможет. Мы в лучшем случае останемся при старом соглашении, но отношения испортятся. Буржуазия, недовольная отказом в торговом договоре, обрушится на правительство, которое представит нас виновниками этого… Вы сделаете большую ошибку, если пойдете против нас и в погоне за формальным признанием единственного представительства расстроите так удачно начатую кампанию. Поддержите, Ильич, и верьте, что это к лучшему».

Двумя днями позже Красин послал в Москву подробное письмо с экономическим обоснованием необходимости соглашения, которое было выработано во многом благодаря его усилиям. «Ввиду истечения через месяц договора, заключенного Воровским в декабре, — напоминал он, — и необходимости иметь какую-то базу для торговых сношений с Италией, мы очутились перед дилеммой: либо предложить Италии возобновление договора декабрьского, либо, добившись максимально возможных в данный момент уступок, пойти на заключение торгового соглашения, оставляя себе полную возможность от него отказаться, как только это станет нам политически выгодно. Поскольку Ваша директива сейчас сводится главным образом к попыткам заключения сепаратных соглашений с отдельными странами, мы избрали второй путь… В соглашении определенно сказано, что, если Италия до 31 декабря не заключит договора о полном признании, мы оставляем за собой право разорвать все эти соглашения».

Новое соглашение развивало и конкретизировало основные положения старого, которое мы рассмотрели выше. Его статьи подчеркивали полное равенство сторон во всех вопросах, взаимное проявление доброй воли и готовности содействовать двусторонней торговле. Дополнительно МИД Италии обязался больше не признавать никаких «русских» посольств и консульств на своей территории, от чего оставался один шаг до признания Советской России де-юре. Двадцать восьмого мая итальянское правительство ратифицировало соглашение. Однако 1 июня Политбюро решило, что Чичерин и Красин «в договоре пошли на слишком большие уступки, предоставив (Италии. — В. М.) монополию в деле судоходства», — Красин категорически опроверг это — и потребовало исправления текста. «Вносить изменения поздно, — телеграфировал Воровский на следующий день, — отказ от утверждения вызовет большие затруднения, вероятный поворот в политике итальянского правительства не в нашу пользу. Правая печать уже начинает кампанию против министерства (т. е. правительства. — В. М.) из-за договора». «Ввиду антантовских отношений Италия не может дать больше, а договор с ней слишком важен, — повторял он 3 июня. — Весь смысл подписания торгового соглашения заключается в спешности и ненастаивании сейчас на изменении политического положения… Сейчас же задача — укрепить русофильскую политику итальянского правительства в стране». Шестого июня к его мнению присоединился авторитетный большевик Николай Крестинский, занимавший пост полпреда в Берлине. «Италия — член Верховного совета (Антанты. — В. М.), — напоминал он, — договор с ней имеет решающее значение для всего нашего международного положения».

У сторонников соглашения был еще один важный аргумент — предстоящая в Гааге экономическая конференция, открытие которой было намечено на 15 июня. На нее были приглашены все страны, представленные в Генуе, кроме Германии. «Мудрецы» из Политбюро предложили отложить утверждение соглашения с Италией до конференции, чтобы посмотреть, как она себя там поведет. «Решайте основной политический вопрос, — заклинал Воровский, — добиваться с помощью Италии в Гааге общего решения русского вопроса или же разойтись с ней и продолжать непримиримую и изолированную политику». «Оттягивать итальянский договор до Гааги, значит его сорвать, — решительно писал Красин 7 июня. — Явиться в Гаагу без этого договора для нас менее выгодно».

Кто же «утопил» договор? Кто подсказал аргументы против него членам Политбюро, не слишком сведущим ни в мировой экономике, ни в международном праве? Это был Литвинов, подмявший под себя Коллегию НКИД в отсутствие Чичерина. Седьмого июня он подал в Политбюро пространную записку о «крайней невыгодности» соглашения, которая окончательно решила дело. Личный момент просвечивал в ней слишком явно: «При моем отъезде из Генуи предполагалось, что переговоры с итальянцами будут вести тт. Красин и Воровский, причем последний был мною предупрежден о необходимости предварительного запрашивания Москвы до подписания. Факт подписания договора в Генуе и подпись под ним т. Чичерина явилась для меня полной неожиданностью».

«Аристократ в революции обаятелен», — не без иронии заметил Достоевский в романе «Бесы» о своем герое Николае Ставрогине. Эту цитату любил применять к себе аристократ и революционер Николай Бердяев, философ, оказывавшийся не ко двору любой власти. Можно отнести ее и к Чичерину. Его революционность сомнений не вызывала, как не вызывал сомнений его аристократизм, — и с этим не мог смириться не только Литвинов. Неприязнь между ними существовала с самого начала совместной работы. Бывший технический секретарь Политбюро Борис Бажанов, позднее ставший невозвращенцем, вспоминал: «Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга ярой ненавистью. Не проходит и месяца, чтобы я (не. — В. М.) получил „строго секретно, только членам Политбюро“ докладной записки и от одного, и от другого. Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов — совершенный хам и невежда, грубое и грязное животное, допускать которое к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин — ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата… Члены Политбюро читают эти записки, улыбаются, и дальше этого дело не идет».

Литвинов утверждал, что «договор дает Италии максимум торговых и экономических преимуществ и привилегий, на какие она не должна бы претендовать даже по признании де-юре или взамен каких-либо крупных кредитов. Договором фактически отменяется монополия внешней торговли по отношению к Италии и открывается обширное поле для бесшабашной спекуляции итальянцев… Отказ от утверждения договора… произвел бы весьма выгодное для нас впечатление за границей и укрепил бы нашу позицию в Гааге». Восьмого июня Воровский должен был дать ответ. В тот же день члены Политбюро, доверявшие подпольщику Папаше больше, чем «буржую» Чичерину и даже «инженеру революции» Красину, согласились с доводами против договора, формально сославшись на решение ВЦИК — тогдашнего как бы парламента. Восьмого июня Совнарком согласился с этим решением. Составление официального ответа было поручено Литвинову, который 14 июня подал в Политбюро записку с откровенно пренебрежительными, чтобы не сказать хамскими, высказываниями в адрес своего начальника.

^{Георгий Чичерин}

Не позднее 21 июля Чичерин написал грустное письмо Сталину — одному из немногих членов Политбюро, с которым у него сложилось некое подобие личных отношений. «Удар, нанесенный дружбе с Италией отклонением ратификации итальянского договора, был бы ослаблен, если бы сразу начали новые переговоры… После Гааги произойдет падение министерства (правительства Факта. — В. М.) и замена его франкофильским министерством… Я все это сообщил т. Литвинову. Однако Москва оставила т. Воровского абсолютно без всяких указаний». Конференция в Гааге закончилась ничем — по крайней мере, для нашей страны, которая ничего не добилась, но и ничего не уступила (в старые времена это считалось главным успехом). Кабинет Факта не пал, но с каждым днем становился беспомощнее. Десятого августа Литвинов нанес упреждающий удар по своему главному противнику, написав Сталину: «Я опасаюсь (выделено мной. — В. М.), что в мое отсутствие, в особенности при созыве ближайшей сессии ВЦИК, будет вновь поставлен вопрос о ратификации итало-русского договора. Считаю необходимым сообщить Вам, что для ратификации этого договора в настоящее время имеется еще меньше оснований, чем после Генуи… От существующего положения мы должны переходить лишь к формальным соглашениям с полным признанием нас де-юре».

Отказ от соглашения на тот момент ничего не дал ни России, ни Италии, но время работало на большевиков и позволяло им жестче требовать признания де-юре как платы за торговые отношения. Именно такой линии — со ссылкой на «решение ВЦИК» и прецедент отказа ратифицировать договор с Италией — придерживался полпред на Дальнем Востоке Адольф Иоффе, когда весной-летом 1923 года в Токио вел неофициальные переговоры с влиятельным японским политиком Симпэй Гото, а затем с официальным представителем правительства Тосицунэ Каваками. Результатов это, впрочем, не дало.

Тем временем в Италии произошли события, которые тогда называли революцией. На первый план уверенно выдвинулась Национальная фашистская партия во главе с 39-летним Бенито Муссолини, бывшим социалистом, а ныне радикальным националистом, ветераном войны, блестящим журналистом и оратором, признанным вождем самой динамичной политической силы страны. С 1921 года дуче (вождь), как называли его сторонники, был депутатом парламента и быстро стал знаменитостью национального масштаба. Осенью 1922 года фашисты решили свергнуть беспомощный кабинет Факта, оставаясь в рамках закона, и не допустить торжества красных. Двадцать четвертого октября в Неаполе открылся съезд фашистской партии, на котором Муссолини поставил власти ультиматум: «Мы хотим роспуска нынешней палаты, избирательной реформы и новых выборов. Мы хотим, чтобы государство вышло из состояния того шутовского нейтралитета, который оно держит в борьбе национальных и антинациональных сил. Мы хотим пять портфелей в новом министерстве… Если правительство не уступит желаниям тех, кто представляет нацию, черные рубашки (форма фашистов. — В. М.) пойдут на Рим».

^{«Марш на Рим». Выставка к десятилетию «фашистской революции»}

На следующий день съезд закрылся. Двадцать седьмого октября отряды чернорубашечников с четырех сторон начали «Марш на Рим», от формального руководства которым Муссолини уклонился. Днем позже Факта подал в отставку, просто не зная, что делать. Еще через день король Виктор-Эммануил III официально назначил Муссолини, находившегося в Милане, новым главой правительства. Утром 30 октября дуче прибыл в Рим, где его ждала триумфальная встреча. После аудиенции у короля он сформировал коалиционное правительство, включавшее даже социалистов, но оставил за собой по совместительству ключевые посты министров внутренних и иностранных дел. «Меня призвали в Рим править, — обратился новый премьер к соратникам. Через несколько часов у вас будет уже не министерство, а правительство. Да здравствует Италия, да здравствует король, да здравствует фашизм!»

Свершилось… Шестнадцатого ноября палата депутатов 306 голосами против 116 вынесла вотум доверия вождю, который призвал ее к сотрудничеству, но дал понять, что может обойтись без нее. Двадцать четвертого ноября 196 голосами против 19 аналогичное решение принял консервативный сенат, которому диалектик и демагог Муссолини объяснил, что революция — всего лишь крайнее средство, если не печальная необходимость в условиях надвигающегося хаоса.

Шестого ноября Муссолини — в качестве министра иностранных дел — принял полпреда Воровского с кратким протокольным визитом и сообщил, что готов рассмотреть вопрос о признании советского государства. Десять дней спустя, после первой программной речи премьера, Воровский телеграфировал в Москву его слова: «Относительно России Италия считает, что пришел час взвесить наши отношения с этой страной в их реальной действительности, отвлекаясь от ее внутренних дел, в которые мы как правительство не хотим вмешиваться». Это говорил человек, публично обещавший очистить Италию от коммунистов. Почему? Для ответа на этот вопрос надо обратиться к его прошлому, которое определяло будущее. Именно при нем отношения между Италией и Советской Россией сначала достигли расцвета, а потом оказались в «точке замерзания».