Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935

Глава вторая. «ОСТАВЛЯЮЩИЙ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ОЧЕНЬ ЭНЕРГИЧНОГО И УМНОГО ЧЕЛОВЕКА»: МУССОЛИНИ И БОЛЬШЕВИКИ

В описываемое время — пока правительства Нитти, Джиолитти, Бономи и Факта сменяли друг друга — Италия переживала серьезнейший внутриполитический кризис, а временами оказывалась на пороге гражданской войны. Современник этих событий, выдающийся русский политический мыслитель Николай Устрялов, живший в полуэмиграции в Харбине, но получивший в 1925 году советский паспорт, писал в 1928 году, когда все уже было позади: «В Италии радикальные лозунги безвозбранно гуляли по городам и весям, взбудораженным военной грозой. Социалисты пользовались удобным случаем усилить свою пропаганду на соблазнительные темы: „земля — крестьянам, фабрики — рабочим!“. Посев попадал на благодарную почву и готовил пышные всходы. Крестьянам нравилась идея упразднения помещиков, и социалистическую агитацию они воспринимали прежде всего под знаком этой идеи. Требования рабочих непрерывно возрастали. На города надвигалась гражданская война — упорная, жестокая, беспощадная, отдающая средневековьем. В деревнях большевистские элементы тоже сеяли смуту; не прекращались беспорядки, грабежи усадеб, разгромы, уничтожение инвентаря. Казалось, Италия приближается к своему Октябрю».

Италия действительно приближалась к своему Октябрю, но это был не тот Октябрь, о котором мечтали социалисты и отделившиеся от них коммунисты. Итальянский октябрь 1922 года оказался окрашен не в красный, а в черный цвет — цвет форменных рубашек Национальной фашистской партии, лидер которой получил власть из рук короля, но в результате вполне революционных действий.

Слово «фашизм» превратилось в главное политическое ругательство ХХ века и продолжает оставаться таковым в XXI веке, когда его используют самым неожиданным и некорректным образом. Эта традиция пошла от Коминтерна, идеологи и пропагандисты которого сразу же начали употреблять модное слово для обозначения любой радикально-антикоммунистической идеологии или партии, невзирая на то, что сам Муссолини — бесспорный владелец «копирайта» на этот термин — имел под ним в виду нечто конкретное и совсем иное. Не вдаваясь в дискуссию, которая далеко увела бы нас от советско-итальянских отношений, ограничусь выводом Устрялова, одного из первых и, безусловно, лучших отечественных исследователей данной проблемы, который писал в работе «Итальянский фашизм» (1928): «Фашизм есть принадлежность современной итальянской жизни по преимуществу. Понять его можно лишь на родной его почве. Это не значит, что отдельные его элементы не могут проявляться в аналогичной обстановке и в других странах. Но как данный исторический факт, в его конкретности и целостности, он всецело — продукт специфических итальянских условий. История не любит работать по стандарту, ее пути индивидуальны и неповторимы. Если большевизм есть типично русское порождение и как таковой немыслим вне русской истории и русской психологии, то тщетно было бы изучать и фашизм в отрыве от его индивидуально-исторических истоков».

«А как же германский фашизм?» — спросит читатель. Фашизм германского образца, вождями которого можно назвать братьев Грегора и Отто Штрассеров, действительно существовал в радикально-националистическом движении этой страны до прихода к власти национал-социалиста Гитлера и его товарищей по партии, которые оперативно расправились с теми из соперников, кто вовремя не бежал за границу. Гитлер не только не называл себя фашистом, но настойчиво подчеркивал разницу двух политических доктрин в теории и на практике: в фашизме доминировало государство, в национал-социализме — раса. Это коминтерновцам было все равно: они привыкли ругаться словом «фашизм». Чтобы закончить этот сюжет, скажу: читайте Устрялова, среди работ которого есть и «Итальянский фашизм», и «Немецкий национал-социализм». В 1999 году они наконец-то были переизданы на родине автора.

У итальянского фашизма с самого начала был единственный и бесспорный вождь — Бенито Муссолини, сын деревенского кузнеца, школьный учитель, социалистический агитатор, полиглот, политэмигрант, оратор, журналист и организатор. Уже перед мировой войной Муссолини, оставаясь социалистом, отрекся от интернационализма, а с началом войны стал откровенным националистом, но отнюдь не превратился в «лакея буржуазии», как утверждали враги. После войны разрыв с бывшими однопартийцами стал полным и окончательным. Говорят, что Ленин, принимая в 1919 или 1920 году делегацию итальянских социалистов, первым делом сказал: «Ну а Муссолини? Почему вы его упустили? Жаль, очень жаль! Это смелый человек, он бы привел вас к победе». Пересказывать бурную жизнь дуче до прихода к власти я не буду — о ней можно прочитать в изданной по-русски книге историка Кристофера Хибберта, которого невозможно заподозрить в симпатиях к фашистскому диктатору. «Бессмысленно говорить о фашизме, не говоря о Муссолини», — писал один из первых исследователей этого явления Доменико Руссо. «Фашизм исторически неразрывен с Муссолини, — вторил ему Устрялов. — Будучи в достаточной мере сложной социально-политической силой, он, разумеется, не есть произвольное изобретение одного лица. Но редко где историческая сила находила столь яркое и полное персональное выражение, как в данном случае».

^{Бенито Муссолини — дуче (вождь) фашизма}

Для нашей темы Муссолини важен не столько как вождь фашизма, сколько как диктатор Италии, который сам определял генеральную линию внешней политики, оставляя дипломатам лишь ее «техническое обеспечение». Придя к власти, он затребовал себе портфель министра иностранных дел, но фактическое руководство работой внешнеполитического ведомства осталось в руках вице-министра (его также называли генеральным секретарем министерства) Сальваторе Контарини, которого историки считают первым и единственным дипломатическим ментором Муссолини. Первые заметные «подвижки» в советско-итальянских отношениях связаны с этими именами.

Поначалу фашисты собирались встретить советскую делегацию в Генуе антибольшевистскими лозунгами и демонстрациями — в большей степени направленными против собственного правительства — но, как говорится, сбавили обороты в условиях всеобщего подчеркнутого внимания к посланцам красной Москвы. «Муссолини, — верно отметил Устрялов, — воюя с итальянскими коммунистами, отнюдь не был расположен дразнить русских». Возглавив правительство, он получил не только власть, но и ответственность. Обратимся к первоисточнику — записке Красина Чичерину из Рима, датированной пятым декабря 1922 года и впервые увидевшей свет только в наши дни.

Премьер принял Красина в день приезда, как только Леонид Борисович попросил о встрече. «Я указал Муссолини на те громадные экономические возможности, которые открываются перед Италией, если она решится затратить некоторые капиталы на работу в России… Поскольку итальянское правительство задается экономическим возрождением страны, необходим либо специальный заем на крупные экономические предприятия, либо определенное правительственное давление на банки с целью образования фонда, достаточного для крупных предприятий в России, эксплуатируемых на концессионных началах. На вопрос Муссолини, ставим ли мы необходимым условием участие самого итальянского правительства в эксплуатации предприятия, я ответил отрицательно, разъяснив, что мы готовы иметь дело и с частными предприятиями и концернами, но что без того или иного воздействия правительства вряд ли удастся собрать достаточно крупный капитал, а это является непременным условием».

Красин не ошибся в расчетах и услышал следующий ответ:

«Основным условием Муссолини считает восстановление нормальных дипломатических отношений между обеими странами. Его правительство ставит своим принципом невмешательство во внутренние дела других стран, а потому не входит в разбор качества других правительств… Но, продолжал Муссолини, итальянское правительство, соблюдая интересы своей страны, не может ничего давать иначе как за соответственный эквивалент. Таким эквивалентом в данном случае являлось бы: 1) заключение основного политического соглашения о возобновлении дипломатических отношений; 2) заключение общего торгового соглашения между обеими странами; 3) предоставление Италии экономических выгод и возможностей по эксплуатации естественных богатств России; 4) абсолютное взаимное невмешательство во внутренние дела другой страны… По мнению Муссолини, переговоры надо начинать немедленно и притом одновременно как о политической, так и о торговой части договора». Красин согласился, но отметил, что договоры общего характера не могут включать никаких конкретных обязательств о концессиях, и собеседник принял этот аргумент. Начало было обнадеживающим.

Двадцать седьмого декабря 1922 года Итало-русская торговая палата, созданная в 1918 году в Милане группой итальянских предпринимателей независимо от правительства, подготовила записку о перспективах восстановления экономических отношений с Россией на Черном море и представила ее на рассмотрение правительства. Еще 14 декабря, до подачи записки, Муссолини беседовал с представителями Палаты и дал им понять, что в принципе не возражает против признания Советской России де-юре. Как раз в эти дни в Москве произошло событие огромной важности: 30 декабря 1922 года РСФСР, Украина, Белоруссия и Закавказская советская федеративная социалистическая республика, объединившая Грузию, Армению и Азербайджан, объявили о создании нового государства — Союза Советских Социалистических Республик. Для Италии это было особенно важно, поскольку ее экономические и торговые интересы не ограничивались территорией РСФСР. Послесловие к записке, датированное восьмым января 1923 года, отразило эти изменения.

По ряду причин конкретные переговоры между Воровским и Контарини о новом договоре начались только весной. Двадцатого апреля 1923 года полпред в записке Литвинову четко суммировал их ход. В качестве платы за признание де-юре итальянская сторона желала следующее: «а) заключение торгового договора генуэзского типа (1922 год. — В. М.) с необходимыми поправками; б) предоставление определенных концессий Италии преимущественно в области сырья (нефть, уголь, лес, минералы) — на этот раз он говорил о хотя бы не особенно крупных, но реальных концессиях; в) ликвидация вопроса итальянских претензий; г) облегчение итальянской эмиграции в России». Торговый договор особых сомнений не вызывал. Вопрос о концессиях в принципе тоже, трудности предстояли впереди, когда дело дошло бы до конкретики. Против иммиграции в Россию даже представителей трудящихся классов (итальянская эмиграция, не исключая мафию, имела экономический характер) большевики решительно возражали, веря в неизбежность новой войны с «капиталистическим окружением» и опасаясь потенциальных солдат чужой армии на своей территории. В вопросе о претензиях иностранных государств и их граждан большевики заняли непримиримую позицию, принципиально отказываясь от их удовлетворения… и проявляя готовность к отдельным компромиссам в виде исключения. Так Воровский и заявил Контарини, пояснив, что «никоим образом не может быть речи о принципиальном признании платежей за национализацию, реквизицию и т. д.». Большевики предпочитали «рапалльский» вариант — полный отказ от взаимных претензий, который им удался в договоре с Германией и к которому они в это время склоняли японцев. Сумма итальянских претензий к России была невелика, поэтому вопрос имел скорее политическое значение.

^{Сальваторе Контарини}

Воровский и Контарини решили сделать перерыв, чтобы проконсультироваться с «инстанциями». Вацлав Вацлавович отбыл в Лозанну на конференцию по ближневосточным вопросам и… 15 мая был убит эмигрантом Морисом Конради, которого вскоре оправдал швейцарский суд (поэтому дипломатические отношения между СССР и Швейцарской конфедерацией будут установлены только в 1946 году). Шестнадцатого июля новым полпредом в Риме был назначен 47-летний Николай Иванович Иорданский, известный еще с начала века социал-демократический публицист, журналист и редактор, однако вступивший в большевистскую партию только после революции. Четырнадцатого августа Муссолини принял у него верительные грамоты — как у настоящего посла, несмотря на отсутствие дипломатических отношений. Подробный отчет Иорданского, написанный опытным и бойким пером, занимает много страниц, поэтому выделим главное.

^{Бенито Муссолини — премьер-министр Италии. Фотография с дарственной надписью американскому писателю Джорджу Сильвестру Виреку}

«Муссолини, оставляющий впечатление очень энергичного и умного человека, придал формальному акту представления серьезное политическое значение». Дуче сразу выразил желание поскорее завершить переговоры, которые Контарини вел с Воровским, и поинтересовался у полпреда: «Нужно ли теперь начинать переговоры снова, или Вы имеете определенные указания и уполномочены разрешить возникшие вопросы?» Советская историография привыкла винить буржуазную, в том числе итальянскую, дипломатию во всех задержках и заминках, но тут виноват оказался Наркоминдел. «Это заявление (Муссолини. — В. М.), — продолжал Иорданский, — поставило меня в довольно неприятное положение. Дело в том, что Воровский за несколько часов до своего последнего отъезда в Лозанну выработал с Контарини принципиальные основы соглашения, в результате которого можно было бы поставить вопрос о признании де-юре. Схему этого соглашения Воровский увез с собой; после его гибели она, по-видимому, была сожжена в Лозанне вместе с другими его бумагами (кем? почему? — В. М.). По крайней мере, ни в Москве, ни здесь (в Риме. — В. М.) я не мог найти следов этой бумаги. Да и по существу мы в Москве не обсуждали никаких конкретных условий соглашения в связи с признанием».

Тем не менее Иорданский не растерялся и дипломатично ответил, что «правительство СССР охотно будет продолжать переговоры, прерванные смертью Воровского, с целью привести их к желательному концу и что я имею от моего правительства общие директивы, но разрешать конкретные вопросы могу только путем сношений с Москвой. Муссолини на это ответил, что такова практика всех правительств (т. е. признал, что большевики „не хуже других“. — В. М.). Затем он снова заявил, отчеканивая и подчеркивая слова, что итальянское правительство желает вести переговоры об окончательном соглашении вплоть до признания де-юре, так как он, Муссолини, не имеет предрассудков».

^{Николай Иорданский. 1924}

Отчеканивать и подчеркивать слова дуче умел. Он сделал ставку на признание Советской России как смелый дипломатический ход, который рассчитывал превратить в свой первый дипломатический триумф, и на получение «приза за смелость» в виде торгово-экономических выгод, на возможность которых намекала Москва и которые как воздух были нужны для выведения Италии из кризиса. «В заключение беседы он (Муссолини. — В. М.) еще раз заговорил о необходимости скорейшего развития торговли между двумя странами и сказал, что итальянское правительство совершенно готово немедленно начать переговоры». Иорданский срочно запросил у Чичерина инструкции.

Двадцать первого сентября, т. е. 5 недель спустя, состоялось первое совещание экспертов двух стран, но советская делегация все еще не имела конкретных указаний и могла отвечать только на технические вопросы. Двадцать третьего сентября Чичерин послал Сталину слезное письмо с просьбой дать «хотя бы основные, принципиальные директивы для ведения переговоров». «Получить признание де-юре от Италии было бы очень ценно, — писал нарком, — но надо знать, какую цену мы согласны за это заплатить. Муссолини заламывает чрезвычайно высокую цену. Это не значит, что при переговорах он ее не сбавит. Муссолини сильно желает закончить все переговоры с нами в две недели, ибо теперь благоприятный момент для договора с нами. Мы также заинтересованы в том, чтобы ловить момент». Куда торопился итальянский диктатор?

Дело в том, что Муссолини еще не стал диктатором и был вынужден считаться со многими политическими силами внутри страны, даже с теми, с кем давно мечтал разделаться. Признание СССР де-юре фашистским режимом, находившимся в процессе становления, выбивало важный козырь из рук его оппонентов «слева», социалистов и коммунистов. Прорыв в сфере торгово-экономических отношений привлек бы на его сторону симпатии делового мира. На международной арене приходилось учитывать давление Франции, которая хотела получить с России долги, и Соединенных Штатов, главного кредитора Италии. Поэтому дуче вынужденно сделал ставку на партнерство с Англией, которая, не признавая большевиков де-юре, торговала с ними, благодаря усилиям Красина. Установив с СССР дипломатические отношения на выгодных для себя условиях, Муссолини, которого в союзных столицах продолжали считать калифом на час и выскочкой, продемонстрировал бы всем свой политический талант. «Признание Италией стоит того, чтобы за него заплатить», — откровенно сказал Контарини Иорданскому. Вопрос был в цене — именно ей были посвящены переговоры.

Муссолини торговался лично, показывая, что для него нет мелочей. Полпред, по его собственным словам, стремился «к тому, чтобы договор носил характер установления взаимных выгод, а не односторонних жертв». Замедление темпа переговоров побудило Москву прибегнуть к испытанному средству давления на противную сторону — агитации и пропаганде. Партийная и коминтерновская печать вовсю клеймила фашизм, причем порой доставалось и лично вождю. Вот что писал о нем в 1923 году Владимир Маяковский:

Это самый пристойный фрагмент.

Иорданский заявил одной из итальянских газет: «Что касается фашизма, я не считаю его персональной авантюрой, или авантюрой группы лиц, увенчанной успешным захватом власти. Фашизм есть серьезная и оригинальная манифестация национальной жизни, великий политико-социальный эксперимент, требующий серьезного и глубокого изучения». Но даже такое осторожное и обтекаемое заявление вызвало отповедь со стороны Чичерина, одобренную Политбюро: «Это уже переходит в тон панегирика. Серьезную и оригинальную манифестацию национальной жизни всякий читатель поймет как положительное творческое явление, в котором проявляются положительные творческие силы общественности. Великий политико-социальный эксперимент всякий читатель поймет как нечто прогрессивное. Это абсолютно не вяжется с нашим представлением о фашизме. Итальянский фашизм не есть, конечно, уголовный бандитизм и не есть исключительно течение погромных банд, но все же это есть явление глубоко реакционное, которое при том на деле не дало ничего другого, кроме вульгарнейшей поддержки капиталистических интересов, иногда под мнимым соусом гармонии капитала и труда. Никакого социального эксперимента не было, если не считать экспериментом преследование коммунистов и разрушение коммунистических организаций. Такие отступления от наших взглядов, при том всем хорошо известных, прямо-таки опасны». Предупреждение звучало серьезно: большевики не собирались уступать монополию на социальный эксперимент никому, особенно той силе, которая объявила себя их идейным противником.

Иорданский получил черную метку, но менять его до завершения переговоров было не с руки. Параллельно они шли и в Москве, где их вели замнаркома Литвинов и итальянский полномочный представитель Патерно ди Манки да Биличи маркиз Гаэтано, приступивший к исполнению своих обязанностей 13 октября 1923 года. Переговоры уперлись в пункт об удовлетворении материальных претензий: на этом настаивали Англия и Франция, которые требовали того же от Италии. Муссолини продолжал балансировать и в конце ноября принял «составленную в достаточно туманных выражениях» формулу Литвинова о том, что претензии остаются и на заключение договора не влияют, но будут удовлетворены на таких же условиях, что и претензии других стран, т. е. «не хуже». Дуче громогласно объявил об этом в парламенте, но на переговорах за закрытыми дверями его представители и эксперты продолжали ожесточенно торговаться. Иорданский сник, и на помощь ему был отправлен член Коллегии Наркомата по внешней торговле Яков Янсон, старый большевик, бывший каторжанин, а затем министр иностранных дел «буферной» (или «марионеточной») Дальневосточной республики. «Переговоры ведутся все время с нашей стороны весьма неудовлетворительно, — раздраженно писал Литвинов в Политбюро 26 декабря, — и у нас нет возможности судить, шантажирует ли Муссолини наших неопытных делегатов или действительно есть опасность срыва».

Двадцать девятого декабря Политбюро постановило принять выдвинутые Римом условия (таможенные льготы, режим наибольшего благоприятствования, каботаж, хлебные поставки), кроме «разрешения на основание итальянского банка в СССР». Последнее особенно интересовало итальянцев, но этого в Кремле опасались еще больше, чем иммиграции, причем не только со стороны Италии (та же картина наблюдалась на переговорах с Японией). В канун Нового года и сразу после него допустимый максимум уступок был сообщен Иорданскому с категорическим разъяснением, что больше ждать нечего. Муссолини тем не менее решил подождать еще немного… и чуть не проиграл вчистую.

Двадцать второго января 1924 года Рамсей Макдональд сформировал первое в истории Англии лейбористское правительство, временно оттеснив от власти консерваторов и заключив союз с частью либералов. Подобно Муссолини, «рабочий» премьер оставил за собой портфель министра иностранных дел и объявил, что готов признать СССР де-юре в ближайшее время. Это был личный триумф полпреда в Лондоне Раковского, сочетавшего в себе «европейца» и большевика. Первого февраля Литвинов телеграфировал ему: «Муссолини обещает подписать договор 10 февраля, так что Англия все еще может быть первой. В каковом случае мы можем взять обратно некоторые уступки, данные Италии в качестве премии за первенство». Днем позже Макдональд объявил о признании, а Литвинов сообщил Иорданскому: «Англия опередила Муссолини. Предлагаем взять более твердый тон, новых уступок не делать». Перехитривший самого себя дуче оправдывался, что 31 января, после заключительного заседания комиссии по подготовке договора, «в протокол занесено, что с того момента советское правительство считается признанным и дипломатические сношения возобновленными», а в качестве «дополнительного приза» пообещал немедленно обменяться послами, на что Англия была не готова — консервативный МИД тормозил инициативы «рабочего» правительства.

Седьмого февраля 1924 года в Риме Муссолини, Иорданский и Янсон поставили подписи под договором о торговле и мореплавании между СССР и Италией, статья первая которого провозглашала установление «нормальных дипломатических и консульских сношений» между странами и взаимное признание «единственно законной и суверенной власти» друг друга. Одновременно были подписаны заключительный протокол, пояснявший технические моменты некоторых статей договора, протоколы о концессиях и таможенная конвенция с приложением тарифов. Тем же числом датирована нота Муссолини Чичерину о признании СССР де-юре. В ней тоже фигурирует дата «31 января», но дуче был вынужден признать, что опоздал и что «начиная с сегодняшнего дня, 7 февраля 1924 года, политические отношения между двумя странами окончательно установлены и определены».

Дело было сделано и сделано быстро. Однако Москва оставила за собой право потребовать внесения в договор, до его ратификации, некоторых поправок. С 18 по 20 февраля Инстанция с участием ответственных работников Наркоминдела и Наркомвнешторга снова разбирала плюсы и минусы подписанного документа, думая, что бы еще выгадать. Чичерин, Литвинов и Сталин оживленно спорили между собой с помощью «памятных записок». В ответ на упорство Литвинова нарком решительно заявил: «Отсрочка ответа была бы показателем отсутствия доброй воли и нежелания идти навстречу другой стороне. Задержка с нашей стороны ответа может иметь самые тяжелые последствия для наших отношений с Италией. Если признание не может быть взято обратно, то дружественная политика во всякий момент может быть взята обратно. При энергии и импульсивности Муссолини, если он будет считать, что мы злоупотребляем его доверием, и если мы с ним такую штуку проделаем, возможен внезапный чрезвычайно резкий поворот против нас. Это имело бы самые тяжелые последствия для всего нашего международного положения».

Решение было принято оперативно, хотя, например, Сталин предлагал «отложить ратификацию договора дней на десять». Двадцать первого февраля Иорданский и Янсон получили внушительный список поправок (надеюсь, читатель позволит мне не приводить его) с весьма циничным разъяснением: «Была тенденция внести еще много изменений, но мы решили ограничиться вышеуказанным с тем, чтобы переговоров не возобновлять, а предъявить их ультимативно». Муссолини согласился и на них. Двадцать седьмого февраля договор был ратифицирован королем Виктором-Эммануилом III, 7 марта — Центральным исполнительным комитетом (ЦИК) СССР. Двадцать пятого февраля, еще до ратификации, итальянский посол в Москве граф Гаэтано ди Манцони вручил в Кремле верительные грамоты «всероссийскому старосте» Михаилу Калинину, председателю ЦИК. Двадцать седьмого марта Муссолини принял верительные грамоты у нового советского представителя — 35-летнего Константина Константиновича Юренева, дипломата из красногвардейцев, успевшего с 1921 года побывать полпредом в Бухаре, Латвии и Чехословакии. Иорданского отправили домой, «на литературную работу».

Советско-итальянский договор, по ироническому замечанию Устрялова, «очень огорчил многих русских эмигрантов, в остальном поклонников фашистского вождя. Но нельзя не признать, что он не только вполне в духе общей политики Муссолини (do ut des[2]) и не только отвечает конкретным ее устремлениям (изоляция Югославии [занимавшей в то время резко антисоветскую позицию. — В. М.]), но также соответствует и его принципиальной оценке большевизма. Согласно собственным его (Муссолини. — В. М.) словам, „фашизм — чисто итальянское порождение, равно как большевизм — чисто русское; ни тот, ни другой не допускают пересадки, каждый из них может произрастать лишь на своей родной почве“». Победа фашизма над красными и харизматическая личность его вождя действительно привлекали многих, особенно молодых русских эмигрантов, не смирившихся с потерей родины, но осознавших бесперспективность попыток восстановления старого режима, с которыми связывали крах «Белого дела». Однако это совсем особая тема.

В Англии лейбористское правительство Макдональда, признавшее СССР, продержалось всего несколько месяцев и уступило власть консерваторам, после чего отношения между Лондоном и Москвой вернулись в «точку замерзания», а затем были формально разорваны англичанами. Похожая судьба ожидала левый кабинет Эдуара Эррио во Франции, признавший Советский Союз осенью 1924 года и тоже не удержавшийся у власти. Там обошлось без разрыва, но на самый трудный участок «дипломатического фронта» Москва бросила лучших бойцов — Красина и Раковского. Внутриполитическое положение Италии на протяжении 1924 года оставалось нестабильным, однако на отношениях с нашей страной это не сказалось.

На международной выставке в Венеции летом 1924 года советский павильон, оформленный в ярком авангардном и агитационном стиле, вызвал не только всеобщее любопытство, но и «дружеское отношение фашистски настроенной публики к советскому, красному, воспевающему Октябрь искусству». Этот факт особо отметил Устрялов, поскольку «черные рубашки» объявили своим официальным искусством футуризм. Но даже советские писатели, бывавшие в Италии в эти годы и дежурно обличавшие фашизм в московской прессе, отмечали доброжелательное отношение к ним со стороны не только рабочих и крестьян, но и официальных лиц.

К концу 1924 года фашистский режим в Италии окончательно укрепился, частично подавив сопротивление своих противников силой, частично убедив их отказаться от борьбы. Не успевшие или не желавшие эмигрировать коммунисты оказались в тюрьмах. Похищение и убийство фашистскими активистами популярного депутата-социалиста Джакомо Маттеотти 10 июня 1924 года вызвало не только уход оппозиционных депутатов из парламента, но и международный скандал. Узнав о случившемся, Муссолини, которого ложно называли инициатором убийства, воскликнул: «Идиоты, они его убили! Это куда хуже, чем просто ошибка! Они за это заплатят!» Оппозиция требовала его немедленной отставки, фашистские ультра — расправы над оппозицией. Первого июля у дуче сдали нервы (или он разыграл это?). Он попросился в отставку и предложил королю вручить портфель премьера лидеру умеренных социалистов Филиппо Турати. Монарха такая перспектива не устраивала. Он посоветовал главе правительства наказать убийц, передать пост министра внутренних дел депутату-националисту Луиджи Федерцони, сменить полицейское начальство и спокойно работать дальше.

Муссолини так и поступил, чем навлек на себя критику с разных сторон. Ответом стали вполне большевистские меры: создание 31 июля министерства по делам печати и пропаганды во главе с верным соратником Дино Альфиери и закрытие большинства оппозиционных изданий, поскольку теперь главой газеты мог быть только член фашистского профсоюза. Буржуазные органы печати быстро перестроились, и только некоторые католические и социалистические газеты пытались противостоять режиму. О «деле Маттеотти» продолжали писать за границей, но куда меньшую огласку получил следующий факт. Двенадцатого сентября 1924 года в римском трамвае рабочий-коммунист Корви застрелил фашистского депутата Казалини на глазах его 12-летней дочери. Арестованный Корви не скрывал, что хотел отомстить за Маттеотти, фотографию которого носил при себе. На торжественных похоронах Казалини 15 сентября за его гробом шла огромная толпа во главе с самим дуче и членами правительства. Террор всегда порождает террор.

Советская пресса клеймила фашистов за убийство Маттеотти и подавление свободы печати, но полпредство в Риме вело себя с подчеркнутой корректностью и даже устроило обед в честь Муссолини, который продолжал оставаться главой МИД. Этого требовали прагматические резоны дипломатии. Дуче тоже произносил воинственные речи перед соотечественниками, призывая их «не бояться изоляции» и «быть готовыми к любым событиям», но на международной арене демонстрировал умеренность и здравомыслие.

Отношения с Советским Союзом не были исключением. Седьмого декабря 1924 года Муссолини предложил Юреневу заключить двусторонний политический договор в дополнение к торговому. В это время в Риме находился британский министр иностранных дел Остин Чемберлен, представитель наиболее антисоветски настроенного крыла консерваторов, и Москва опасалась сговора против СССР. Визит Чемберлена разрядил напряженность в англо-итальянских отношениях, осложнившихся после убийства Маттеотти, но не увенчался никаким соглашением. «Мы отовсюду получаем известия о нажиме из Лондона с целью создания против нас финансового бойкота, — докладывал Чичерин в Политбюро 19 декабря. — Если Италия обязуется не участвовать в финансовом или другом бойкоте, это чрезвычайно укрепит наше положение». Муссолини боялся портить отношения с Англией и не собирался ссориться с Москвой, понимая, что ставку на нее может сделать и оппозиция.

Дуче не зря учитывал этот фактор. В той же записке Чичерина прямо говорится: «В настоящее время у нас наладились вполне дружественные отношения с оппозицией, которая в случае падения фашистов сменит Муссолини. Оппозиция ищет теперь контакта с т. Юреневым. Она не только не будет дезавуировать теперешних соглашений итальянского правительства с нами, но будет продолжать ту же политику. Это, конечно, не мешает тому, что теперь благоприятный момент, чтобы ангажировать будущее итальянское правительство». Однако расчет Наркоминдела не оправдался — «будущее итальянское правительство» без Муссолини появилось только через восемнадцать с половиной лет.

Тем не менее, беседуя с Юреневым 9 января 1925 года, премьер «был весьма нервен и сильно ругал оппозицию. О своем предложении, договоре с нами, — телеграфировал полпред в Москву, — видимо, забыл и, когда я сообщил ему, что мы готовы говорить (Политбюро велело внимательно выслушать и узнать конкретные предложения. — В. М.), он, по моему впечатлению, был несколько удивлен». Вождь начал «думать вслух о базе для сближения»: «1) благожелательный нейтралитет в случае войны одной из договаривающихся сторон с кем-либо; 2) обмен мнениями по вопросам внешней политики, не затрагивающим непосредственно сторон; 3) в случае нападения на одну из сторон — немедленное обсуждение общей позиции; 4) неучастие сторон в каких-либо враждебных одному (так в тексте. — В. М.) из них соглашениях „военных“, дипломатических или экономических с третьими державами». Последний пункт как раз соответствовал главному пожеланию Москвы.

Двенадцатого января Юренев написал подробный отчет о встрече, который послал дипломатической почтой, поэтому он был прочитан в Москве только 28 января, когда основные решения (о них ниже) были уже приняты. Этот интереснейший документ, опубликованный лишь в 2003 году, заслуживает подробного цитирования из-за обилия ценных деталей, которые не попали в короткую шифротелеграмму. Это один из лучших «портретов» дуче, созданных советскими дипломатами — для информации Кремля, а не для пропаганды.

«Чувствовалось, что „вождь“ целиком поглощен своими внутренними заботами и несколько отошел от вопросов внешней политики. Разговор начался с моего замечания насчет того, что господин министр, видимо, тщательно просматривает всю прессу, как итальянскую, так и западноевропейскую (Муссолини свободно владел французским и немецким языками и, уже будучи премьером, начал изучать английский. — В. М.). Поводом для этого замечания послужили груды газет, разбросанных по полу вокруг его письменного стола. Муссолини при этих словах так и вскинулся.

„Вы знаете, — начал он нервно, скороговоркой выбрасывать слова, — они меня травят; капитал против меня, а Вы знаете, конечно, как социалист, что значит в наше время капитал. В их руках огромная сила печати, купленная капиталом. Пусть сегодня приедет в Италию Рокфеллер, скупит две трети итальянских газет, и Вы увидите, он будет сильнее правительства. Я взял курс на репрессии, я закрываю газеты, но это не уменьшает вреда, который они мне наносят. Плохо, когда они клевещут на меня, но не лучше, когда они демонстративно заполняют номера своих газет хроникой и всяческими пустяками. Вы — советская власть, — продолжал он, — вы были тысячу раз правы, когда сразу наложили руку на всю печать. У нас этого нельзя было сделать, и вот Вы видите…“

„Разговора с ним на эту тему я, конечно, не имел намерения поддерживать, — успокоил полпред московское начальство и продолжал: — Выждав, когда мой собеседник закончил свою речь насчет оппозиции и несколько успокоился, я заговорил с ним об общей ситуации в Европе и на Балканах… После этого я сказал Муссолини, что мое правительство готово вступить с Италией в переговоры относительно политического договора и благодарит итальянское правительство за его дружественную нам инициативу (намек на разговор 7 декабря. — В. М.). Этот момент я подчеркнул умышленно. Муссолини, услышав мои слова, как будто не сразу понял, в чем дело; вид у него был такой, что точно я сообщаю ему новость. Никакой радости он не обнаружил. Надо сказать, что Муссолини не умеет хорошо маскировать свои чувства, и его равнодушие я не могу объяснить игрой“.

„Я рад, — ответил он мне, — что правительство СССР готово осуществить дальнейшее сближение с Италией. Надо только себе поставить вопрос, где та база, на которой мы и вы могли бы создать нашу политическую кооперацию. Где наши интересы соприкасаются“. Тут Муссолини начал размышлять вслух. „Прибалтика — но мы там не имеем никаких интересов. Польша — опять-таки. Дальний Восток — тоже. Черное море и Средиземное море — вот те пункты, где наши интересы соприкасаются, где они могут быть согласованы, а действия наши координированы. Италия задыхается, — продолжал он. — Она в цепях у Англии. Гибралтар, Босфор, Суэц — свободны ли они? Нет, тысячу раз нет. Ключи от них в руках Англии. Италия кровно заинтересована в сношениях с Россией…“

Когда он кончил свою реплику, я, поддакивая ему, перевел разговор на тему о том, что было бы хорошо зафиксировать наши добрые отношения друг к другу и общность интересов в известном пакте, который, конечно, будет служить объективно делу умиротворения Европы и всего мира. „Вы, может быть, имеете в виду соглашение о коллаборации (сотрудничестве. — В. М.) и дружбе, — живо воскликнул он. — Я готов. Если позволите, я сейчас же намечу те пункты, из коих мог бы быть составлен наш политический договор“. Эти пункты мы уже знаем. „Я сказал ему, — заключил Юренев изложение беседы с итальянским премьером, — что обо всем нашем разговоре я сообщу правительству и, так как база для разговоров о договоре, несомненно, налицо, инструкции моего правительства не замедлят“. Муссолини спросил у меня: „Вы, конечно, пошлете Ваш доклад дипломатической почтой?“ Я думаю, что этими словами он хотел меня заставить информировать Вас телеграфно. „Дней через десять ответ Вашего правительства, надеюсь, будет. Я Вас очень прошу тотчас же, как Вы получите ответ, приезжайте ко мне“».

^{Константин Юренев}

Юренев телеграфировал разговор в Москву, упомянув про десятидневный срок, и посоветовал «ковать железо, пока оно горячо», попросив «срочно выслать проект соглашения и полномочия его подписания». «Быть уверенным, что Муссолини при следующих встречах будет так же расположен к заключению договора с нами, как сегодня, решительно невозможно», — пояснил полпред.

Получив телеграмму из Рима, Литвинов 13 января 1925 года известил Политбюро, что «т. Юренев вступил по нашему поручению в переговоры с итальянским правительством о заключении договора о ненападении и неучастии во враждебных комбинациях или враждебных действиях. От т. Юренева получен лишь пока телеграфный ответ, но в шифровке имеются значительные искажения и пропуски», — речь о документе, который я цитировал ранее. Первый и четвертый пункты возражений не вызвали, зато второй и третий, «которые придают соглашению характер формального союза», смутили руководство НКИД. Третий пункт «мог бы вызвать сильное подозрение со стороны Турции (в то время фактического союзника СССР. — В. М.), а также итальянских колоний. Например, восстание в Триполитании или на Эгейских островах Италия тоже могла бы изобразить как нападение, и наше согласие на обсуждение „общей позиции“ или, если даже смягчить формулу, „создавшегося положения“ могло бы быть истолковано как соучастие в империалистической политике Италии». Советская дипломатия должна была оставаться прежде всего «классовой».

Двадцатого января Литвинов представил в Политбюро новую записку, сообщив, что Коллегия НКИД единогласно признала «в высшей степени целесообразным и своевременным заключение соглашения с Италией». «Мы все считаем, — подчеркнул он, — что обеспечение нейтралитета крупных держав, в том числе и Италии, на случай возможного нашего столкновения с ближайшими соседями (выделено мной. — В. М.) было бы само по себе для нас крупным выигрышем». Руководство наркомата предложило ограничиться просто «нейтралитетом» вместо «благожелательного», допустить «обмен мнениями», заменить «обсуждение общей позиции» обсуждением «создавшегося положения в целях изыскания мер для предотвращения опасности». Из частных вопросов предлагалось договориться о сотрудничестве в деле пересмотра Лозаннской конвенции 1923 года о черноморских проливах, подписанной Иорданским, но не ратифицированной ЦИК СССР. Предложение Муссолини содействовать принятию Советского Союза в Лигу Наций было с благодарностью отклонено, поскольку вступать в нее большевики пока не собирались. Взамен Италии решили предложить обязательство «в самой Лиге противодействовать враждебным действиям против СССР».

Двадцать седьмого января Политбюро утвердило предложения Наркоминдела, кроме придания договору секретного характера (Муссолини также не был заинтересован в этом), и разрешило приступить к его заключению. Не меньший интерес для нас представляют два других пункта этого «строго секретного» постановления: «Признать желательным ознакомление с договором в соответствующий момент лидеров итальянской оппозиции, если это ознакомление не сможет помешать заключению договора. Поручить т. Бухарину (в то время главный партийный идеолог. — В. М.) подготовить соответствующим образом итальянских коммунистов».

Однако почти готовый договор разбился о «подводный камень», которой долго мешал вывести отношения между нашими странами на новый уровень. Речь идет о так называемом Бессарабском протоколе, подписанном 28 октября 1920 года в Париже послами Франции, Великобритании, Италии, Японии и Румынии. Этим документом признавалась суверенная власть Румынии над Бессарабией (значительная часть нынешней Молдовы), входившей в состав Российской империи и оккупированной румынскими войсками в начале 1918 года. По соглашению с Советской Россией от 5–9 марта 1918 года Румыния обязалась освободить Бессарабию, но обещания не сдержала, что на много лет испортило отношения между Бухарестом и Москвой. Протокол официально вступал в силу после его ратификации всеми подписавшими странами, но Италия и Япония не спешили это делать, несмотря на давление со стороны Лондона и Парижа.

Уже в первой шифротелеграмме о решающем разговоре с Муссолини Юренев предложил «дополнить договор секретным пунктом, коим Италия обязуется не ратифицировать аннексию Бессарабии. Это программа минимум; максимум (если Вы санкционируете) — буду определенно добиваться дезавуирования Италией данной его (так в тексте. — В. М.) подписи насчет Бессарабии». Согласно подробному отчету полпреда, Муссолини сам «поднял вопрос о Румынии, жаловался, что последняя оказывает на него все время сильное давление, обещает всяческие концессии, но что он воздерживался и воздерживается от ратификации постановления послов о Бессарабии. Я выразил ему признательность за эту линию и уверенность, что итальянское правительство сохранит ее и на будущее время. Муссолини заявил, что мы можем быть в этом уверены».

НКИД принял первый вариант — обязательство воздерживаться от ратификации. Но дуче, вынужденный помнить, что Италия, по словам Чичерина, «тоже член Антанты», не отважился взять на себя подобное обязательство даже в секретном протоколе: вдруг большевики опубликуют его, как они сделали с договорами царского и Временного правительств после прихода к власти. Он мог просто не ратифицировать протокол, но Москва хотела гарантий. Тем временем деловые круги Италии были встревожены растущим дефицитом баланса торговли с СССР, почему ратификация договора от 7 февраля 1924 года затянулась до 3 июня 1925 года (впрочем, только 8 человек в палате депутатов голосовали против). Девятого февраля номинальный глава СССР Калинин заявил представителям советской печати: «Признание де-юре, несомненно, явится новым стимулом для вывоза в Италию нашего хлеба, пеньки, льна, нефти и других продуктов. Со своей стороны, Италия найдет у нас немалый рынок сбыта для своих промышленных и технических изделий». Однако разговоры о политическом соглашении замерли, а Юренев был отправлен полпредом в Персию (Иран).

В апреле 1925 года его сменил 44-летний Платон Михайлович Лебедев, известный под партийным псевдонимом Керженцев, видный большевистский публицист, подобно Воровскому и Иорданскому. До Италии этот «универсальный солдат» был главой РОСТА (Российское телеграфное агентство) и полпредом в Швеции, а позже работал в Госиздате, Центральном статистическом управлении, Отделе агитации и пропаганды ЦК, возглавлял Управление делами Совнаркома, Всесоюзный радиокомитет и Комитет по делам искусств. На всех этих постах он укреплял культ Сталина и боролся с «чуждыми» явлениями в искусстве, но в 1938 году был признан «недобдевшим» и отправлен на должность главного редактора Малой советской энциклопедии. Как и его предшественники, он проработал в Риме всего год, но в отличие от них ничем себя на этом поприще не проявил.

Во второй половине 1920-х годов советско-итальянские отношения развивались по привычной для большевиков, но непривычной для остального мира схеме. Дипломаты во фраках пили шампанское на банкетах, произносили речи о дружбе, порой вручали ноты протеста. Коминтерн «призывал к свержению существующего строя» и готовил кадры для будущей революции. Советские писатели и поэты ездили за границу «изучать буржуазный разврат», о котором рассказывали невыездным советским читателям. Если итальянские очерки прозаика Владимира Лидина из цикла «Пути и версты», написанные в 1925 году, отличаются корректным тоном, не считая нескольких попутных выпадов против фашизма, то книга Николая Асеева о его поездке в Италию два года спустя вышла в свет под вызывающим заглавием «Разгримированная красавица». Бывший футурист, а ныне правоверный советский поэт (впрочем, настоящие партийные ортодоксы сомневались в его «правоверности»), он прошелся не только по «благословенному» Муссолини, но и по итальянской старине, по памятникам римской архитектуры: «Развалины при всей их грандиозности и исторической ценности производят впечатление неубранного сора в хорошем городе». Как в эти годы «убирали» подобный «сор» в городах нашей страны, мы хорошо знаем…

Но не все писатели и поэты видели мир таким. Отдохнем от хитросплетений политики и поговорим о возвышенном.