Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис

1. Численность и воспроизводство населения

По мнению исследователей, демографическое развитие России в конце XIX — начале XX в. происходило в рамках так называемого первого демографического перехода, под которым понимается движение от традиционного к современному типу воспроизводства населения. В его основе лежит снижение уровня рождаемости и смертности, в том числе в детском возрасте, увеличение средней продолжительности жизни, переход от патриархальной к нуклеарной семье и как результат этого процесса — снижение естественного прироста населения^{436}.

Эти общие для разных стран процессы имели в России свою специфику. По данным Центрального статистического комитета (далее — ЦСК) МВД, коэффициенты рождаемости, смертности и естественного прироста (разницы между родившимися и умершими) в промиллях (число родившихся, умерших и оставшихся жить в год на 1000 жителей) выглядят в среднем по периодам следующим образом^{437}:

Таким образом, снижение рождаемости и смертности в России налицо. Однако по сравнению с другими странами эти показатели очень высоки. Так, например, в период 1901–1905 гг. уровень рождаемости в Германии равнялся 34,8‰, во Франции — 21,3‰, в Англии — 28,1‰, в Италии — 32,4‰ и даже в Болгарии и Сербии был меньше, чем в России, — соответственно 40,9‰ и 38,8‰. К тому же падение уровня рождаемости на Западе началось раньше, чем в России^{438}. Россию отличала также неравномерность демографического перехода в региональном и социальном отношениях. Более отчетливо тенденции к снижению рождаемости и смертности проявились в центральных и западных индустриально развитых районах. Притом они касались преимущественно городского населения и отдельных социальных слоев (дворянской и разночинской интеллигенции, некоторых групп мещанства)^{439}.

Установив понижение рождаемости по губерниям Европейской России с востока на запад (почти втрое), Л.И. Лубны-Герцык связывал это с вытеснением общинной формы землевладения подворной именно в западных и юго-западных губерниях. Коэффициент рождаемости в период 1911–1913 гг. составил в Курляндской губернии 19,5‰, в Лифляндской — 24,4‰, в Петербургской — 27,8‰, Московской — 36,7‰, в то время как в Костромской — 45,6‰, Самарской — 55,8‰^{440}. Одновременно преобладание традиционного типа воспроизводства населения с возрастающими показателями рождаемости и смертности имели место на Кавказе, в Сибири и Средней Азии^{441}.

Несмотря на успехи медицины, влиявшие на понижение смертности, детская смертность в России также оставалась очень высокой: и в конце XIX в., и накануне мировой войны младенцев до года умирала четвертая часть, а к 15-летнему возрасту — почти половина родившихся.

Характерно и то, что, несмотря на понижение рождаемости и смертности, темпы естественного прироста населения увеличивались в результате возрастания разницы между рождаемостью и смертностью. В целом с начала 1897 г. по январь 1914 г. численность населения Российской империи увеличилась более чем на 48 млн. человек, или на 38,3%^{442}. Учитывая сказанное, трудно не согласиться с теми исследователями, которые считают, что до начала мировой войны первый демографический переход в России находился на своей начальной стадии^{443}.

Война изменила естественный ход воспроизводства населения, имевший место в конце XIX — начале XX в., многократно усилила роль экзогенных факторов в ущерб его эндогенным процессам.

В связи с отсутствием прямых данных за годы Первой мировой войны имеющиеся в литературе цифры о численности народонаселения в 1914–1917 гг. представляют собой исчисления, проведенные или в различных ведомствах страны, или отдельными учеными путем использования данных переписи 1897 г. и показателей естественного прироста населения. Поскольку методика таких подсчетов, а часто и исходные данные неодинаковы, полученные результаты разнятся между собой, иногда весьма существенно.

Опираясь на материалы переписи 1897 г., согласно которым численность постоянного населения в Российской империи составляла 126 586,5 тыс. человек (без Великого княжества Финляндского), а с учетом Финляндии -129 142,1 тыс.^{444}, используя сведения текущего учета рождаемости и смертности населения, предоставляемые губернскими статистическими комитетами, ЦСК МВД насчитал на 1 января 1914 г. в империи 178 378,8 тыс. человек, а без Финляндии — 175 137,8 тыс.^{445} Однако исследователи считают эти цифры завышенными, прежде всего в силу двойного учета внутренних мигрантов — по месту постоянного жительства (приписки), с одной стороны, и фактического пребывания их — с другой. Внешняя миграция (эмиграция и иммиграция) также учитывались неточно. По скорректированным расчетам Управления главного врачебного инспектора МВД, численность населения была определена в 166,7 млн. человек (на середину 1913 г.), а по уточненным расчетным данным — в 165,7 млн. человек (январь 1914 г.)^{446}. Эта последняя цифра была принята и Центральным статистическим управлением СССР. Некоторые специалисты считают, однако, расчеты ЦСУ неполными и определяют численность населения Российской империи на 1 января 1914 г. в 166 214,9 тыс. человек (без Финляндии), а с Финляндией — 169 449,9 тыс.^{447}

Различные цифры численности населения приводятся и в отношении последующего периода. Центральный статистический комитет Комиссариата внутренних дел, основываясь на материалах переписи 1897 г. и данных естественного прироста, определил численность российского населения на 1 января 1916 в 172 604,9 тыс. человек (без Финляндии), а на 1 января 1917 г. по 84 губерниям (из 99 и без Финляндии) в 162 590,4 тыс. человек^{448}. В.М. Кабузан в результате проведенных изысканий привел сведения о количестве населения по разным источникам: перепись 1917 г. (проводившаяся в июне-октябре месяцах) зарегистрировала 176,3 млн. человек, постоянных жителей и примерно 172 млн. наличного населения. Население, исчисленное к 1 января 1917 г. на основании показателей естественного и механического (иммиграция) прироста, составило 177,2 млн. человек. Текущий полицейский учет на ту же дату показал 179,1 млн. человек. С учетом естественного прироста, равного 46 млн. человек с 1897 по 1917 г., и внешнего механического (иммиграция) прироста — 0,5 млн. человек все население России составило 172,1 млн. человек, что соответствует наличному населению по переписи 1917 г. Сам же Кабузан, критически проанализировав указанные цифры, счел их по разным причинам неточными. Согласно его мнению, действительное население России в 1917 г. равнялось примерно 174,5 млн. человек — цифра получена путем вычета из численности постоянного населения по переписи 1917 г. (176,3 млн. человек) военных потерь России в 1914–1917 гг., составлявших примерно 1,8 млн. человек^{449}. Можно принять указанную цифру исследователя, учитывая, что он опирался на созданную до него историографию и методику подсчетов, а также максимально учел опубликованные и архивные источники, составив на этой основе таблицу о естественном приросте населения с 1897 по 1917 г. и его численности по 91 губернии Российской империи и всем регионам (исключая Финляндию). Однако по ряду вопросов приходится использовать официальные данные, поскольку они содержат ответы на эти вопросы или оказываются более сопоставимыми.

Так, при сравнении численности населения России с другими странами целесообразно обратиться к официальным сведениям за 1914 г., поскольку по времени они ближе всего находятся к данным по этим странам (1910 г.). Такое сравнение предстает в следующем виде: Россия на 1 января 1914 г. имела 178 378,8 тыс. человек, другие страны (без колоний), по сведениям на 1910 г.: США — 93 402,2 тыс. человек, Германия — 65 140,0 тыс., Австро-Венгрия -51340,4 тыс., Англия — 45 365,6 тыс., Франция — 39 267,0 тыс. (1908 г.)^{450}. Даже если признать цифру 1914 г. по народонаселению России завышенной и взять любую другую периода войны, остается очевидным, что по численности населения Российская империя занимала первое место среди названных, не говоря уже о других государствах — участниках Первой мировой войны (без учета их колоний).

Однако по плотности населения Россия уступала всем этим, и не только этим, странам. Причиной тому являлась исключительно большая территория Российской империи, составлявшая почти 20 млн. кв. верст. Лишь Великобритания с колониями превышала территорию России. Все другие страны были намного меньше ее: Китай в 2 раза, США — в 2,5, Германия — в 10, а Япония — в 149 раз. Но по плотности населения они существенно обгоняли Россию. В расчете на одну кв. версту приходилось человек: в Англии — 157,9, в Германии — 126,7, Франции — 83,1, США — 10,9, России — 9. При этом региональные отличия проявлялись в Российской империи особенно отчетливо: если в Европейской России в среднем на кв. версту насчитывалось 31,4 человека, на Кавказе — 32,2, в Финляндии — 11,6, то в Средней Азии — 3,8, а в Сибири — всего 0,9 человека^{451}. Между тем азиатская часть страны (Закавказье, Сибирь с Дальним Востоком и Средняя Азия) превышала по территории европейскую (51 губерния и Предкавказье) примерно в три раза. Огромные пространства страны оставались безлюдными.

Война привела не только к сокращению численности населения, но и нарушению всего процесса его воспроизводства, складывавшегося веками. Это сказалось на брачности, рождаемости, смертности и естественном приросте населения. Некоторые исследователи считают, что в нормальных условиях довоенного времени прямой связи между брачностью и рождаемостью не прослеживалось, точнее рождаемость зависела не только от брачности, но и от других причин^{452}. Однако остается фактом, что исключительно высокой рождаемости в России соответствовал столь же высокий показатель брачности. Согласно переписи населения 1897 г., среди лиц старше 15 лет женатые мужчины составляли в России — 64,3%, замужние женщины — 64%. Между тем эти показатели были во Франции — 56,5 и 55,3%, в Англии — 54,9 и 50,9%, в Германии — 53,7 и 50,8%^{453}. Высокая брачность, характерная для земледельческих стран, имела тенденцию к понижению по мере их промышленного развития.

В годы войны действовали другие факторы, и главный из них — мобилизация на войну молодых мужчин репродуктивного возраста, что влияло и на брачность, и на рождаемость. К началу войны российская армия насчитывала 1423 тыс. военнослужащих. За три с половиной года войны было мобилизовано еще 14 370 тыс. человек. По подсчетам Б.Ц. Урланиса, доля мобилизованных в России к общему числу мужчин в возрасте от 15 до 49 лет (40,1 млн. человек) составляла в годы войны 39%^{454}.

Специально занимавшийся вопросами брачности и рождаемости известный ученый врач-демограф С.А. Новосельский считал общий дефицит браков за 1914–1916 гг. равным 1,7 млн. (принимая число браков в 1913 г. за 1,3 млн.). Наибольшее понижение брачности отмечалось в Центральных земледельческих губерниях, Московском промышленном и Средне-Волжском районах. Уменьшение брачности среди сельского населения, откуда брали основную часть мобилизованных, было более значительным (превышало 50%), чем среди городского. В городах значительная часть мобилизованных получала отсрочки и брони против отправки на фронт. В Петрограде брачность понизилась на 25–30%, в Москве — на 30–35%^{455}.

Одновременно падение рождаемости среди городского населения выражалось (принимая 1913 г. за 100) в цифрах: для 1915 г. — 95, 1916 г. — 83; среди сельского населения — соответственно 86 и 67. Общее понижение рождаемости составляло в России 46%. По подсчетам Новосельского, «недород» только в Европейской России доходил за 1915–1917 гг. почти до 5 млн. человек, для всей Российской империи с Польшей — до 6,5 млн., а без Польши — до 6 млн. человек^{456}.

Что касается смертности гражданского населения в годы войны, то считается, что она сохранялась примерно на довоенном уровне до 1918–1920 гг.^{457} Однако этот усредненный вывод не исключает признания фактов и уменьшения, и увеличения смертности в городах и на селе, в различных районах^{458}.

Подобная ситуация объяснялась многообразием причин, влиявших на этот показатель и в одну, и в другую сторону. Рост заболеваемости и недостаток медицинского обслуживания в связи с отправкой большей части медперсонала в прифронтовую полосу, увеличение числа инвалидов, военнопленных, беженцев в городах способствовали повышению смертности. В свою очередь, ее уменьшение определялось, прежде всего, сокращением рождаемости, а следовательно, и детской смертности.

В годы войны темпы естественного прироста населения России существенно снизились, что было характерно и для других воевавших стран. Если с начала века до 1914 г. среднегодовой прирост населения России составлял примерно 16–17‰, то в 1915 г. он понизился до 9‰, а в 1916 г. — до 4,8‰^{459}. Тот факт, что естественный прирост населения в Российской империи в годы войны обнаружил неуклонное падение, признается всеми исследователями, занимавшимися этим вопросом, но цифры такого падения предлагаются разные^{460}. Наиболее общие данные, касающиеся всех губерний не только европейской, но и азиатской частей страны, представлены С.И. Бруком и В.М. Кабузаном, которые определили естественный прирост населения в 1914 г. в 2,8 млн., в 1915 — в 1,7 млн., в 1916 г. — около 1 млн. человек^{461}*.

Согласно подсчетам В.М. Кабузана, население России возрастало в первую очередь за счет Казахстана и Средней Азии (где военные призывы не распространялись на коренное население), а также удаленных от театра военных действий земледельческих районов (Западная Сибирь, Северный Кавказ, Нижнее Поволжье, Центрально-земледельческий и Западный районы). Наиболее же сильное снижение естественного прироста наблюдалось в прифронтовых (Царство Польское, Прибалтика) и промышленных районах со значительным процентом городского населения (Центрально-промышленный, Новороссия, Среднее Поволжье), а также в Северном, потребляющем привозной хлеб^{462}. При этом общепризнанным является то, что до 1917 г. сокращение естественного прироста не привело к уменьшению общей численности населения. Это произошло лишь в 1917 г., когда естественный прирост стал отрицательной величиной (смертность превысила рождаемость), составив — (минус) 0,6 млн. человек, или — (минус) 3,7%^{463}. Между тем в других воюющих странах (кроме Англии) естественный прирост стал отрицательным уже в 1915 г., а в 1916—1918 гг. это уменьшение населения усилилось^{464}. Видимо, тенденция бурного роста числа жителей России в начале XX в. давала о себе знать по инерции в годы войны, несмотря на изменившиеся условия жизни населения. Следует также учитывать, что удельный вес мобилизованных на войну ко всему населению был в странах Запада существенно выше, чем в России. Так, в России он составлял 9,4% (общая численность населения в источнике считается 160 млн. человек), во Франции — 20%, Германии — 19,5%, Австрии — 18,6%, Сербии — 16,5%, Италии — 15,5% и т. д.^{465}

В целом, если сопоставить численность населения в России в 1914 г. (175,1 млн. человек) и в 1917 г. (174,5 млн., как отмечалось выше это число отражает не только естественное, но и механическое сокращение населения, т. е. военные потери), то окажется, что она уменьшилась всего на 600 тыс. человек. Однако, учитывая сокращение брачности и рождаемости под влиянием войны (как это делал Новосельский) и присовокупляя военные потери, получаем, что Россия недосчиталась за три с половиной года войны около 8 млн. человек. Кроме того, в результате поражения в войне Россия потеряла территорию в 842 тыс. кв. км в европейской части страны (что составляло 15,4% территории Европейской России), а вместе с ней 31 050 тыс. человек населения (23,3% жителей этой части империи)^{466}.

2. Семья. Состав населения по полу и возрасту

Война оказала влияние на изменение семейных отношений, на положение женщин, мужчин, молодежи. Здесь демографические процессы переплетались с социальными.

Наиболее общие сведения о группах хозяйств по числу членов семьи содержат материалы переписи населения 1897 г. Она учла по империи в общей сложности 20 940 388 хозяйств, связанных родством^{467}. Н.Б. Миронов, опираясь на эти данные и используя принятую в науке типологию семьи (подробная историография проблемы типологии семьи представлена в монографии Ю.М. Гончарова^{468}), показал различия сельской (не только крестьянской) и городской семьи Европейской России. Он установил, что сельские жители, а следовательно, прежде всего крестьяне, в большинстве своем жили семьями «составными» (включавшими две или более брачные пары с детьми или без детей) или «расширенными» (состояли из одной семейной пары с детьми и родственников). Являясь близкими между собой, включая в среднем 6 членов семьи, эти типы семей вместе объединяли 56% сельского населения и 42% сельских семей европейской части страны. Однако нуклеарные семьи, включавшие мужа, жену и их неженатых детей (примерно до 5 человек), по численности преобладали, составляя 50,5% всех сельских семей, но по количеству жителей (34,2%) уступали составным и расширенным. Наконец, «большие» патриархальные семьи, в которых проживало 11 и более человек, представлявших несколько поколений одного и того же предка, насчитывали 4,6% и объединяли 9,3% сельского населения. В районах аграрной ориентации удельный вес составных, расширенных и больших семей был выше средних показателей, а малых семей — ниже. В промышленных районах, напротив, доля малых семей по их числу и общему количеству членов превосходила средние данные по сельской местности, а всех остальных семей — была меньше. Особенно выделялся Прибалтийский район, где малые семьи составляли 64,1% всех семей, объединяя 46,2% населения^{469}.

В составе городского населения Европейской России малые семьи (вместе с расширенными) преобладали как по числу семей (66,1%), так и количеству жителей (52,6%). При этом в промышленных регионах процент таких семей поднимался до 70% (в Прибалтийском районе составлял 72,4%), а в аграрных — опускался до 64,1%. Составных семей в городах было 25,6% и 43,6% в составе населения (при этом в районах аграрной ориентации — 28,4% семей, а промышленной 20,2%, в Нечерноземном центре — 22,4%, а в Прибалтийском районе — 16,1%). Наконец, большие семьи, включавшие 1% городских семей, объединяли 2% жителей; в городах промышленной ориентации соответственно 0,6 и 1,2%, а аграрной — 1,2 и 2,4%^{470}.

По мнению Миронова, малая, составная и большая семьи представляли собой определенные стадии в развитии семейного цикла, что могло относиться как к отдельной семье, так и к семейной организации общества в целом. Он также отмечал, что город обгонял деревню в изживании архаических форм семейной организации примерно на 50 лет, т. е. на два поколения, и что в переходе от составной к малой семье важная роль принадлежала дворянству и интеллигенции^{471}.

Семейные отношения испытывали влияние общественных отношений в целом. Абсолютистско-монархический характер власти в стране, освященной богом, религиозные принципы и мораль, многовековые традиции создавали опору для патриархально-авторитарных отношений в повседневной жизни, что проявлялось в господстве главы семьи над всеми остальными ее членами, мужчин над женщинами, в подчинении детей родителям, отдельной личности семейному коллективу. Сказывалось влияние семейного и имущественного права, признававшего общинную собственность на землю, семейную собственность на имущество, ограничивавшего семейные разделы крестьян, предоставлявшего земельные наделы женившимся мужчинам и т. д. Семья испытывала давление сословных корпораций, которые могли вмешиваться в семейные отношения^{472}.

Согласно существующим российским традициям, брачность в большинстве своем носила замкнутый, сословный, религиозный и национальный характер. Брачный выбор в основном определялся материальным расчетом, будь то хорошее приданое или хороший работник (работница), чему придавалось большое значение в крестьянской семье, зависел от воли родителей. Широкое распространение имели первые браки, заключавшиеся между холостыми мужчинами и женщинами. Представители привилегированных сословий — дворянства, почетных граждан, купцов были более свободны как в заключении браков, так и в разводах. Большие патриархальные семьи держались властью и авторитетом «стариков». Молодежь же была заинтересована в демократизации внутрисемейных отношений. Следует также иметь в виду, что эволюция типов семьи происходила в условиях преобладания старого способа воспроизводства населения с характерным для него высоким уровнем рождаемости и смертности^{473}.

К сожалению, за период Первой мировой войны материалы о семьях, аналогичные тем, что содержит перепись 1897 г., отсутствуют. Проанализируем данные сельскохозяйственной переписи 1920 г.^{474}, поскольку она включает сведения о распределении крестьянских хозяйств по числу членов семьи. Так, например, в Московском промышленном районе это распределение выглядело следующим образом (см. табл. 2).

Третья группа в этой таблице включает семьи из 4–6 членов, и можно предположить, что сюда вошли и малые, нуклеарные, семьи (4–5 членов семьи), и составные семьи (6 членов). В таком случае оказывается, что нуклеарные семьи (1-я, 2-я и примерно половина 3-й группы) составляли около 50% всей представленной здесь совокупности семей (сведения об общем количестве их членов в источнике отсутствуют). Другая половина (группа 4-я и половина 3-й) приходилась на составные и расширенные семьи и совсем малый процент (2,8%) — на большие патриархальные семьи. Абсолютное большинство всех крестьянских семей (согласно тому же источнику) — 99,2% представляли хозяйства без найма сроковых рабочих, часть из них занималась также промыслами, другая ограничивалась сельским хозяйством. Связь размеров семьи и способов ведения хозяйства неоднократно отмечалась исследователями. Так, ведение хозяйства с помощью членов семьи создавало заинтересованность крестьянина в рождении и воспитании большого количества детей — потенциальных помощников и работников в семейном хозяйстве. В частновладельческих хозяйствах наиболее трудоемкие работы выполнялись наемными работниками. А в рабочих семьях, чтобы воспитать детей, на производстве должны были трудиться оба родителя.

В целом, несмотря на существенные отличия и слабую сопоставимость данных переписей 1897 и 1920 г. (приведенные сведения последней касаются лишь одного района), обе они показывают, что семейные отношения в России в начале XX в. находились на стадии перехода от большой к малой семье, при котором удельный вес составных и расширенных семей был достаточно высок.

К периоду войны относятся сведения сельскохозяйственной переписи 1917 г. о числе душ на одно крестьянское хозяйство по 50 губерниям и областям Европейской России, Сибири и Средней Азии. Согласно им, это среднее число составляло 5,8 человек, а разброс по губерниям равнялся от 4,2 душ (Якутская губерния), 4,8 (Ярославская), 5,2 (Петербургская) до 6,4 душ (Курская губерния, Донская и Амурская области)^{475}. Эти цифры в целом соответствуют выводу о преобладании в России средних по размеру семей.

Вместе с тем на изменение семейных отношений в годы войны проливают свет и иные материалы, которые одновременно помогают пониманию ряда других вопросов. Первый из них касается соотношения мужчин и женщин. Демографы считают, что в целом в обычных условиях это соотношение достаточно устойчиво. Тем не менее наблюдаются различия по странам. Довоенная Россия отличалась малым перевесом численности женщин (50,3% во всем населении, по переписи 1897 г.) над мужчинами (49,7%). Если в Англии в начале XX в. на 100 мужчин приходилось 106,8 женщины, во Франции — 103,3, в Германии 103,2, то в России в конце XIX в. 101 женщина. Лишь в Европейской России это соотношение было 100 к 104,2, а в окраинных регионах как западных, так и южных, и восточных, удельный вес женщин оказывался ниже, чем мужчин: в Польше на 100 мужчин насчитывалось 99,5 женщин, на Кавказе 90,1, в Сибири 94,3 и в Средней Азии 86,0 женщин^{476}.

По данным на 1 января 1916 г. (см. табл. 3), удельный вес мужчин в России (50,1%) превзошел долю женщин (49,9%). Только в Европейской части страны женщины (50,5%) превышали по численности мужчин (49,5%), однако на 100 мужчин здесь стало 102 женщины, т. е. на две женщины меньше, чем в конце XIX в. На Кавказе на 100 мужчин приходилось 91,6 женщин, в Сибири 92,7 женщины, в Средней Азии 89,5 женщин. Таким образом, на превышение доли мужчин влияла прежде всего ситуация в регионах: особенности хозяйственной деятельности, число занятых отхожими промыслами и переселенцев, среди которых преобладали мужчины, национальный состав, семейно-брачные отношения, а также сложность учета женщин ряда (в частности, азиатских) народностей.

Имело значение и соотношение сельских и городских жителей. Население русских городов, в отличие от западноевропейских, характеризовалось значительным перевесом мужчин: по переписи 1897 г., на 100 мужчин здесь оказывалось 88,8 женщин (в то время как на селе — 103,1). В городах с населением свыше 100 тыс. жителей (по данным на 1904 г., к ним относились 17 губернских и три уездных города — Одесса, Лодзь, Ростов-на-Дону^{478}) перевес был еще больше — 100 к 85,8. По данным на 1916 г., в городах удельный вес мужчин составлял 51,7%, а женщин — 48,3%; в сельской местности соответственно 49,8 и 50,2%^{479}. Явление это объяснялось тем, что процессы урбанизации в России не были завершены, население городов было неустойчивым, пополнялось преимущественно самодеятельными мужчинами из крестьян, не имевшими своей семьи или оставлявшими ее в деревне. Особенно это касалось больших городов, промышленных центров, где доля крестьян оказывалась очень велика.

Имеющиеся сведения о населении самых крупных городов на 1 января 1916 г. показывают преобладание в них мужского населения над женским. Только в Варшаве с пригородами число женщин (51%) превышало количество мужчин (49%), т. е. на 100 мужчин приходилось 104 женщины. Во всех других городах преобладали мужчины. В Харькове женщин было 49,7%, в Петрограде — 49,1, в Риге — 48,9, в Томске — 48,1, в Москве — 46,6, Тифлисе 45,1, Ташкенте — 44,5, Баку — всего 38,2%^{480}. Очевидно, что в данном случае имело место сосредоточение в городах самодеятельного, трудящегося населения, среди которого преобладали мужчины. Тем более что население было учтено в городах с пригородами, где обычно располагалось много промышленных предприятий, а в Баку — нефтяные промыслы и нефтеперерабатывающие заводы.

В народе говорят, что в годы войны рождается больше мальчиков, чем девочек. С.А. Новосельский объяснял эту закономерность с медицинской точки зрения. Он писал, что преобладание младенцев мужского пола среди новорожденных является общей закономерностью, а в условиях понижения половой активности населения (на что влиял уход мужчин на войну) эта общая тенденция проявлялась более отчетливо^{481}. Трудно сказать, могла ли демографическая статистика уловить такую репродуктивную особенность. Возможно, могла, поскольку оперировала достаточно большими цифрами — по переписи 1897 г. дети до 9 лет включительно оказывались самой большой возрастной группой, составлявшей 27,3% населения^{482}, а значит, она могла повлиять на соотношение полов. Но явление, которое применительно к условиям войны статистика действительно отразила, это существование зависимости между соотношением полов и возрастным составом населения.

Возрастной состав населения Российской империи по сравнению с другими странами отличался большим количеством детей и малым — лиц рабочего и старческого возраста. По переписи 1897 г. около половины жителей страны (48,4%) составляли люди моложе 20 лет. Одновременно стариков (по тогдашним понятиям) свыше 60 лет было всего 6,9%. Доля лиц рабочего возраста — от 20 до 59 лет — составляла 44,7% (в том числе в городах 53,2%, на селе 43,4%). В лучшем положении находились Средняя Азия (50% лиц рабочего возраста), Сибирь (46,1%), Польша (44,6%); за ними следовали Европейская Россия (44,3%) и Кавказ (43,7%)^{483}. По удельному весу жителей в рабочем возрасте Россия уступала всем странам Западной Европы, кроме Болгарии, точно так же, как превосходила их по количеству детей. В результате в России относительная работоспособность населения оказывалась ниже, чем в западноевропейских странах, а соотношение работающих и иждивенцев — менее благоприятно.

Перепись 1920 г., отразившая влияние не только мировой войны, но и революций, выявила существование «демографических ям» в возрасте от 5 до 14 лет, т. е. родившихся в 1912–1916 гг. Кроме того, она показала почти полное совпадение возрастных коэффициентов среди женского населения по переписям 1897 и 1920 гг. Наблюдавшееся уменьшение доли детей и повышение процента старух объяснялось высокой детской смертностью при пониженной рождаемости. Однако в отношении мужчин появились существенные отклонения как в городах, так и в сельской местности: доля 20–29-летних понизилась с 15,7% в 1897 г. до 7,7% в 1920 г. В этом проявилось прямое влияние мировой и гражданской войн, участниками которых были молодые люди. Действие этих причин сказалось и на возрастной группе 30–39-летних^{484}.

Подсчеты С.Д. Морозова по 23 губерниям Центральной России показали, что к 1917 г. в детских возрастных группах было заметно вначале преобладание мужского пола, затем примерное равенство полов. С 18, и особенно 19 лет, численность женщин намного превышала количество мужчин, и так до 29 лет. С 30 лет заметно преобладание мужчин над женщинами, а в возрастах старше 60 лет — женщин над мужчинами.

Удельный вес мужчин и женщин в возрасте 20–29 лет, 30–39 лет и 40–49 лет был более высоким в городе, чем в деревне. Та же тенденция, но не столь явно, прослеживалась в отношении группы 50–59-летних. А вот удельный вес группы старше 50 лет значительно преобладал в деревне. Таким образом, в деревне было относительно больше, чем в городе, детей и стариков, а город сосредоточивал относительно больше, чем деревня, людей в возрасте от 18 до 60 лет^{485}. В целом война повлияла не только на сокращение численности населения России, но и на соотношение его поло-возрастного состава, уменьшив долю репродуктивных и работоспособных групп, которая была и без того меньше, чем в других странах.

1. Социализация женщин и молодежи

Вместе с тем в годы войны наряду с численными, половыми и возрастными сдвигами в составе населения изменилось социальное положение женщин, мужчин, молодежи. Эти изменения были связаны с разрушением семьи и различными новыми формами социализации отдельных слоев населения.

Слово «брак» в переводе с латинского языка означает защиту материнства. Сокращение брачности, рождаемости, увеличение числа незаконнорожденных и мертворожденных детей (что отмечают специалисты^{486}) свидетельствовало об ослаблении в условиях войны защищенности женщины в ее основной природной детородной функции. Уход на войну, а затем гибель, инвалидность и пленение тысяч мужчин в цветущем возрасте, как холостых, так и имевших семьи, вело к разрушению семьи как основной демографической и социальной ячейки общества. Как отмечалось, по переписи населения 1897 г. женатые мужчины составляли 64,3%^{487}. Аналогичные сведения находим в статистических данных об инвалидах и о русских военнопленных, вернувшихся из германо-австрийского плена в 1918–1919 гг., которые будут проанализированы ниже. Приняв эти данные в отношении мобилизованных — всего 15 798 тыс. человек, получим, что в течение войны примерно 1002,7 тыс. семей оказались без мужей и отцов. Часть из них после окончания войны вернулась домой живыми и здоровыми. Однако война унесла, по разным подсчетам, около 1,5 млн. жизней, свыше 350 тыс. человек стали инвалидами, почти 4 млн. попали в плен^{488}. Если учесть, что разработчики переписи 1897 г. из ЦСК МВД насчитали в Российской империи 20 940 388 хозяйств, связанных родством лиц^{489}, а также принять во внимание рост численности населения к 1914 г., то окажется, что почти половина семей стали в той или иной степени неполными в годы войны.

Сокращению численного состава семей способствовало также уменьшение рождаемости, высокая детская смертность. Однако во всех этих случаях имела место, на наш взгляд, не позитивная эволюция семьи от патриархальной к простой, а тяжелый процесс разрушения семьи, приводящий к кризису сложившихся семейных основ.

В годы войны увеличился процент внебрачных рождений и повторных браков. Так, например, сведения по г. Омску показывают, что удельный вес браков между холостыми женихами и невестами уменьшился с 83,4% в 1913 г. до 77,0% в 1916 г. Одновременно увеличилась доля браков вдовцов с девицами с 5,5% до 11,1% и вдовцов с вдовами с 6,1 до 7,0%. В Тобольске доля повторных браков возросла с 10,6% в 1885 г. до 20,5% в 1915 г.^{490}

Следует также иметь в виду, что в России у большей части населения, прежде всего у крестьян, семья была также хозяйственно-производственной ячейкой. Поэтому разрушение семьи означало разрушение складывавшейся веками ее производственной основы. По заявлению министра земледелия А.Н. Наумова на заседании Государственной думы 19 февраля 1916 г., в армию было взято до четверти всего рабочего населения России. Согласно подсчетам специалистов-современников, убыль рабочих сил в деревне на середину 1916 г. составляла от трети до половины их количества в довоенное время. По данным сельскохозяйственной и поземельной переписи 1917 г., доля работников-мужчин, взятых в войска, составляла в 16 губерниях в среднем 48,3%, в том числе: в Петроградской — 39,8%, Казанской — 44,9%, Московской — 45,2%, Архангельской — 45,9%, Киевской — 51,8%, Вологодской — 52,3%, Томской -54,5%, Акмолинской — 60,6% и т. д.^{491}

В связи с этим все большая нагрузка ложилась на женщин. Если в 1915 г. труд женщин на полевых работах широко использовался в 40% губерний, то в 1916 г. в 70%. На первом этапе войны, в 1914 г. при уборке урожая широко применялась мирская помощь, которую оказывали главным образом нуждающимся семьям, состоявшим из жены и малых детей и не имевшим лошади. Мирская самопомощь использовалась и в случае необходимости выполнения сезонных и тяжелых работ, которые были не по силам одной семье. Однако по мере осложнения положения в деревне мирская самопомощь уменьшалась и одновременно усиливалась родственная^{492}.

Известный специалист по аграрному вопросу в России Н.П. Огановский в докладе, читанном на совещании при Московском обществе сельского хозяйства в 1916 г., отмечал: «В нормальных условиях каждая семья выставляет обычно рабочую пару, в которой отношение мужчин к женщинам равно 1:1. Такая пара представляет собой рабочий аппарат семьи, и все полевые работы, выполняемые этим аппаратом, были распределены между двумя единицами, входящими в него спокон веков, со времени возникновения крепостного права и даже раньше. Рабочее “тягло” — вот древняя кличка этого аппарата. Теперь стройная система “тягла” нарушена, так как отношение рабочих мужчин к женщинам стало равным отношению 1:1,6. После последних осенних и грядущих зимних мобилизаций оно, вероятно, приблизится к цифре 1:2. Но в каждой рабочей семье имеется обычно лишь одна полнорабочая женщина; второе звено “тягла” — полнорабочие мужчины — в большинстве своем выпало, а без него немыслимо правильное прохождение цикла полевых работ; это самое обстоятельство и толкает крестьян к складке 2–3 семей в одну»^{493}. Такая производственная необходимость фактически способствовала возврату к нераздельной большой семье (супруги с женатыми детьми и внуками или без них), если даже до того существовали малые семьи нуклеарного типа.

Современники не раз отмечали, что в годы войны в крестьянских хозяйствах основную тяжесть сельскохозяйственных работ вынесли на себе женщины, подростки и старики, заменявшие ушедших на войну мужчин. Согласно подсчетам А.М. Анфимова по данным Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1917 г., в крестьянских хозяйствах 33 губерний Европейской России женщины составляли 71,9% всей трудовой сельскохозяйственной армии, а в помещичьих хозяйствах — 58,8% наемных рабочих. Автор считал, что «в первую мировую войну женщина впервые в капиталистическую эпоху стала главной силой в сельскохозяйственном производстве в масштабе всей страны»^{494}. Характерно и то, что женщина выступала в деревне уже не только в качестве рабочей силы, но и в качестве хозяина — организатора работ и участника в решении «мирских дел». В страдную пору женщин нанимали и в частновладельческие хозяйства, хотя их труд был менее производителен, а заработная плата росла. Так, например, Центральное бюро по объединению закупок сахара в Киеве, созданное в январе 1916 г., неоднократно ходатайствовало перед соответствующими учреждениями об освобождении женщин и подростков от окопных работ для использования их на плантациях свекловицы и получало положительные решения^{495}. Специальный циркуляр Министерства земледелия касался привлечения отдельных женщин и целых артелей к работам в казенных лесах, назначения их на должности приказчиков, подрядчиков, десятников и старших рабочих^{496}.

Широко использовался женский труд и в других отраслях народного хозяйства. В фабрично-заводской промышленности страны на 1 января 1914 г. было 31,2% женщин, а на 1 января 1917 г. — 40,1%. С учетом подростков, работавших там же, последняя цифра поднималась до 51,9%. Если до войны женский труд преобладал в текстильных отраслях, то в условиях войны женщин стали использовать в чисто мужских производствах — на металлообрабатывающих, лесоперерабатывающих и других заводах, в предприятиях, работающих на оборону. В начале 1917 г. удельный вес женщин-работниц на предприятиях по обработке металла достигал 17,9%, а с детьми и подростками женского пола — 20%^{497}.

Согласно утвержденному Николаем II 9 марта 1915 г. постановлению Совета министров, женщины и дети допускались к ночным и подземным работам. Закон 7 октября того же года предоставлял министру торговли и промышленности право разрешать использовать труд женщин, подростков и малолетних на предприятиях, работающих на оборону. Подобные законы, которые власти мотивировали необходимостью снять довоенные ограничения по использованию женского и детского труда, в действительности вносили заметные ухудшения в и без того отсталое российское рабочее законодательство. В свою очередь, общественная инициатива проявилась в выдвижении в 1916 г. думского законопроекта (в конечном счете не реализованного) об учреждении женской фабричной инспекции. Согласно ему в институт фабричной инспекции автоматически включались 40 фабричных инспектрис, с возложением на них тех же обязанностей, какие по закону несли фабричные инспектора^{498}.

Использование женского труда стремились регулировать и другие ведомства. Так, Министерство путей сообщения разрешило начальникам дорог принимать женщин на конторские должности, проводниками, истопниками, чистильщиками паровозов. Женщины-солдатки допускались также в железнодорожные мастерские и на участки тяги. Даже Синод вынужден был позволить епархиальному начальству допускать женщин к исполнению псаломщических обязанностей «с установленными для лиц женского пола каноническими ограничениями». На должности псаломщиков привлекали жен священников, учительниц сельских школ и других грамотных женщин. Женщинам разрешили также вести церковное делопроизводство^{499}.

Привлечение женщин в годы войны и к традиционным, и к новым для них видам трудовой деятельности отражало процесс вертикальной мобильности и профессионализации — перехода от обязательного по характеру труда, обусловленного сословной принадлежностью, к свободному выбору и свободному договору. Однако нет оснований преувеличивать «достижения и завоевания» женщин в годы войны, появившуюся их экономическую независимость (по образцу западных стран)^{500}, а тем более говорить о достижении равноправия женщин с мужчинами, видя в этом положительный момент общественной трансформации^{501}. Изменения в положении женщин в России, хотя и расширяли их кругозор, открывали новые возможности, носили вынужденный и временный характер, ложились на женщин тяжелым, подчас непосильным бременем, были связаны не с продвижением вперед, а с откатом назад в области законодательства, касающегося использования женского и детского труда. Вместе с тем вовлечение женщин в общественно полезную деятельность в годы войны способствовало их сплочению, пониманию общей ситуации в стране и своего места в ней, готовило к активному участию в общественной жизни.

Еще одно направление социализации женщин, помимо их профессионализации, было связано с солдатками. Их появление как особой группы восходит к существованию в XVIII–XIX вв. военного сословия. Оно включало в себя кроме регулярных войск, находящихся на действительной службе, все бессрочно отпускные и отставные нижние чины и их семьи. Представители военного сословия не платили податей, имели особое управление и считались принадлежащими военному ведомству. Основным преимуществом входивших в военное сословие в условиях крепостного права и рекрутчины было то, что, отслужив в армии, рекрут становился свободным (если до призыва был крепостным). Его же жена-солдатка, будучи крепостной, становилась свободной после призыва мужа на службу. Однако она, как и все дети, рожденные ею после ухода мужа в армию, считались принадлежащими военному ведомству^{502}.

С 1874 г., в связи с отменой рекрутской и введением всеобщей воинской повинности, военное сословие формально перестало существовать, но фактически особое положение солдатки сохранялось. Во время нахождения на службе ее мужа государство платило солдатке, как и раньше, пособие, в том числе на детей, а община обязана была нести за него причитающиеся повинности. В XIX в. выходили нормативные акты, направленные на поддержку семей отставных и бессрочно-отпускных солдат, в том числе и рекруток (солдаток), военных вдов и солдатских детей (кантонистов, солдатских девок и сирот из солдатских семей). Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. были изданы «Временные правила по призрению семей запасных нижних чинов, призванных на войну». Законом 7 сентября 1898 г. назначались пенсии из инвалидного капитала семьям раненых, убитых и без вести пропавших на войне нижних чинов, а также убитых при исполнении служебных обязанностей в мирное время. Согласно закону, впервые стала выплачиваться пенсия женщинам-солдаткам: нетрудоспособные вдовы и сироты унтер-офицеров получали по 60 руб., а вдовы солдат — 48 руб. в год^{503}.

Но особенно большое значение имел закон от 25 июня 1912 г., который устанавливал размер пенсии для рядового в 100 руб., предусматривая выдачу государственных пособий из бюджетных средств семьям призванных на войну нижних чинов, в том числе впервые — семьям мобилизованных в армию запасных нижних чинов, что примерно вдвое увеличивало число призреваемых солдаток. При этом помощь оказывалась только малой семье (т. е. жене и детям) призванного на войну или в армию. Другие члены семьи солдата (отец, мать, братья, сестры, приемные дети) должны были призреваться сельским обществом или городским самоуправлением.

Этот закон был применен в годы Первой мировой войны. Для исчисления продовольственного пособия на солдатскую семью в денежный эквивалент по установленным для каждой местности ценам брали следующие нормы продуктов на одного взрослого человека в месяц: муки — 1 пуд 28 фунтов, крупы — 10 фунтов, соли — 4 фунта, постного масла — 1 фунт. На ребенка моложе 5 лет полагалась половина пайка. Закон предусматривал создание в губерниях, где объявлялась мобилизация, особых городских и волостных попечительств, на которые возлагалось обследование нужд семей призванных из запаса на военную службу, составление списков и организация выдачи пособий. Как и в предыдущие годы, предусматривалось обязательное предоставление солдатками сведений от полиции о добропорядочном поведении^{504}.

В годы войны число женщин-солдаток сильно возросло. Если принять (согласно выше приведенным данным), что женатые составляли примерно 64% призванных в армию, то количество жен солдат составит 9788 тыс. человек (при общем числе всех мобилизованных 15 798 тыс. человек и доли солдат среди них 97,6%). Имеются данные и о количестве полученных ими казенных пайков. Их общее число с начала войны по 1 сентября 1917 г. составило 36 671,1 тыс. в 76 губерниях Европейской России, Кавказа, Сибири, Дальнего Востока и Средней Азии. При этом в уездах было выдано 33 376,8 тыс. пайков (91,3% общего числа), в городах — 3192,3 тыс. (8,7%). В свою очередь, число выданных пайков в 47 губерниях Европейской России составляло 31 611,6 тыс. (86,4%), в том числе в городах — 8,5%, в 11 губерниях Кавказа — 1768,9 тыс. (4,8%), в том числе в городах 13,7% пайков, в 8 губерниях Азиатской части страны — 3190,6 тыс. (8,7%), в том числе в городах — 8,6%. Общая сумма продовольственных пособий с начала войны до 1 сентября 1917 г. составляла 2 957 584 тыс. руб., при этом в ней на сельскую местность приходилось 91,4%, на города — 8,6%. Месячная стоимость одного пайка увеличилась с 3 руб. в 1914 г. до 3,10 р. — на 1 марта 1915 г., 3,50 руб. — на 1 марта 1916 г., 4,08 руб. — на 1 марта 1917 г. и 6,84 руб. — на 1 сентября 1917 г. Если приняты за 100 стоимость пайка на 1 января 1915 г. (3 руб.), то его вздорожание на 1 марта 1916 г. составит 17%, на 1 марта 1917 г. — 36%, а на 1 сентября 1917 г. — 128%^{505}. Практиковались также выплаты единовременных денежных пособий особо нуждающимся солдатским семьям в соответствии с поданными ими прошениями. В 1916 г. было удовлетворено 26 956 ходатайств солдат и членов их семей^{506}.

Получавшие пособия солдатки оказывались во многом в сходном положении, нередко вынуждены были добиваться выдачи пособий, испытывая на себе отрицательное влияние незнания ими законов и неразберихи в государственных и общественных структурах, которые обязаны были заниматься определением материального положения солдатских семей и выдачей пособий. Солдатки часто выступали против переделов земли, выделения из общины хуторов и отрубов. Они отказывались от межевания земель до возвращения своих мобилизованных мужей-домохозяев. Вместе с тем получение пайков и возросшая роль женщин в сельском обществе и производственной деятельности делали их относительно экономически независимыми от старших членов семьи — родителей своих и мужа, позволяли распоряжаться деньгами, совершать покупки по своему усмотрению, вырабатывали чувство самостоятельности и самодостаточности. Женщины-солдатки представляли собой категорию населения, наиболее тесно связанную с армией, поскольку они материально зависели от находившихся в ней мужей (в случае сдачи их в плен лишались пособий), поддерживали с ними переписку, сообщая о положении дел дома, в тылу, и таким образом складывалась определенная общая линия их отношения к действительности и поведения. В многочисленных общественных организациях, появившихся во время войны, стали принимать активное участие женщины, в том числе солдатки.

Проблема социализации молодежи требует самостоятельного изучения. Ее значение возрастает благодаря исключительно высокому удельному весу молодых людей в общем составе населения России. Социализация детей и подростков начиналась в семьях, где закладывались основы взглядов на жизнь, принципы поведения и морали, отношения к труду и т. д. Затем возникал извечный вопрос отцов и детей, конфликта поколений. С бытовой почвы он переносился на общественный уровень. Исследователи обращали внимание на то, что еще до войны в общине на крестьянских сходах, ставших более демократичными по составу за счет включения в них женщин, молодежи, безземельных крестьян, споры по вопросам о земле и воле велись больше не между бедными и богатыми, а между молодыми и старыми^{507}. Аналогичная картина наблюдалась на казачьих сходах, где после принятия закона об участии в станичных сходах всех домохозяев, как сообщалось с мест, люди почтенные, опытные, способные принести пользу делу и обществу честным отношением к его интересам, являлись бессильным меньшинством, «благие намерения коего» разбивались мнением состоявшего «из молодых и корыстных участников схода большинства»^{508}. Известно, что именно рабочая молодежь активнее всего участвовала в стачках, в демонстрациях и митингах, вступала в различные партийные и другие общественные организации.

В годы войны молодые люди, не призванные в армию, и дети подросткового возраста активно работали в промышленном и сельскохозяйственном производстве, помогали дома по хозяйству. Вместе с тем в условиях тяжелой обстановки в стране, усиления беспризорности (к 1916 г. в России, только по официальным данным, насчитывалось 2,5 млн. беспризорных детей и подростков) они проявляли себя не с лучшей стороны. Война способствовала появлению чувства вседозволенности и безнаказанности, ухудшению криминогенной обстановки среди молодежи, распространению хулиганства^{509}.

2. Военные в составе населения

Социализация основной части молодого мужского населения осуществлялась в армии. В вышедших вскоре после войны статистических сборниках приводятся разные цифры о мобилизованных в Российской империи и других странах. Но общий вывод сводится к тому, что Россия занимала первое место среди воюющих стран по числу мобилизованных — от 15 800 тыс., по одним данным, до 19 000 тыс. — по другим. За ней следовала Германия (13 251 тыс. человек), Англия с колониями (9496,4 тыс.), Австро-Венгрия (9000 тыс.), Франция с колониями (8194,5 тыс. человек) и т. д. Однако по проценту мобилизованных ко всему населению стран (что выражало их «военное напряжение») Россия оказывалась на одном из последних мест, давая 8,3% — согласно одному источнику и 10,9% — согласно другому. Наивысший процент мобилизованных из стран Антанты и союзников имели Франция — 20% (17,2%), Сербия — 16,5% и Италия — 15,5%, из центральных держав — Германия (19,5%) и Австрия — (от 17,3 до 18,6%). Доля мобилизованных в США к численности населения составляла всего 3,8%^{510}.

Российская армия комплектовалась на основе Устава о воинской повинности 1912 г., который опирался, в свою очередь, на Устав 1874 г. (вводивший всеобщую воинскую повинность) и внесенные в него в последующем изменения. Военная служба считалась обязательной для лиц мужского пола всех сословий и являлась не просто сословной повинностью, как это было раньше, а «священным гражданским долгом защиты отечества»^{511}. В связи с войной был понижен возраст призыва в армию (составлявший в 1874 г. 20 лет, а с 1893 г. 21 год), на время войны уменьшена мера роста для принимаемых на военную службу, отменено правило не принимать на службу военнообязанных, состоящих под следствием или судом или отбывающих наказание за маловажные «преступные деяния». Был также разрешен прием в войска отставных прапорщиков и сверхсрочных унтер-офицеров в возрасте от 43 до 55 лет (по довоенному уставу предельным для военнообязанных считался возраст 43 года). Кроме того, прекращалась отсрочка призыва для находящихся за границей военнообязанных, запрещено назначать санитарами ратников моложе 36 лет^{512}.

В результате возрастной состав 12 600 тыс. нижних чинов оказался следующим: в возрасте от 18 до 24 лет (это новобранцы досрочных призывов 1914–1918 гг.) — призвано 4200 тыс. (33,3% общего состава); в возрасте не старше 27 лет (солдаты действительной службы) — 1400 тыс. (11,1%); в возрасте 27–40 лет (солдаты запаса) — 2450 тыс. (19,4%); две последние группы: в возрасте 20–40 лет — 4100 тыс. (32,6%) и 40–50 лет — 450 тыс. (3,6%) — ратники^{513}, т. е. рядовые государственного ополчения. Таким образом, более 60% нижних чинов составляли плохо обученные новобранцы и ратники — в возрасте от 18 до 40 лет.

Согласно довоенным уставам, всеобщей воинской повинности не подлежали «инороды», включавшие в себя оседлые, кочевые и бродячие коренные народы Европейского севера, Средней Азии и Сибири. Сведения о национальном составе армии, касающиеся довоенного периода, таковы. В числе принятых на военную службу в 1907 г. 440 542 человек русских (великороссов, малороссов и белорусов) было 75,3%, поляков — 6,8%, евреев — 4%, угро-финских народов (финны, эсты, мордвины, черемисы, вотяки и др.) — 2,8%, татар — 1,9%, башкир — 1,4%, немцев — 1,3%, грузин — 1,2%, литовцев, латышей, молдаван, армян по 1%, и т. д.^{514}

По имеющимся данным, к началу 1914 г. согласно законодательству о воинской повинности по национально-территориальному признаку были освобождены 7 млн. человек^{515}. 1 января 1915 г. в Туркестане был введен военный налог, который должен был компенсировать государственные расходы на оборону, а 25 июня 1916 г. после долгих согласований издан царский указ, объявлявший мобилизацию «инородческого населения» во вспомогательные войска (на тыловые работы)^{516}. Согласно указу, Туркестанский край должен был дать фронту 250 тыс. человек, Степной — около 230 тыс. Однако вскоре местные богатеи стали освобождаться от работ за денежный взнос. Эти события послужили поводом к массовым антиправительственным выступлениям^{517}, одним из требований которых было сохранение данного инородцам ранее сословного права не служить в армии.

По материалам МВД и сельскохозяйственной переписи 1917 г. о 12 861,4 тыс. человек, мобилизованных в сельской местности 76 губерний и областей, на Европейскую Россию (47 губерний) приходилось 85,0%, на Кавказ (11 губерний) — 5,6%, Сибирь и Среднюю Азию (18 губерний) — 9,4%. Мобилизованные составляли 11,2% ко всему сельскому населению, 22,6% — к числу всех мужчин и 47,8% — к количеству трудоспособных мужчин. В довоенный период соответствующие цифры (по 16 губерниям Европейской России) были таковы: 1,7%, 3,4 и 7,1%^{518}. Таким образом, изменилась не только численность призванных на военную службу (по сравнению с довоенным периодом она увеличилась в 11 раз), но и их доля в составе различных категорий мужского населения.

На основании Устава о воинской повинности отсрочки от призыва получили 1200 тыс. человек, работавших на нужды обороны, а также 1900 тыс. служащих на железных дорогах (главным образом телеграфисты), в различных правительственных учреждениях и пр.^{519}

В таблице 3, по данным Военного Министерства, полученным с фронтов Ставкой Главнокомандующего, показана динамика численности армии и состав входящих в нее войск, управлений и учреждений, находящихся на линии фронта и в тылу. Общая численность армии с октября 1914 по ноябрь 1916 г. возросла в 2,5 раза, количество офицеров увеличилось в 3 раза, строевых солдат в 2,4 раза, а нестроевых — в 3,3 раза. Военных врачей стало больше вдвое, а классных чиновников — в 3,4 раза. На одного офицера, по данным на 1916 г., приходилось в среднем 59 солдат, на одного врача — 457 лиц, состоявших в армии.

Наличный состав в частях отдельных фронтов к 1 мая 1917 г. был следующим^{521} (см. табл. 4).

Таким образом, численность личного состава Западного, Северного и Румынского фронтов была примерно одинакова, составляя около 20% на каждом; Юго-западный фронт превосходил их в полтора раза.

Согласно исследованию С.В. Волкова^{523}, пополнение армии офицерами во время войны осуществлялось в невиданных прежде масштабах: численность офицерского корпуса превысила довоенную в 6 раз. В первый же год войны выбыл из строя почти весь кадровый офицерский состав — на 1914–1915 гг. пришлось 45 115 человек боевых потерь. Поэтому офицеров стали выпускать с сокращенным сроком обучения в юнкерских училищах, а также в специально созданных школах прапорщиков. Кроме того, в офицеры стали производить за боевые заслуги из солдат и унтер-офицеров без прохождения специального курса обучения. В результате состав офицерского корпуса сильно изменился. В довоенный период (по данным на 1912 г.) среди офицеров 53,6% составляли дворяне, в том числе среди генералов дворян было 86,8%, среди штаб-офицеров — 71,7%. В то же время из лиц бывших податных сословий происходило 25,7% офицеров. Этот офицерский корпус отличался высоким образовательным уровнем — 91,2% офицеров окончили военные и юнкерские училища, а среди генералов — 55,3% — военные академии. Православные составляли 89% среди офицеров, русские по национальности — 87,2%. Заметную роль в числе офицеров играли поляки (5,4%), а следовательно, католики (5,5%). В российский офицерский корпус входили также (данные на 1912 г.) лица других вероисповеданий [протестанты (2,9%), армяно-григориане, мусульмане — менее 1% и пр.] и народностей — немцы и эсты (2,6%), кавказские народы (2,5%), латыши (0,7%), татары (0,6%), литовцы (0,2%) и др., но их удельный вес был незначительным.

В годы войны положение изменилось. По данным о сословном составе шести военных училищ и школ прапорщиков военного времени, приведенных Волковым, доля дворян среди выпускников упала до 8%, зато мещан поднялась до 26,3%, а крестьян — до 37,5%. В связи с понижением в 1899 г. предельного возраста службы офицера возраст старших и высших офицеров несколько уменьшился: в инженерных войсках 59,8% офицеров имели до 30 лет и 3,8% — свыше 50, в кавалерии — соответственно 46,8 и 5,6%, в артиллерии — 46,8 и 7,7%, в пехоте — 59,8 и 6,9%^{524}.

Врачи и другой медицинский персонал (аптекари, ветеринары, фельдшеры) по своему социальному положению были наиболее близки офицерам, отличаясь высоким уровнем образования, дворянским и из почетных граждан происхождением их значительной части (до 52,2% в 1912 г. при 26,2% из податных сословий). Что касается военных чиновников, которых называли также «классными чинами» Военного ведомства, то, не имея офицерских чинов, они по характеру деятельности мало отличались от служащих гражданских ведомств, занимали административные должности по обслуживанию вооруженных сил. Они служили как в войсковых частях, ведая хозяйственными и административными делами, так и в управлениях Военного и Морского министерств — артиллерийском, инженерном, комиссариатском, провиантском и т. д., а также в военно-судебном и военно-учебном ведомствах. По данным на 1912 г., военные чиновники в большинстве своем (59,8%) были выходцами из бывших податных сословий, дворянское происхождение имели 19,3%^{525}.

Представление о социальном составе армии дополняют сведения об инвалидах и военнопленных. 28 526 инвалидов, о которых имеются данные^{526}, распределялись по возрасту следующим образом: до 21 года — 9%, от 21 до 29 лет — 51,2%, от 30 до 39 лет — 32,9%, 40 лет и выше — 4,6%, у остальных 2,4% возраст не указан. По семейному состоянию 10 436 человек, или 37%, были холостыми, 17 172, т. е. 60%, — женатыми, 222 — вдовыми, в отношении 696 инвалидов нет сведений. Грамотных среди инвалидов было 17 637 (62%), неграмотных 8630 (30%), лиц со средним и высшим образованием 254 человека (0,8%). По занятиям до поступления на военную службу инвалиды распределялись следующим образом (см. табл. 5).

Таким образом, по основным демографическим и социальным показателям инвалиды в целом соответствовали самодеятельному мужскому населению страны данной возрастной категории.

Достаточно подробное представление о социальном составе армии можно получить, обратившись к данным Центральной коллегии о пленных и беженцах, касающихся русских военнопленных, которые находились в плену в Германии и Австро-Венгрии (99,0% всего числа), а также в Болгарии и Турции и вернулись на родину в 1918–1919 гг.^{527} Эти сведения относятся к 368 801 военнопленному, что по отношению ко всем российским пленным периода войны (3 343 900 человек) составляло 11%, а по отношению к мобилизованным в годы войны — 2,3%. Таким образом, данные о вернувшихся военнопленных правомерно рассматривать как случайную репрезентативную выборку, по которой можно составить, хотя и примерное, представление о демографической и социальной структуре армии. Следует также иметь в виду, что в составе этих военнопленных удельный вес солдат (98,6%) был несколько выше, чем в армии в целом, а офицеров (1,1%), медицинского персонала (0,2%), военных чиновников (0,1%) — ниже. Кроме того, отдельные показатели касаются лишь части вернувшихся военнопленных.

Большинство из тех, о ком есть сведения (188 988 чел.), попало в плен в 1915 г. (64,8%), еще 17,6% — в 1914 г. и 11,1% — в 1916 г.; остальные 6,5% — в 1917 и 1918 гг. Среди 171 985 военнопленных, распределенных по родам войск, преобладали пехотинцы (96,4%). На артиллеристов приходилось 2,0%, кавалеристов — 0,5%, состоявших в инженерных войсках — 0,4%, воздухоплавательных частях — 0,05%, моряков флота — 0,1%, других частей — 0,6%.

Большой интерес представляют сведения о возрасте и семейном положении, национальности, образовании и профессиях военнопленных. Из общего числа 145 854 человек лица от 21 до 39 лет составляли 87,8%. На молодых людей до 21 года приходилось 1,3%, военнослужащих 40–49 лет — 10,7%, а лиц свыше 50 лет — 0,2%. 63,5% из 182 382 военнослужащих были женаты, 34,8% являлись холостыми, остальные — включены в состав вдовых, разведенных и с неустановленным семейным положением. Половина (49,2%) из 105 041 военнопленных имели 1 ребенка, еще 42,0% — от 2 до 4 детей, 4,0% — от 5 до 8 детей, и только 4,8% были бездетными.

Военнопленные (386 367 чел.) представляли все основные регионы России, но большинство из них (75,5%) жили до войны в европейской части страны,

9.4% — в Сибири, 3,8% — на Украине, 3,5% — в Царстве Польском. Самые маленькие проценты дали Финляндия (0,01%), Крым (0,3%), Бессарабия (0,5%), Литва и Эстония (0,5%). Национальный состав 311 432 военнопленных был таким: великороссы — 90,6%, украинцы — 0,9, белорусы — 0,3, поляки — 0,5, литовцы — 0,1, латыши — 0,2, грузины — 0,2, армяне — 0,3, евреи — 0,7, эстонцы — 0,2, татары — 3,4, прочие — 2,6%.

Из 261 237 военнопленных, о которых есть сведения, 64,2% были хлебопашцами, 10,6% — чернорабочими, 1,7% составляли рабочие фабрик и заводов, а всего крестьян и рабочих по социальному положению было 76,5%. К выходцам из среднего класса можно отнести: ремесленников — 13,3%, учителей — 0,3, учащихся — 0,4%, кадровых военных — 0,5%, служащих частных заведений — 2,2%, служащих в управлениях и общественных организациях — 1.5%, лиц свободных профессий — 1,8% — всего 20,0%. Наконец, среди попавших в плен и вернувшихся промышленников было 1,7%, торговцев — 1,8%, т. е. в целом 3,5%. Таким образом, по этим данным, социальный состав взятых в армию был следующим:

крестьяне — 64,2%

рабочие — 12,3%

средний класс — 20,0%

в т. ч. «старые»

средние слои — 13,3% (более половины среднего класса)

торгово-промышленная буржуазия — 3,5%.

Любопытны также сведения об образовании, согласно которым из 269 512 военнопленных имели низшее образование и были грамотными 77,3%. Высшее образование было у 0,2%, среднее — у 2,2%, профессиональное — 0,8%. Неграмотными было 19,5% военнопленных. Более высокий уровень грамотности в армии (по переписи 1897 г. среди мужчин населения империи грамотных было только 29,3%) можно объяснить и ростом грамотности в начале XX в., и возрастным составом находившихся в армии. Удельный вес женатых военнопленных вполне соответствовал другим, ранее приводимым, показателям периода войны, и данным переписи 1897 г. (свыше 60%). Состав пленных достаточно адекватно отражал классовую структуру общества.

Три основные проблемы в связи с военным населением возникли в стране в годы войны, привлекая внимание и правительства, и общественности, обостряя нараставший в стране социальный и политический кризис. Первая из них касалась слабого технического оснащения армии и связанных с этим больших людских потерь. В силу отставания в промышленном развитии по сравнению с передовыми странами Запада, незавершенности программ перевооружения армии накануне войны, сложностей и просчетов в мобилизации казенной и частной промышленности на нужды обороны, многочисленных сбоев и накладок в регулирующей деятельности государства, Россия оказалась по своему техническому оснащению боевыми средствами на одном из последних мест среди главных воевавших держав^{528}.

В записке, поданной на имя императора Николая II в ноябре 1916 г. 28 членами Государственной думы и Государственного совета, входившими в Особое совещание по обороне государства, отмечалось, что потери армии, по имеющимся сведениям, достигли к тому времени 5500 тыс. человек и что «принцип бережливости людской жизни не был в должной мере воспринят нашей армией и не был в ней достаточно осуществлен… В армиях прочно привился иной взгляд, а именно, что при слабости наших технических сил мы должны пробивать себе путь к победе преимущественно ценою человеческой крови»^{529}. Тем не менее эта линия оставалась господствующей и в дальнейшем, а число общих потерь с учетом пропавших без вести, пленных, раненых и др., вычисленных В.Г. Аврамовым по данным, сохранившимся в Главном военносанитарном управлении, составило за период войны 8,5 млн. человек, а по подсчетам В.И. Бинштока — 14 млн^{530}. Безвозвратные потери России — число убитых, умерших от ран, болезней и от отравления газами, равнялись, по исчислениям Б.Ц. Урланиса, 1451 тыс. человек, а В.И. Бинштока — 1660 тыс., в то время как Германия потеряла 1796 тыс., а Великобритания 624 тыс. человек^{531}.

Второй вопрос касался «непомерного разбухания тыла» за счет строевых частей. В записке начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М.В. Алексеева от 16 ноября 1916 г. сообщалось: «Полевой интендант говорит, что он кормит от 5 500 000 до 60 00 000 ртов на фронте, не считая внутренних округов. Бойцов мы набираем около 2 000 000. Если таково действительно соотношение, то мы приходим к непозволительному выводу, что одного бойца обслуживают два тыловых человека. По нашей, даже тяжелой организации тыла, должен на 3–4 бойца быть один тыловой служащий… Ни одна из армий воюющих держав не имеет столь громадных тылов, как наша… наши тыловые части неуклонно увеличиваются и притом за счет фронта, за счет бойцов армии»^{532}.

Первоначально проблема численности тыла и действующей армии возникла в связи с исчерпанием источников пополнения ее боевого состава. Один из таких источников военный министр генерал Д.С. Шуваев видел в сокращении ее небоевого состава, «превышающего боевой по меньшей мере в 2 раза»^{533}.

В связи со значительными расхождениями сведений строевых штабов и интендантства о численности армии, 20 апреля 1917 г. была проведена однодневная перепись всех войсковых частей, учреждений и заведений. Она показала, что на довольствии от интендантства состояло 9 050 955 офицеров, чиновников и солдат, 218 264 членов различных частных организаций, обслуживающих армию, 781 705 инородцев, вольнонаемных рабочих, беженцев и др.; а всего — 9 050 924 человека. Таким образом, при численности действующей армии и строевых штабов в 5,5–6 млн. человек количество людей, стоящих на довольствии интендантства в 1916–1917 гг., составляло 8–9 млн. человек^{534}.

По мере усиления затруднений в обеспечении армии вооружением и боеприпасами, снаряжением и продовольствием осенью 1917 г. вопрос сокращения численности армии и расходов на нее переместился в сферу финансовую и политическую, сделав эту проблему одной из основных. В связи с этим 25 октября 1917 г. была проведена очередная перепись, которая показала, что общая численность действующей армии, по неполным данным, составляла 6 026 032 человека (не считая военнопленных и вольнонаемных рабочих)^{535}. Однако низкая боеспособность армии отражала общее кризисное состояние государства. Одним из наиболее наглядных проявлений настроения в армии было дезертирство: число дезертиров до февраля 1917 г. составило 195 130 человек, а по 1 августа 1917 г. — 365 137 человек^{536}.

Подводя итог анализу военного населения, необходимо сказать, что комплектование армии на основе всеобщей воинской повинности, многократное увеличение ее численности и расширение состава по сравнению с принятыми в довоенном Уставе о воинской повинности принципами, ускоренные темпы комплектования офицерского корпуса с включением в него представителей всех сословий привело к тому, что армия стала по существу соответствовать общей социальной структуре населения страны. Вместе с тем армия объединила и социализировала мужскую часть молодежи, дала ей в руки оружие, позволила использовать ее не только в интересах государства, но и различных партийно-политических сил.

3. Миграция населения

Начало XX в. заметно изменило характерную для России малоподвижность населения, когда 90% сельских и свыше 50% городских жителей родились и постоянно проживали в своем уезде и губернии. Основные направления миграции населения, складывавшиеся во второй половине XIX и начале XX в. отрыв крестьянства от земледелия и втягивание его в торгово-промышленную деятельность, а в связи с этим переселение на временное или постоянное жительство в города, крестьянская колонизация юга России и азиатской части страны, наконец, эмиграция российских подданных за рубеж и иммиграция иностранцев в Россию — способствовали экономическому развитию центра и окраин страны, разрежали земельное утеснение в Европейской России, снимали напряжение высокой рождаемости и безработицы. Переселенческое движение помогало освоению новых земель, крестьянство приносило с собой культуру земледелия, на окраинах возрастала численность русского и иного населения из европейской части страны. В значительной мере благодаря миграции, а также разнице в естественном приросте населения в центре и на окраинах удельный вес жителей в Европейской России (51 губерния и Царство Польское) в общем составе населения уменьшился с 81,8% в 1897 г. до 79,1% в 1914 г. и поднялся до 80,0% в 1917 г.^{537}

Первое направление миграции населения, связанное с процессом урбанизации, играло главную роль и в годы войны. С 1897 г. по 1 января 1914 г. население городов увеличилось с 17 180,7 тыс. до 26 800,4 тыс. (с Финляндией), или на 56,0%^{538}. Однако Россия не преодолела по доле горожан своего отставания от других цивилизованных государств. Даже в Швеции, ближе всего стоявшей к Российской империи по доле городских жителей, их удельный вес составлял 22,1%, во Франции этот процент поднимался до 41,2%, почти таким же был в США (41,5%). В Германии городское население (56,1%) превосходило сельское; в Норвегии в городах проживало 72,0%, а в Англии — 78,0% жителей. Россия накануне войны по числу горожан подошла к 15%-ной отметке (в 1897 г. удельный вес городского населения составлял в империи 13,4%), оставаясь аграрно-индустриальной страной^{539}.

Статистические данные за годы войны различаются между собой и не вполне сопоставимы, поскольку, как и многие другие демографические показатели, основываются на исчислениях ЦСК или исследователей. Согласно официальным данным, на 1 января 1916 г. в городах проживало 25 150,1 тыс. человек (без Финляндии и Царства Польского), что составляло 14,8% их общего числа в стране. Судя по таблице 3, удельный вес этого населения в Европейской России поднимался до 15,1%, на Кавказе равнялся 14,9%, в Средней Азии -14,3%, а в Сибири опускался до 12,5%.

По подсчетам В.М. Кабузана, в 1917 г. число горожан в империи (с Польшей и Финляндией) составляло 30 839,3 тыс. человек — рост по сравнению с 1897 г. на 79,5%, а по сравнению с 1914 г. — на 15,1%. В том числе удельный вес городского ко всему населению равнялся: в Европейской России — 17,6%, в Царстве Польском — 22,2%, в Великом княжестве Финляндском — 14,4%, в Сибири и на Дальнем Востоке — 11,9%, Казахстане и Средней Азии — 14,8%, на Кавказе — 15,1%, в среднем по империи — 17,2%^{540}.

Столицы — Петроград и Москва, как и до войны, оставались самыми крупными российскими городами. Численность их населения, вместе взятого, увеличилась с 2303,9 тыс. в 1897 г. до 4001,3 в 1917 г., т. е. на 73,7%. Далее, чем крупнее были города, тем быстрее росло в них население. Согласно сведениям по европейской части страны (в пределах РСФСР 1920-х гг.), в городах с численностью более 50 тыс. населения его рост с 1897 по 1917 г. составил 64,6%, с количеством жителей от 10 до 50 тыс. человек — 47,1%, а менее 10 тыс. — 28,3%^{541}.

Поскольку естественный прирост населения, как было показано, сокращался, на динамику численности городского населения в период войны влиял целый ряд экзогенных факторов, действовавших подчас в противоположном направлении. В первый год войны закрывались многие промышленные предприятия, не работавшие на оборону, что приводило к безработице. Потеряв работу или не выдержав дороговизны, часть городских жителей возвращалась в деревню. В то же время города наполнялись людьми, ищущими работу, а также беженцами из прифронтовой полосы. В свою очередь, часть жителей западных городов уходила из районов военных действий на восток. Эти разнонаправленные процессы проявились в изменении численности населения разных городов (см. табл. 6).

По Петрограду и Москве за годы войны существуют и другие данные. Население Петрограда увеличилось с 2217,5 тыс. человек в 1914 г. до 2420 тыс. в 1917 г., тогда как Москвы — с 1983,7 тыс. в ноябре 1915 г. до 2017,2 тыс. человек в феврале 1917 г. (что превосходило населенность Берлина, имевшего в 1916 г. 1885 тыс. жителей)^{543}.

Положение стало быстро меняться с весны 1917 г. В 1917–1920 гг. в связи с революциями, гражданской войной, затруднениями в снабжении городов продовольствием убыль городского населения приняла большие масштабы. В столицах она составила 58,2%, в остальных городах в среднем 18,6%. К 1920 г. в Петрограде число жителей уменьшилось до 722,2 тыс. человек, в Москве — до 952,3 тыс. По наблюдениям исследователей, в мелких городах население оказывалось более устойчивым, чем в крупных^{544}.

Таким образом, в годы войны, как и в довоенный период, абсолютная и относительная численность городского населения росла. Но в основе этого роста лежали прежде всего факторы внешнего порядка, связанные с механическим приростом — миграцией населения. Разнонаправленный характер миграций, различия по городам, резкое падение числа городских жителей в условиях революций и гражданской войны свидетельствовали о неустойчивости урбанизационных процессов, когда городское население «металось» между городом и деревней в поисках работы и лучшего обустройства.

Второе направление миграции населения — переселенческое движение из центра страны на окраины демонстрировало в годы войны явный и все усиливающийся спад. В 1915 г. специальным циркуляром главноуполномоченного землеустройством и земледелием переселение в Сибирь было приостановлено до окончания военных действий^{545}. Сокращались и расходы Переселенческого управления МВД, занимавшегося колонизацией. Хотя общая сумма, испрашиваемая на 1917 г. на переселенческое дело, возросла до 25 900,7 тыс. руб. (по сравнению с ассигнованными в 1916 г. 21 507,8 тыс. руб.), увеличение происходило, во-первых, в условиях инфляции, а во-вторых, было рассчитано в основном на содержание центрального аппарата ведомства, учреждений, заведующих движением и водворением переселенцев и личного состава этих учреждений, а также на расходы по образованию переселенческих участков. В то же время ссуды по «домообзаведению», «на общественные надобности» были сокращены примерно на 1,3 млн. руб. (22,1%). Предполагалось также незначительное увеличение ассигнований (всего на 174,9 тыс. руб.) на врачебно-продовольственную помощь (при общей сумме ее в 1916 г. 4837,7 тыс. руб.). Ветеринарная же помощь в 1917 г. не предусматривалась вообще^{546}.

Статистические данные о переселенческом движении, собранные Переселенческим управлением, касаются трех временных отрезков. В течение первого периода — 1896–1910 гг. в среднем в год переселялось 264,5 тыс. лиц семейных, одиноких и ходаков, а возвращалось в губернии выхода 68,2 тыс. человек — 25,7% переселенцев. В период 1911–1915 гг. на восток уходило ежегодно 237,5 тыс. человек, а приходило обратно 93,3 тыс., т. е. 39,3%. Картина резко меняется в 1916 г., когда число переселенцев составило всего 11,2 тыс. лиц (4,7% по отношению к предыдущему периоду), из которых вернулись 7,8 тыс., что давало целых 69,4%. В действительности снижение наблюдалось уже в 1914 г., о чем свидетельствуют данные об оставшихся на новых местах жительства. В ходе Столыпинской аграрной реформы в Сибири и Средней Азии было водворено в 1911 г. 78,0 тыс. семей и 227,0 тыс. переселенцев. В последующие три года наблюдалось постепенное уменьшение числа водворенных. В 1914 г. оно опустилось до 44,2 тыс. семей и 122,4 тыс. переселенцев. В 1915 г. произошло резкое сокращение водворенных семей — до 15,4 тыс. и до 43,5 тыс. переселенцев. А в 1916 г. число водворенных упало до 426 семей (уменьшение по сравнению с 1915 г. в 36 раз) и 3,4 тыс. человек (в 12 раз меньше, чем в предыдущий год)^{547}. Данные по двум регионам — Сибири и Средней Азии — показывают, что в 1911–1914 гг. более половины переселенцев — 56,3% из 369,3 тыс. было водворено в Сибири. В 1915 г. имела место иная картина: переселившиеся в Сибирь составляли всего 36,1%. На Кавказе в 1914 г. было водворено только 2,9 тыс. человек и 439 семей^{548}.

Таким образом, в годы войны наблюдалось неуклонное снижение числа крестьян-переселенцев, возросла почти вдвое доля вернувшихся, основной поток переселенцев направлялся не в Сибирь, а в Среднюю Азию. Переселение из фактора ослабления земельного утеснения в Европейской России превращается в фактор недовольства для 70% переселенцев, которые по разным причинам (главным образом из-за трудностей обустройства) вынуждены были вернуться на старые пепелища.

В основе российской эмиграции, как и иммиграции иностранцев в Россию, лежала разница в уровне жизни, заработной плате, возможности получения доходов, правовом положении населения России и других стран. В период войны внешняя миграция так же, как и внутренняя, сокращается. По данным о пассажирском движении между Россией и другими государствами, через европейскую и азиатскую границы в пятилетие 1910–1914 г. в среднем в год выезжало 7665,8 тыс. российских подданных, в 1914 г. — 5247,4 тыс., в 1915 г. -142,8 тыс. При этом женщины составляли в 1915 г. всего 9,1%. Число российских подданных, прибывших через обе границы, равнялось в 1910–1914 гг. — 7501,7 тыс., в 1914 г. — 4750,2 тыс., в 1915 г. — 140,8 тыс. (в том числе женщин 5,8%). Таким образом, в предвоенные и военные годы баланс российских эмигрантов был отрицательным — выехало больше, чем вернулось, соответственно на 161,1 тыс., 497,2 тыс. и 2 тыс. человек^{549}.

Данные по годам имеются в отношении пассажиров, едущих по паспортам. Самое большое число выбывших (529,1 тыс.) и прибывших (404 тыс. человек) через обе границы приходилось на 1913 г. В 1914 г. произошло заметное снижение эмигрантов (303,3 тыс.) и реэмигрантов (244,6 тыс.), а в 1915 г. — многократное их уменьшение — выехало 46,3 тыс. человек, вернулось 49,6 тыс.^{550} Основная часть паспортных эмигрантов в 1911–1914 гг. ехала на запад, через европейскую границу. Но в 1915 г. стали преобладать выбывавшие и прибывавшие через азиатскую границу. Число выбывших превышало количество приехавших в Россию во все годы, кроме 1915 г., когда через европейскую границу вернулось на 6,2 тыс. больше, чем выехало, и это повлияло на общий положительный баланс года по обеим границам.

Основной поток эмигрантов шел преимущественно из западных российских и южных губерний. Переселялись главным образом евреи, поляки, литовцы, немцы. В годы войны, как и в довоенный период, большая часть российских эмигрантов оседала на американском континенте — преимущественно в Северо-Американских Соединенных штатах, меньше в Канаде, Аргентине и Бразилии. Но если в 1913 г. — год наибольшей эмиграции в США, туда выехало из России 291 тыс. человек, в 1914 г. — 255,7 тыс., то за 1915–1917 гг. всего 46,7 тыс.^{551} Доля российских подданных, обосновавшихся в европейских и азиатских государствах, была небольшой.

В 1914 г. 40,1% российских эмигрантов в США составляли евреи, удельный вес которых в следующие три года возрос до 50%. 25,9% в 1914 г. и 11% в 1915–1917 гг. приходилось на поляков, соответственно 15,7% и 8,5% — на русских, украинцев и белорусов, вместе взятых. Существенно поднялась доля финнов — с 4,3% в 1914 г. до 19,9% в 1915–1917 гг., а литовцев и латышей упала с 8,1% в 1914 г. до 5,1% — в 1915–1917 гг.^{552} Остальные незначительные проценты приходились на немцев, шведов и др.

Активная эмиграция евреев была связана с экономическими причинами и их правовой дискриминацией. Среди евреев, по довоенным статистическим данным, в том числе стран прибытия, было около 70% ремесленников и других лиц, имеющих специальности, до 25% — сельскохозяйственных и неквалифицированных рабочих, 5,3% — занимающихся торговлей; свыше 40% составляли женщины — этот показатель во многом свидетельствует о постоянном характере миграций. И действительно, по наблюдению исследователей, большинство евреев не возвращались обратно, находили в США свою вторую Родину. К евреям по рассмотренным параметрам были близки немцы.

Поляки, финны и литовцы приезжали в США в основном на сельскохозяйственные работы и не один раз, поскольку заработки здесь были в три-четыре раза выше, чем в России. Однако значительная часть оставалась там навсегда (из поляков до 80%). Среди «русских» эмигрантов доля сельскохозяйственных и неквалифицированных рабочих и крестьян достигала 88%, а ремесленников и торговцев было около 10%. Женщины составляли всего 15% эмигрировавших. Тем не менее и из них на родину не возвращалось около половины^{553}.

В начале XX в. большой размах получает сезонная миграция российских сельскохозяйственных рабочих в скандинавские страны, во Францию и особенно в Германию. В годы войны усилилась миграция из России в Германию, где потребность в рабочей силе сильно возросла в связи с призывом немецкого мужского населения в армию. В 1917 г. число сельскохозяйственных российских рабочих-эмигрантов превысило полмиллиона человек, свыше 70% которых составляли выходцы из оккупированного Германией Царства Польского. Это было продолжением довоенной традиции: немецкий рынок труда был для поляков ближе южнороссийского, сообщение оказывалось более удобным и дешевым, а заработки почти в полтора раза выше.

Иностранные подданные, прибывавшие в Россию через европейскую и азиатскую границы, составляли в 1914 г.: едущие по паспортам — 371,0 тыс. человек, по легитимационным билетам — 1608,8 тыс., едущие без видов — 4,7 тыс. человек, а всего 1984,5 тыс. человек. В 1915 г. соответствующие данные были таковы: 152 тыс. человек, 127,3 тыс., 5,7 тыс., всего — 285,8 тыс. человек, что меньше приехавших в 1914 г. на 1698,7 тыс. человек. В 1915 г. доля прибывших через европейскую границу составляла всего 4,4%, через азиатскую -95,6%. Удельный вес едущих по паспортам равнялся 53,5%, по легитимационным билетам — 44,5%, остальные — 2% иностранцев приехали из Бухары и Афганистана без видов. Женщины составляли всего 3% всех приехавших^{554}.

Большинство среди приехавших в 1915 г. иностранных подданных были выходцами из Персии (151,1 тыс. человек, или 52,9% пересекших обе границы, главным образом азиатскую) и Китая (101,5 тыс., или 35,5%). Они рассчитывали найти в России выгодную работу; для них оплата труда оказывалась здесь выше, чем на родине. Через европейскую границу ехали представители многих государств — Болгарии, Греции, Румынии, Турции, Японии и др., надеясь не только на приемлемые рабочие места, но и на более высокие прибыли в торгово-промышленной сфере вследствие относительно низких заработков российских рабочих. Однако основной торгово-промышленный партнер России — Германия, из которой еще в 1914 г. прибыло в Россию свыше 1 млн. иммигрантов, в последующие годы сходит на нет.

Динамику числа иммигрантов подтверждают и конкретизируют данные о паспортных пассажирах. Наибольшее число таковых — 515,9 тыс. человек приходилось на 1913 г. Выбывшие тогда же составляли 421,2 тыс. И, таким образом, превышение прибывших над выбывшими достигало 94,7 тыс. В 1914 г. число приехавших равнялось 371,1 тыс. человек, а уехавших — 300,2 тыс., т. е. сохранялся положительный баланс в 70,9 тыс. человек. В 1915 г. количество приехавших в Россию иностранцев сокращается более чем вдвое — до 152,4 тыс., а уехавших — до 126,3 тыс. лиц. При сохранении положительного баланса он уменьшается почти втрое, до 26,1 тыс. человек.

Среди прибывших по паспортам иностранных подданных в 1913 г. около трети (32,6%) составляли выходцы из Германии (17,7%) и Австро-Венгрии (14,9%); по европейской границе эти страны дали 61,9% прибывших. В 1914 г. доля подданных Германии (считая обе границы) упала до 11,5%, Австро-Венгрии — до 9,5%; в 1915 г. удельный вес австрийских подданных среди прибывших в Россию иностранцев составил всего 0,1% (200 человек), а германских был сведен к нулю^{555}.

Таким образом, даже неполные данные показывают существенное ослабление в годы войны как внутренней, так и внешней миграции населения. Кроме того, и основные демографические, и миграционные показатели демонстрируют еще достаточно высокий уровень происходивших процессов в 1914 г., что можно оценить как продолжение довоенной тенденции быстрого социального развития. Вместе с тем наметившаяся в 1914 г. тенденция небольшого спада по сравнению с 1913 г., резко усилилась в 1915 г. и особенно в 1916 г. Общество катилось вниз по всем основным своим параметрам.

Неравномерный естественный прирост населения по регионам и миграция жителей, процессы ассимиляции народов приводили к изменениям в этническом составе населения. Эти процессы вырисовываются лишь на протяжении достаточно длительного промежутка времени; не случайно исследователи изучают их применительно к двадцатилетию 1897–1917 гг. и еще более раннему периоду, начиная с ревизий 1719 и 1858 гг. Материалы переписи населения 1897 г. содержат наиболее полные и надежные данные о национальном и конфессиональном составе населения Российской империи. Цифры за 1914–1917 гг. были исчислены С.И. Бруком и В.М. Кабузаном^{556} с использованием этой переписи и переписей 1916 г. и 1917 г., губернских обзоров, сведений о естественном приросте населения по регионам и миграционных процессах начала XX в. При этом главным критерием определения национальности был избран родной язык, что соответствовало принятому при проведении переписи 1897 г. принципу.

Составленные таким образом на 1914 г. и 1917 г. таблицы по всем группам языков, учтенных переписью 1897 г. (как известно, жители России говорили на 146 различных языках и наречиях), свидетельствуют о неодинаковых темпах роста численности различных народностей с конца XIX в. по 1917 г. Если исключить некоторые малые народы, высокий процентный рост которых был связан с низкими исходными цифрами (например, увеличение численности племен, говоривших на маньчжурских наречиях, составило в 1914–1917 гг. по сравнению с 1897 г. — 1150,0%, корейцев — 231,9%), то окажется, что впереди по темпам роста находились евреи (143,3%), поляки (141,3%), армяне (139,3%), украинцы (138,6%), греки (139,7), таджики (139,3), великороссы (137,7%), немцы (136,7%) и некоторые другие народы. Более низкие темпы роста имели белорусы, финны, молдаване, мордва, литовцы, латыши, узбеки, казахи^{557}.

В связи с этим увеличился или уменьшился удельный вес различных народов. Так великороссы составляли в 1897 г. 44,3% населения (55,7 млн. человек), в 1914–1917 гг. — 44,6% (76,7 млн.); украинцы (малороссы) — соответственно 17,8% (22,4 млн.) и 18,1% (31,0 млн.); белорусы — 4,7% (5,9 млн.) и 4,0% (6,7 млн.); поляки — 6,3% (7,9 млн.) и 6,5% (11,2 млн.); евреи — 4,1% (5,1 млн.) и 4,2% (7,2 млн.); немцы — 1,4% (1,8 млн.) и 1,4% (2,4 млн.), народы финской группы языков — 2,8% (3,5 млн.) и 1,6% (2,7 млн.); татары — 1,9% (3,7 млн.) и 1,8% (3,0 млн.); казахи — 3,3% (4,1 млн.) и 2,7% (4,7 млн.)^{558} и т. д.

Главные ареалы расселения народов сохранялись и в годы войны, но миграции населения привели к их смешению и заселению ими новых территорий. Так, русские достаточно компактно расселялись в Центральной части Европейской России и на ее Севере. Вместе с тем они играли ведущую роль в заселении окраин. Их доля к 1917 г. резко возросла в Нижнем Поволжье (до 65,5%), в Южном Приуралье (до 54,3%), в Сибири и на Дальнем Востоке (до 77,6%). Но и в других заселяемых районах России (Новороссия, Кавказ, Средняя Азия и Казахстан) доля русских в 1917 г. составляла свыше 30%. Почти половина украинцев из районов Левобережной и Правобережной Украины к 1917 г. переселилась в Нижнее Поволжье, на Северный Кавказ, в Сибирь и на Дальний Восток, в Казахстан и другие регионы. 71,8% поляков в 1914 г. проживала на территории Царства Польского. Одновременно наблюдалась массовая полонизация украинского, литовского и белорусского населения в западных губерниях. Еврейское население сосредоточивалось в основном в польских и западных губерниях черты еврейской оседлости, тем не менее в небольшом числе евреи расселялись практически по всем районам Российской империи. К 1917 г. их удельный вес оставался наиболее высоким в Царстве Польском, на Правобережной Украине, в Белорусско-литовском районе (примерно по 14%) и в Новороссии (вдвое меньше). Немецких переселенцев, находившихся вначале преимущественно в Прибалтике и Царстве Польском, в 1914–1917 гг. много стало также в Нижнем Поволжье, Новороссии, Озерном районе, на Правобережной Украине, Северном Кавказе и Казахстане. Татары, жившие в большинстве своем в Поволжье и Крыму, заселяли и другие территории — южное Приуралье, Сибирь и др. Основным населением Средней Азии являлись казахи, существенно ниже был удельный вес таджиков и туркмен^{559}.

В свою очередь, многонациональный состав населения России сочетался со сложным конфессиональным составом. Православную религию исповедовали, по данным на конец XIX в., 69,4% населения страны. К ним принадлежали русские, украинцы, белорусы, армяне, грузины, румыны, а также небольшое число финских и северных народов. Вторую по численности конфессиональную группу населения (11,1%) составляли магометане (мусульмане). Эту религию исповедовали турецко-татарские народности и кавказские горцы. Значительной была в России и доля католиков (9,1%). Ими являлись поляки и большинство литовцев, а также часть армян. Латыши, немцы, финны принадлежали к лютеранской (протестантской) религии. Иудаизм исповедовали евреи. Остальные вероисповедные группы были немногочисленны и характерны только для отдельных районов России^{560}.

4. Беженцы

Наиболее многочисленной категорией мигрирующего населения России в годы войны были беженцы. Уже современники отводили проблеме беженства одно из главных мест среди вопросов, которые поставила мировая война перед государством^{561}. Первые исследователи этого вопроса также определяли беженство как «крупное государственно-социальное явление в итоге войны»^{562}.

Статус беженцев был определен в п. 1 «Положения об обеспечении нужд беженцев», которое было издано одновременно с соответствующим законом, одобренным Государственным советом и Государственной думой и подписанным императором Николаем II в Царской Ставке 30 августа 1915 г.: «Беженцами признаются лица, оставившие местности, угрожаемые неприятелем или им уже занятые, либо выселенные распоряжением военных или гражданских властей из района военных действий, а также выходцы из враждебных России государств». В п. 6 объяснялось, что в последнем случае речь идет об иностранных подданных немецкой и венгерской национальности. А в примечании к п. 1 говорилось: «Лица, выселенные из района военных действий под надзор полиции, к числу беженцев не относятся»^{563}. В свою очередь, А.Б. Нейдгардт — председатель «Комитета ее императорского высочества великой княжны Татьяны Николаевны для оказания временной помощи пострадавшим от военных действий», считал принудительно выселяемых не беженцами, а «выселенцами», так как они «покинули свои родные места и бросили свое достояние не по собственной воле, а по распоряжению и под давлением военных властей»^{564}. Современные авторы (А.Н. Курцев, С. Нелипович) также выделяют в составе беженцев две основные группы: добровольно уходивших из родных мест при приближении фронтовой полосы и принудительно выселяемых властями, которых они определяют терминами «депортированные» или «интернированные»; в свою очередь, Г. 3. Иоффе различает три «струи» добровольных беженцев разных национальностей, эвакуируемый персонал гражданских и тыловых военных учреждений, наконец, «изгнанное» еврейское население^{565}.

Стихийное, добровольное беженство появилось с начала войны в связи с вторжением немецких войск в польские губернии и по мере отступления русских армий на западном театре войны приняло в 1915–1916 гг. широкие масштабы. Среди беженцев были крестьяне, помещики, горожане, много женщин^{566}, стариков и детей. На первых порах, покидая свои жилища, они пытались устроиться в близлежащих лесах, селениях и городах в надежде скоро вернуться обратно. Затем началось движение в более отдаленные тыловые районы. В это время добровольные беженцы, хотя и контролировались военными и местными гражданскими властями, могли рассчитывать лишь на свои силы, на помощь местного населения, а также учрежденного по велению императора 14 сентября 1914 г. «Татьянинского комитета» и некоторых других общественных организаций.

Наиболее организованно протекала государственная эвакуация из прифронтовой полосы согласно «Временному положению» Совета министров от 20 августа 1914 г. Эвакуировали по распоряжению военных властей за счет казны государственное имущество, правительственные учреждения и занятых в них служащих с семьями. В состав последних включались не только жены и дети (как это было в отношении семей нижних чинов при выдаче им государственного пособия), но и другие родственники: приемные дети, отец, мать, родные братья и сестры^{567}. В течение 1914–1916 гг. в дополнение к «Временному положению» издавались новые распоряжения, расширявшие состав эвакуированных за счет государства. К ним были отнесены имущества и служащие губернских и уездных земских учреждений и городских общественных управлений местностей, которым угрожало нашествие неприятеля, волостные старшины приграничных губерний, гминные войты в губерниях Варшавского генерал-губернаторства и Холмской. Эвакуировались преподаватели и другие служащие учебных заведений Министерства народного просвещения и Ведомства Православного исповедания. Выезжавшие служащие получали двухмесячное жалованье, единовременные пособия, суточные, квартирные деньги (в т. ч. для семьи), обеспечивались бесплатным проездом на железнодорожном или водном транспорте^{568}.

При эвакуации заводов и фабрик предусматривалось получение за счет военного фонда эвакуационного вознаграждения: служащим с окладом не свыше 2400 руб. в год — в размере половины месячного оклада, а всем рабочим двухнедельной платы. К этому добавлялись подъемные деньги и бесплатный проезд до места следования. Нередко проводилась реквизиция машин, станков, заводского оборудования и материалов — в первую очередь всего того, что могло потребоваться для «военных надобностей». То, что не удавалось вывезти и могло быть использовано неприятелем, уничтожалось^{569}.

23 июня 1915 г. Особое совещание в Ставке Верховного главнокомандующего предоставило право оставить «по желанию» места постоянного жительства галицийским уроженцам местного происхождения, польскому населению как Варшавского губернаторства, так и других местностей, а также коренному русскому населению. При этом им оказывалось содействие и предоставлялся бесплатный проезд по железным дорогам, по пути следования устраивались питательные пункты. Местности их водворения устанавливались министром внутренних дел. На это министерство, а также на ведомства Землеустройства и земледелия и Торговли и промышленности, возлагалось «попечение» о предоставлении беженцам работы^{570}.

По-иному определялась судьба немцев-колонистов. Те из них, кто владел в сельской местности землей или другой недвижимостью, а также безземельные, но приписанные к обществам колонистов, даже если они жили в городах, подлежали обязательному выселению за собственный счет в местности вне театра военных действий. Районы выселения и нового водворения устанавливались главнокомандующими армиями фронта. От обязательного выселения освобождались «благонадежные» жены и матери колонистов, состоявших на службе в действующей армии, а также их дети. Недвижимое имущество колонистов подвергалось секвестру и передавалось в ведение Главного управления землеустройства и земледелия, причем право пользоваться им получали беженцы из освобожденных войсками местностей^{571}.

Летом и осенью 1915 г., несмотря на несогласие, высказанное в Совете министров, военные власти проводили принудительное выселение и другого крестьянского населения — в Ковенской, Гродненской, Волынской, Подольской, Бессарабской губерниях, на юго-западном фронте. Выселялись в первую очередь мужчины призывного возраста — «от 17 до 45 лет», чтобы сохранить кадры для пополнения армии и лишить врага трудовых ресурсов. Одновременно проводились реквизиции продовольствия, лошадей, скота, перевозочных средств за установленное вознаграждение. При реквизиции продовольственных продуктов после сбора нового урожая отбирались все запасы сверх годовой потребности населения. В местностях, где имелась угроза нашествия неприятеля, населению оставлялось не более нормы месячного потребления^{572}.

Выселение еврейского населения осложнялось существованием закона о черте оседлости. Поэтому их первоначальное выдворение военными властями в 24 часа как «враждебной среды» сменилось оставлением на старых местах жительства. В то же время обсуждение вопросов правового положения евреев в правительственных и общественных кругах приняло в годы войны широкие масштабы^{573}. Постановлением Совета министров от 4 августа 1915 г. на время войны евреям было предоставлено право жительства, а также торговли и ведения промыслов в городских поселениях вне черты оседлости, за исключением столиц и местностей, находящихся в ведении министерств Императорского двора и Военного. Евреям-беженцам купеческого звания разрешалось повторное приобретение купеческих и промысловых свидетельств на новых местах жительства.

Еврейских выселенцев размещали, как и добровольных беженцев, в прифронтовых губерниях с предоставлением материальной помощи от государства. При освобождении неприятельской территории местное еврейское население распоряжением военной власти сосредоточивалось в особых пунктах. Евреям иностранного подданства проезд в центральные губернии России не допускался^{574}.

Таким образом, статус беженцев зависел от их социального, сословного положения. Чиновники государственных и общественных учреждений, служащие оборонных предприятий находились в несравненно лучших условиях при эвакуации. В свою очередь, крестьянство в соответствии с обычным к нему отношением рассматривалось и при решении беженского вопроса как поставщик военной силы, продовольствия, лошадей и т. д. Учитывалась и национальная принадлежность, прежде всего, евреев, немцев. Национальный вопрос оказывался решающим в случае австрийско-германского подданства депортированных.

Вначале контроль над беженцами и распоряжения в их адрес исходили в основном от военных властей фронтов и Ставки верховного главнокомандующего, которые с началом войны наделялись особыми полномочиями^{575}. Только 4 августа 1915 г., когда численность беженцев сильно возросла, по инициативе Ставки центральные власти приняли решение о массовом перемещении беженцев во внутренние губернии для разгрузки прифронтовой полосы от избыточного населения и оказания ему помощи на новых местах жительства. С осени 1915 г. вывоз беженцев в тыловые губернии осуществлялся по железным дорогам, в основном «маршрутными поездами», следовавшими до места назначения.

Согласно закону и «Положению об обеспечении нужд беженцев» от 30 августа 1915 г. потребности беженцев удовлетворялись за счет казенных средств, а обязанности государственного попечения возлагались на министра внутренних дел, главноуполномоченных по устройству беженцев, губернаторов и градоначальников, на земские учреждения и городские общественные управления, а также на специально создаваемые местные комитеты.

Вместе с тем для обсуждения и объединения мер по обеспечению нужд беженцев под председательством министра внутренних дел учреждалось «Особое совещание по устройству беженцев» как «высшее государственное установление». В его состав, помимо 7 членов Государственного совета и 7 членов Государственной думы, входили представители основных министерств, представитель наместника на Кавказе, главноуполномоченные по устройству беженцев, представители «Татиянинского комитета», Российского общества Красного Креста, Всероссийских земского и городского союзов, целого ряда национальных благотворительных организаций и т. д. Особому совещанию и его местным органам были подведомственны все категории беженцев, за исключением иностранных подданных немецкой и венгерской национальностей. По решению Совещания было введено регулярное «пайковое» довольствие беженцам из государственных средств. Однако помощь оказывалась в первую очередь наименее обеспеченным. Обращалось внимание на необходимость трудоустройства беженцев и существования за собственный счет тех, кто имел такую возможность^{576}.

По официальным данным на 20 декабря 1915 г., представленным губернаторами и опубликованным «Татиянинским комитетом», на территории империи, за исключением Закавказья, было зарегистрировано 2706,3 тыс. беженцев. Из них 2496,4 тыс. размещались в губерниях Европейской России, остальные в Предкавказье, Сибири и Средней Азии. Особенно много (свыше 100 тыс.) их оказалось в Екатеринославской, Лифляндской, Московской, Самарской, Саратовской, Минской, Тамбовской, Харьковской губерниях. В Москве было зарегистрировано 140,1 тыс. беженцев, в Петрограде — 84,1 тыс., Харькове — 42,1 тыс., Екатеринославе — 33 тыс.^{577}

Согласно анкете «Татиянинского комитета» на 29 мая 1916 г. беженцы распределялись по районам следующим образом^{578} (см. табл. 7).

На 1 февраля 1917 г. Всероссийским центральным бюро труда было учтено 3200,5 тыс. беженцев. При этом в городах устроилось 1168,2 тыс. (36,5%), в сельской местности 2032,3 тыс. человек (63,5%). Из 3113,4 тыс. беженцев, о которых имелись сведения, в Европейской России (48 губерний) осело 2830,5 тыс. (90,9%), на Кавказе 172,3 тыс. (5,5%), в Сибири 69,6 тыс. (2,3%), в Средней Азии — 41,0 тыс. беженцев (1,3%). В составе всех учтенных беженцев русские составляли 54%, поляки — 16,3%, латыши — 8,8%, евреи — 6,2%, армяне — 3,8%, литовцы — 2,7%, «прочие», в числе которых были преимущественно немцы-выселенцы, — 6%, нераспределенные — 2,2%^{579}. Среди кавказских беженцев кроме российских подданных из приграничной полосы (в том числе армян, греков) были перебиравшиеся с конца 1914 г. армянские и ассирийские беженцы из Турции и Персии, спасавшиеся от насилий и резни со стороны турок и курдов.

Всероссийская сельскохозяйственная и поземельная перепись 1917 г. учла в составе всех категорий хозяйств 52 губерний и областей 170 727 хозяйств беженцев. 96,7% из них находилось в Европейской России, 2,1% — в Сибири и 1,2% — в Степном крае^{580}.

Общая численность беженцев с учетом незарегистрированных лиц, мобилизованных в армию и др., определяется в период Первой мировой войны в источниках и литературе в 4–5 млн. человек^{581}. Эта цифра перекрывает все остальные миграционные потоки времени войны и сопоставима с числом переселенцев за 1897–1916 гг. в южные районы и азиатскую часть страны, составлявшим 5227,6 тыс. человек^{582}. По подсчетам Комиссии по обследованию санитарных последствий войны, к ее концу с учетом беженцев Польши, Литвы, Латвии, Эстонии численность беженцев была вдвое больше^{583}.

В это число не вошли две группы депортированных, которые по сравнению с беженцами находились на особом положении. Первую составляли высланные по персональным доносам и обвинениям в политической неблагонадежности, шпионаже и т. п. под особый надзор полиции в отдаленные губернии, в том числе в Сибирь. Как уже отмечалось, официально они не включались в состав беженцев. Во вторую группу входили подданные враждебных держав, прежде всего Германии и Австро-Венгрии. Их точнее назвать интернированными.

1. Сословные изменения

Несмотря на появление в годы войны новых слоев и групп населения, основу социальной стратификации российского общества, как и в предвоенный период, составляли сословия и классы. Деление общества на сословия было зафиксировано переписью населения 1897 г. Самым многочисленным являлось крестьянство, включавшее 77,1% жителей Российской империи. Еще 10,7% составляли мещане и 6,6% — инородцы, к которым относились бродячие, кочевые и оседлые коренные жители Сибири и Средней Азии, Севера и Юга Европейской России, а также евреи. Доля привилегированных сословий по сравнению с податными была ничтожно мала: на дворянство приходилось 1,5% населения (в том числе на потомственное — 1%), на христианское духовенство — 0,5%, столько же на почетных граждан и купцов, вместе взятых. Войсковые казаки, являвшиеся, с одной стороны, служилым сословием, а с другой — примыкавшие к крестьянству, ибо занимались сельскохозяйственным трудом, давали 2,3% населения. Остальные 0,3% учтенного переписью населения составляли финляндские уроженцы, духовенство нехристианских исповеданий, которое не считалось сословием, разночинцы и 0,5% — иностранные подданные^{584}.

Любопытен национальный состав сословий. Удельный вес русскоязычных (по переписи 1897 г. к ним относились русские, украинцы и белорусы) был значительно выше, чем в составе населения, среди войсковых казаков -95,9%, христианского духовенства — 89,1%, почетных граждан — 82,5%, личных дворян и чиновников не из дворян — 81,1% и крестьян — 74,7%. В то же время в составе потомственных дворян русскоязычные составляли всего 52,6%, среди купцов — 60,5%, а мещан — 46,3%. Эти три сословия включали большое число других народов. На поляков приходилось 28,7% всех потомственных дворян и 10% личных дворян с чиновниками (при доле поляков в составе населения 6,3%), а также 9% мещан и 6,4% крестьян России. Среди потомственных дворян было 5,9% — грузин и 5,3% — говоривших на тюркско-татарских наречиях. Немцы оказались достаточно широко представлены среди купцов — 4,2%, мещан — 2,4% (при удельном весе этого народа в составе населения 1,4%). 94% евреев состояло из мещан, что давало 35,6% всего российского мещанства. А среди купцов евреев было 25,5% (при 4% их в составе населения страны)^{585}.

Сведения о численности сословий, наиболее близкие по времени к периоду Первой мировой войны, относятся к 1910–1914 гг. и касаются 37 губерний различных регионов страны, в том числе 20 губерний Европейской России^{586}. Согласно им, численность сословий с 1897 г. возросла примерно на треть. В связи с более высокой рождаемостью по темпам роста выделялось крестьянство. Еще быстрее увеличивалась численность городских сословий — мещан, и особенно почетных граждан — в силу урбанизации, повышения уровня образования, расширения состава лиц, получивших по закону право причисления к почетному гражданству. В целом соотношение привилегированных и непривилегированных сословий менялось незначительно. В большей мере претерпевали изменения их правовой статус, благодаря уравнению сословий в правах, а также фактическое положение сословий в силу процессов профессионализации и классообразования.

Начавшись с ликвидации крепостного права, уравнение сословий в правах привело к отмене подушной подати, телесных наказаний, рекрутской повинности. Всесословное начало было введено при выборах и в деятельности городских дум, земских учреждений, в судебную систему, при исполнении воинской повинности. Под влиянием революции 1905–1907 гг. была окончательно ликвидирована круговая порука, выкупные платежи крестьян, податные сословия получили право свободного выхода из своих обществ по паспортным документам, поступления на государственную гражданскую службу — формально на равных с дворянством правах. Сословным обществам разрешалось теперь обращаться в высшие правительственные инстанции по вопросам не только сословным, но и общегосударственным. Наконец, самодержавие предоставило населению право на сословно-классовой основе избирать законодательную Государственную думу и быть избранным в нее. Дворянство, православное духовенство и купечество получили представительство в Государственном совете. В русле укрепления начал веротерпимости отменялись ограничения личных и гражданских прав при переходе из православия в другие христианские исповедания.

Однако наряду с тенденцией разложения сословного строя имела место и другая — сохранения и даже укрепления сословного начала, что проявилось и в годы Первой мировой войны. Так, дворянство продолжало сохранять ряд привилегий по службе и образованию, благодаря чему высшее и среднее звено офицерского корпуса (генералы, адмиралы, штаб-офицеры) в большинстве своем составляли выходцы из дворян, а также офицеров и чиновников.

Только в связи с военными потерями в годы войны и необходимостью ускоренной подготовки новых офицерских кадров, как было показано выше, пришлось пополнять их в значительной мере выходцами из податных сословий. Бюрократический аппарат управления, создававшийся вначале как полностью дворянский, к концу XIX в. стал дворянским лишь наполовину. Высочайший указ от 5 октября 1906 г. уравнивал с дворянством в отношении государственной службы все другие российские сословия, включая крестьян, но исключая инородцев. Однако необходимость иметь университетское образование по существу ограничивала их возможности получением чинов 9–14 классов и должностей канцелярских служителей. Высшие и средние звенья бюрократического аппарата заполняли прежде всего все те же дворяне.

Одновременно в реформированном государственном строе России позиции дворянства в качестве правящей политической элиты общества укрепляются. Потомственные дворяне составляли среди членов Государственного совета по назначению в 1914 г. 87,8%, а в 1917 г., накануне Февральской революции, — 83,5%, среди министров и главноуправляющих — соответственно 89,5 и 71,4%, среди сенаторов — 81,1 и 80,8%; в числе товарищей министров, начальников главных управлений, директоров департаментов — 80,8 и 68,5%, в губераторском корпусе — 97,1 и 90,6%, среди вице-губернаторов — в 1917 г. 93,6%^{587}.

Показателен и процесс отделения чиновничьего дворянства, живущего главным образом на казенное жалованье, от помещиков-землевладельцев. Удельный вес последних среди тех же государственных должностей был по меньшей мере вдвое ниже. Самые высокие показатели принадлежали губернаторам. Из них землевладельцами являлись в 1914 г. 58,8%, а в 1917 г. — 56,2%^{588}.

Сохранив от прежних времен собственность на землю, но не имея обязанности нести за нее государственную службу, поместное дворянство далеко не всегда использовало свои латифундии для ведения сельскохозяйственного или иного производства, а предпочитало сдавать землю в аренду крестьянам за высокую плату или отработки. Имел место и целый ряд ограничений в праве распоряжения отдельными категориями дворянских земель (майораты, фидеикомиссы и др.) и предприятий (посессионное право), носивших сословный характер.

Вместе с тем и поместное дворянство стремилось укрепить свои политические позиции. Одним из свидетельств этого была деятельность созданной в 1906 г. и просуществовавшей до февраля 1917 г. общероссийской сословно-политической организации «Объединенное дворянство» (Съезды уполномоченных объединенных дворянских обществ), включавшей до 36 дворянских корпораций. В уставе этой организации, на Съездах уполномоченных проблемы политической, социальной жизни общества наряду с сословно-дворянскими вопросами занимали первенствующее место, а их решение оказывало влияние на политику самодержавия. Последний, 12-й, съезд «Объединенного дворянства» состоялся в конце 1916 г. и ознаменовался критикой монархических устоев — этой «вековой основы государства», что говорило о падении престижа династии в глазах ее наиболее верноподданных представителей^{589}.

В свою очередь, на местах предводители дворянства продолжали участвовать в рассмотрении текущих дел, возглавив, в частности в 1915 г., по распоряжению Верховного главнокомандующего комитеты, решавшие вопросы убытков, которые понесли беженцы-крестьяне от уничтожения посевов и реквизиций^{590}.

Православное духовенство — наиболее замкнутое, кастовое российское сословие — приветствовало начавшуюся войну, видя в ней способ восстановления религиозности и нравственности в народе. Сохраняя за собой ряд привилегий, духовенство не подлежало воинской повинности: от нее освобождались все священнослужители, а также псаломщики, окончившие курс в духовных академиях, семинариях, училищах, а с 1912 г. и окончившие псаломщические и церковно-учительские школы и др. Однако в годы войны сильно возросла численность военного духовенства, которое представляло особую часть духовного сословия. В нем состояло более 5 тыс. священно- и церковнослужителей. Были введены должности главных священников фронтов, армейских проповедников, гарнизонных благочинных. Поставленный в апреле 1911 г. во главе военного и морского духовенства протопресвитер Г.И. Шавельский во время войны по распоряжению императора должен был находиться при штабе Главнокомандующего, а не в столице. Первый Всероссийский съезд военного и морского духовенства, проходивший в июле 1914 г. в Петербурге, определил круг обязанностей военного священника на театре военных действий: проповедовать среди воинов идеи «непоколебимой преданности», «верности до самопожертвования государю императору», «беспрекословного повиновения начальству»^{591}. Показательно, что среди военных священников оказалось немало тех, кто получил государственные награды за участие в Первой мировой войне, но были и такие, кто погиб или попал в плен.

В свою очередь, черное духовенство — еще одна часть сословия, отдавая свои предпочтения духовному началу, молитвенно-созерцательной деятельности, проявило себя в годы войны на благотворительном поприще: в 1914 г. 139 монастырей открыли лазареты для раненых^{592}.

Городские сословия — почетные граждане и купцы были меньше связаны сословными ограничениями. Состав почетных граждан являлся наиболее демократичным из всех привилегированных сословий. Оно включало лиц, получивших высшее и среднее образование, проявивших себя на научном и культурном поприщах, детей личных дворян, чиновников, обер-офицеров и духовных лиц недворянского происхождения. Были заинтересованы в получении звания потомственного почетного гражданина и купцы. Это освобождало их от ежегодного объявления капиталов и приобретения гильдейских свидетельств, снимало опасность опуститься в непривилегированные сословия. Почетные граждане не обязаны были приписываться к какому-либо городу. Не имея своих сословных организаций, они были свободны от дисциплинарной власти сословных обществ.

В свою очередь, купцы не могли отказать кому-либо в приеме в гильдии или исключить из купеческого общества. Перечисление в купечество из непривилегированных сословий не требовало согласия купеческого общества. Главным было наличие капитала и приобретение промысловых и гильдейских свидетельств, а также получение увольнительного приговора от мещанского или крестьянского обществ. Не случайно путь наверх для многих мещан и крестьян лежал через вступление в купечество. В отличие от духовенства, крестьянства, казачества, мещанства, деятельность которых протекала в рамках коллективных образований в виде общин и других подобных объединений, в сословиях почетных граждан и купцов преобладало индивидуальное начало. Поэтому в их среде процессы профессионализации шли быстрее. Из среды этих сословий вышло немало предпринимателей, представителей интеллигенции, средней и низшей бюрократии.

Мещане составляли большую часть населения многих городов, были обязаны причислиться к мещанскому обществу и приписаться к определенному городу. Многочисленные мещанские прошения о причислении к сословию сохранились в архиве и датируются хронологически в том числе и периодом войны (до 11 ноября 1917 г.)^{593}. При этом запись и перечисление в сословие мещан осуществлялись казенной палатой, спорные вопросы разрешались губернатором или через Министерства финансов и внутренних дел, что свидетельствовало о государственном контроле над этим процессом.

Сохранялось во многих городах и цеховое ремесленное управление. В Петрограде и Москве делами ремесленного сословия ведали общие ремесленные управы, но вместо сходов ремесленников, как это было в других городах, созывались собрания выборных — в Петрограде в составе 150, а в Москве — 100 человек. В Петрограде имелось и цеховое управление, и кроме того существовала особая управа иностранных цехов, которая была упразднена в 1915 г. В Москве цеховое управление, существовавшее ранее, было упразднено, а в 1915 г. введено вновь.

В годы войны проявились новые тенденции в развитии городского общественного управления. Во 2-й том Свода законов Российской империи 1915 г. издания были включены: Положение об общественном управлении города Петрограда, изданное 8 июня 1903 г., но с рядом дополнений и изменений, внесенных в него в последующие годы (в том числе указа от 18 августа 1914 г., который переименовывал Санкт-Петербург в Петроград^{594}), и Положение об общественном управлении городов, призванное заменить собой Городовое положение 1892 г. Оба документа учитывали факт принятия Положения о государственном промысловом налоге от 8 июня 1898 г. (которое разрешало ведение торгово-промышленной деятельности без приобретения сословных купеческих свидетельств) и квартирного налога. Поэтому при формировании городского общественного управления законодатели сохранили имущественный избирательный ценз и отказались от сословного. Во многих других отношениях Положение об общественном управлении городов 1915 г. опиралось на Городовое положение 1892 г., учитывало последующие узаконения, обнародованные по 31 мая 1915 г., а также Положение об общественном управлении города Петрограда (которое использовалось, в частности, и в отношении Москвы).

Новое Положение об общественном управлении городов предусматривало право участия в выборах гласных городской думы и кандидатов к ним на избирательных собраниях каждые четыре года лиц, имевших в городе в течение года недвижимое имущество, которое оценивалось при взимании сбора в пользу города в зависимости от размеров городов — от 3 тыс. руб. в обеих столицах до 300 руб. в мелких городских поселениях. Участвовать в выборах могли также лица и организации, имевшие предприятия: торговые, на которые требовалось выбирать промысловые свидетельства одного из первых двух разрядов (в Петрограде и Москве — 1-го разряда), промышленные — одного из первых пяти разрядов (в столицах — первых трех), пароходные — за содержание которых уплачивалось свыше 500 руб. в год промыслового налога. Учитывалась также уплата квартирного налога.

Повышались требования к гласным, из числа которых создавалась управа и назначались городские головы (в столицах — высочайшей властью).

Подтверждалась также возможность создания в небольших городах упрощенного общественного управления, состоявшего из собрания городских уполномоченных, избираемых сходом местных домохозяев (из состава лиц, владеющих недвижимым имуществом стоимостью не менее 100 руб.), под руководством лица, назначенного губернатором.

Сохранение принципов сословности проявлялось, однако, в том, что, как и раньше, евреи не допускались к участию в городских избирательных собраниях и собраниях домохозяев, а также к занятию должностей по городскому общественному управлению и к заведыванию отдельными отраслями городского хозяйства и управления^{595}. Особые права предоставлялись императору и членам Императорского дома: их недвижимое имущество в городах не только освобождалось от оценочного сбора в пользу города (как это было уже по Городовому положению 1892 г.), но и от других повинностей, лежавших на домовладельцах^{596}.

В целом Городовое положение 1915 г. продолжало наметившуюся в аналогичных документах конца XIX — начала XX в. линию перехода от сословности к имущественному цензу при одновременном расширении деятельности городского общественного управления и усилении административного контроля над ним.

Больше всего сословных ограничений имело крестьянство. Хотя целый ряд законов начала XX в. уравнивал крестьян с другими сословиями, их неравноправное положение сохранялось. Особенно это касалось поземельных отношений, повинностей крестьян, общественного и административного управления, подсудности. Столыпинская аграрная реформа, приводившая к разрушению общины, к началу войны не была завершена. Со времени издания указа 9 ноября 1906 г. по 1 мая 1915 г. укрепили землю в личную собственность 22,1% общего числа домохозяев, имевших землю на общинном праве; при этом укрепленная земля (13 933,1 тыс. дес.) по отношению к общей площади общинной надельной земли составила 14%^{597}. В распоряжении созданных к 1915 г. хуторов и отрубов было 7,4% земли, остальные 92,6% оставались в чересполосном владении^{598}.

Согласно выборочным сведениям по 32 губерниям Европейской России, приведенным П.Н. Зыряновым, с 1912–1913 гг. увеличивается число переделов надельной земли. Он считал, что именно тогда, когда столыпинская реформа прошла свой апогей, начала восстанавливаться передельная деятельность общины. При этом сохранялась прежняя цель уравнительных переделов: обеспечение землей как средством труда и пропитания всех нераскрестьянившихся членов общины, сохранение в ней здоровых, полноценных работников, которые являлись ее единственной опорой в самые трудные периоды жизни. «…В глазах большинства общинников, — писал П.Н. Зырянов, — передел был делом законным и необходимым, он был тесно связан с крестьянским мировоззрением, с общим представлением крестьян о своем месте в обществе»^{599}. Крестьяне отстаивали общину и потому, что с ней было связано ведение сельскохозяйственных работ, помощь оставшимся без мужчин семьям.

Землеустроительные работы в годы войны пошли на спад. Число ходатайств крестьян о землеустройстве уменьшилось с 1105,7 тыс. в 1913 г. до 828,1 тыс. в 1914 г. и 380,9 тыс. в 1915 г. Отсутствие многих хозяев, ушедших на войну, затрудняло получение большинства голосов на сходах, что требовалось для перехода деревни к единоличному владению. Землеустройству противодействовали и солдатки, опиравшиеся на мнение своих мужей, которые считали, что после войны «все изменится» и крестьяне получат землю. Протесты крестьян против землеустройства занимали важное место в крестьянском движении. В таких условиях 29 ноября 1916 г. царь утвердил закон о прекращении землеустроительных работ^{600}.

В годы войны возросли государственные налоги на все слои населения, но более всего на крестьян. На 1915 г. был увеличен свыше чем вдвое поземельный налог. Земские сборы с крестьянского хозяйства в расчете на десятину превышали аналогичные платежи помещиков. Повысились и носившие сословный характер мирские сборы крестьян, которые собирались только с них, но расходовались на нужды и других сословий: содержание должностных лиц и учреждений общественного управления, караулов в деревнях, оплата учителей, поддержание в исправности проселочных дорог, призрение престарелых, увечных и сирот и т. д. Особенно тяжелыми, тем более в условиях ухода мужчин в армию, были натуральные повинности крестьян: дорожная, отбывание службы десятских, подводная, тушения пожаров, арестантская повинность (конвой и окарауливание), квартирная и др. В годы войны в связи с мобилизационными мероприятиями квартирная, подводная, дорожная повинности увеличились в несколько раз. В этих условиях крестьянство выражало недоверие власти, саботируя государственные повинности и налоги, проваливая продовольственную разверстку А.А. Риттиха зимой 1916/17 г. Как следовало из официальных данных, за два с половиной месяца с начала разверстки волостные крестьянские сходы приняли к разверстанию по селениям всего 4,7% предназначенного к заготовке хлеба. «Это практически означало, — делал вывод А.М. Анфимов, — отказ крестьян дать хлеб царскому правительству, разрыв крестьянства с царизмом»^{601}.

Сословная обособленность крестьян проявлялась и в организации управления ими. Сельское общественное управление осуществлялось с помощью сельского и селенного сходов, сельского старосты и сборщиков податей. Волостное управление (волостные сходы, правления, старшины) выполняли одновременно известные функции общественного управления крестьян и административно-полицейского характера. В то же время крестьянское общественное управление контролировалось дворянско-сословными и бюрократическими органами управления: земскими начальниками, их уездными съездами, губернскими присутствиями и другими «установлениями». По данным ЦСК МВД, на 1914 г. в империи насчитывалось 3011 особых должностных лиц, управлявших крестьянами^{602}.

Большинство крестьянских дел, за исключением самых крупных, решал сословный волостной суд, реформированный в 1889 г. Однако закон 15 июня 1912 г. восстановил местные судебные учреждения, которые существовали до этой реформы. Крестьяне получили право избирать членов волостного суда, а не кандидатов. Земские начальники лишились своих судебных функций, снова был введен мировой суд, упраздненный в 1889 г. Апелляционной инстанцией вместо уездного съезда становился верхний сельский суд, состоявший из председателей волостных судов мирового участка. Кассационные дела решал теперь уездный съезд мировых судей, заменивший в этом отношении губернское присутствие. Вводились некоторые изменения и в характер рассматриваемых волостным судом дел. Еще в 1906 г. была отменена уголовная наказуемость крестьян за нарушение договора о найме, которую осуществляли волостные суды по реформе 1889 г. Согласно закону 1912 г., в сферу подсудности волостного суда вошли иски до 100 руб. (вместо 300 руб. ранее). Из ведения суда изымались иски по векселям и нотариальным актам, о правах на вненадельные и отрубные земли, что было в интересах хуторян и отрубников. Одновременно стали рассматриваться дела о правах на надельную землю. В то же время различные имущественные отношения крестьян и других деревенских жителей, а также масса иных, «мелких», дел по-прежнему оказывались «вне действия точно определенного закона», тем более общегражданского. К тому же реализация закона 1912 г. растянулась на годы. С 1 января 1914 г. он вступил в действие только в 10 губерниях, а к 1917 г. был распространен еще на 20 губерний^{603}.

Сословное начало не в меньшей мере, чем у крестьян, проявлялось среди казачества. Столыпинская реформа не затронула казачью общину, поскольку государство было заинтересовано в ее консервации для сохранения этого сословия. Лишь в июне 1916 г. казачьей группой IV Государственной думы был поставлен вопрос о снятии с казаков правовых ограничений и распространении на них закона 12 марта 1903 г. об отмене круговой поруки и указа 5 октября 1906 г., разрешавшего сельским обывателям без увольнительных свидетельств вступать в другие сельские общества, поступать в учебные заведения, на гражданскую службу и т. д.^{604} Однако многие наказные атаманы высказались против уравнения казаков в правах с крестьянами, видя в этом угрозу существованию казачества^{605}. В частности, общее присутствие Войскового хозяйственного правления Забайкальского казачьего войска отмечало: «Уравнять то, что по своей природе не равно, нельзя, уравнять — это значило бы изменить силу природы, значило бы расказачить казачество… Годами нажитый казачий дух, уклад жизни, быта и службы не надо ломать…»^{606} В результате сохранялось прикрепление казаков к станице, суровая воинская дисциплина, чинопочитание, применение розг до февраля 1917 г. Большие затраты несли казаки из заработанного в своем хозяйстве на обмундирование и снаряжение. В Азиатской России основные земские потребности на казачьих территориях — на школы, дороги, медицину и пр. — удовлетворялись за счет войсковых средств. В 1917 г. казачество составляло 4,5 млн. человек — по сравнению с 1901 г. численность казачьего населения возросла более чем на 40%^{607}.

Активно защищали свое право не служить в армии азиатские инородцы, о чем говорилось выше. В свою очередь, евреи еще более настойчиво добивались правового равенства с другими сословиями. Об отмене черты оседлости в 1915 г. уже упоминалось. Правда, она не была полностью преодолена: евреям по-прежнему не разрешалось проживание в Петрограде и его окрестностях, Москве, Ялте, в казачьих областях Войска Донского, Кубанского и Терского, в Закаспийской области и Туркестанском крае; сохранялся запрет селиться в сельской местности. Вместе с тем Положение Совета министров от 10 августа 1915 г. отменило процентные нормы при поступлении в учебные заведения для евреев — участников войны, уволенных из армии по ранениям и болезням, и для детей лиц, состоявших на службе по ведомству народного просвещения. 29 октября Совет министров одобрил правила о принятии в адвокатуру лиц нехристианских исповеданий, которые установили в том числе процентные нормы для приема евреев^{608}. Однако все эти облегчения носили временный характер — до общего пересмотра в установленном порядке действующих узаконений.

Наконец, хотя Российский императорский дом, находившийся наверху сословной пирамиды, согласно Основным законам 1906 г., не должен был претерпеть никаких изменений, и даже термин «неограниченный самодержец» сохранялся в отношении Фамилии^{609}, фактически нарушение многих основ этой корпорации было налицо. Это проявлялось и в недоверии императору Николаю II, и в ослаблении «семейного правления», и в отказе исполнять установленные в Доме порядки (морганатические браки) представителями Фамилии.

В эволюции сословий в годы войны, так же как в предшествующий период, прослеживаются две тенденции: одна из них была направлена на укрепление сословного начала, другая — на его преодоление. Тем не менее равнодействующая оставалась на стороне сохранения сословности. По мнению американского историка Л. Хаймсона, существовавшая в России система выборов и деятельности представительных учреждений, начиная от земств и городских дум и кончая Государственной думой, отчуждала низы городского и сельского населения от социальной и политической жизни. А понятия «общество» и «общественность» исключали крестьянство и другие низшие слои^{610}. Вместе с тем разрушению подвергались основные, объединяющие сословное общество начала. Вера в царя, как носителя религиозно-нравственного идеала народа, пошатнулась уже в ходе революции 1905–1907 гг. В годы войны несостоятельность императора и стоявших за ним властей проявилась в практической деятельности по руководству фронтом и тылом. Наконец, в условиях обострения национального вопроса в предвоенный и военный периоды принцип «народности» — один из основополагающих в идеологической доктрине самодержавия, стал наполняться новым смыслом — общенародное начало заменялось общерусским, что имело далеко идущие последствия. Тем не менее представители всех сословий по-прежнему оставались подданными монарха.

2. Классовая ситуация

В предвоенный период процесс складывания основных классов капиталистического общества — капиталистов и рабочих, существенно продвинулся вперед. В годы войны ситуация меняется. По подсчетам В.Я. Лаверычева, общая численность рабочего класса России сократилась с 18,2 млн. в 1913 г. до 15 млн. человек в начале 1917 г.^{611} Эти цифры включают самодеятельных, поэтому они сопоставимы с числом самодеятельных во всем населении страны. Поскольку, однако, такие сведения за 1913 и 1917 гг. отсутствуют, приходится обращаться к переписи 1897 г., согласно которой удельный вес самодеятельного населения в империи по всем отраслям хозяйства составлял примерно 26,4%. При численности населения к концу 1913 г. 175,1 млн. человек доля самодеятельных составит в нем 46,2 млн., а удельный вес рабочих в их числе -39,4%. К началу 1917 г. в составе 174,5 млн. жителей самодеятельных оказывается 46,1 млн., а рабочих в них — 32,5%. Эти цифры не могут претендовать на абсолютную точность, но уменьшение относительной численности рабочего класса, как и абсолютной, они безусловно отражают.

Сокращение численности рабочих в годы войны произошло прежде всего за счет сельскохозяйственных рабочих, которых стало меньше на 2 млн. человек (4,5 млн. в 1917 г. против 6,5 млн. в 1913), строительных (сокращение с 1,5 млн. в 1913 г. до 1,25 млн. в 1917 г.), занятых в лесном деле и чернорабочих (уменьшение с 3,3 до 2,1 млн.). Все эти явления были связаны с мобилизациями, уменьшением работников в крестьянских хозяйствах, недостатком рабочей силы в помещичьих имениях, сокращением числа крестьян, занятых отхожими промыслами. В свою очередь, количество рабочих в мелкой промышленности (включая занятых работой на дому) не изменилось, составляя на обе даты по 3 млн. человек.

Однако и число фабрично-заводских рабочих, являвшихся ядром рабочего класса, уменьшилось с 2,5 млн. до 2 млн. человек. Возросло только количество рабочих в горнозаводской и горной промышленности (от 0,65 млн. до 0,8 млн.), на казенных заводах и в армейских мастерских (с 0,2 до 0,8 млн. человек), несколько меньше — на железнодорожном транспорте (с 0,6 млн. в 1913 г. до 0,7 млн. в 1917 г.)^{612}.

Наиболее надежные статистические данные за годы войны имеются по фабрично-заводской промышленности. Согласно обследованию Особого совещания по обороне государства, к концу 1916 г. из 4561 охваченного обследованием предприятия с 2 234 334 рабочими на оборону работало 3816 предприятий и 1 639 947 рабочих на них. По доле рабочих, занятых на оборонных предприятиях (73,3%, по другим сведениям — 76%), Россия находилась на первом месте. За ней следовали Италия (64,2% рабочих, работающих на оборону), Германия (58,3% рабочих) и Франция (57%)^{613}.

По данным Всероссийской промышленной и профессиональной переписи 1918 г., которая учла непрерывно действовавшие в 1914–1918 гг. предприятия, работавшие на оборону в 33 губерниях Европейской России, из общего числа 4290 заводов насчитывалось действующих 3200 (74,6%). Это были в основном крупные заведения со средним числом 320 рабочих. 422 бездействовавшие фабрики и завода, о которых есть сведения, имели в среднем по 107 рабочих каждое^{614}.

Таблица 8 показывает, что в производствах, работавших на оборону и входивших в группу А (производство вооружения, снаряжения и питания), среднесуточное число рабочих с 1913 г. по 1917 г. постоянно росло, достигнув 163,9%, по сравнению со 100% в 1913 г., а в 1918 г. резко упало. Особенно быстро росло число рабочих в производстве предметов вооружения. Годовая средняя выработка на одного рабочего возрастала до 1916 г. включительно (до 146,3%), а с 1917 г. пошла на убыль. Одновременно предприятия легкой промышленности (текстильной) испытывали сокращение числа рабочих с 1913 г. по 1916 г., затем наблюдается его некоторый рост. Одновременно производительность труда в течение всех лет войны падала.

На производствах, не работавших на оборону, картина была иная. Число рабочих здесь то росло, то падало, валовая выработка тоже испытывала колебания, но в 1917–1918 гг. наступил явный спад. Таким образом, те предприятия (и рабочие на них), которые были связаны с рынком, оказывались в неустойчивом положении, работавшие же на оборону, а следовательно, имевшие твердые заказы, развивались более стабильно. При этом число оборонных заведений, по этим данным (1800), в 3,7 раза превышало количество предприятий, не работавших на оборону (490).

Сведения об отраслевой принадлежности рабочих и их концентрации на оборонных предприятиях были собраны на 1 мая 1917 г. заводскими совещаниями шести районов (Нижегородского, Уральского, Одесского, Ростовского, Сибирского, Кавказского). Из всех 4065 заведений и 648 149 рабочих 23,1% предприятий и 22,7% рабочих составляли металлообрабатывающие заводы, 20,8% заведений, но только 9% рабочих — пищевкусовой промышленности, 11,4% предприятий и 3,5% рабочих принадлежали заведениям по обработке животных продуктов, электротехническая промышленность сосредоточивала 11,2% предприятий и 11,4% рабочих. Металлургическая промышленность насчитывала всего 73 заведения (1,8% общего числа), но отличалась высокой концентрацией — 1286 рабочих в среднем на одно предприятие и 13,4% общего числа рабочих. Наконец, из текстильных предприятий (группы I–V по классификации, принятой в российской промышленности) на оборону работало только 173 фабрики (4,2%) и 7,7% рабочих. На всех этих предприятиях кроме рабочих было занято 51 612 служащих, число которых зависело от размеров предприятий и их отраслевой принадлежности. В целом в отраслях тяжелой промышленности (металлургической и металлообрабатывающей, электротехнической, химической, деревообрабатывающей, горном деле) трудилось 67,8% рабочих и служащих учтенных оборонных предприятий^{615}.

Согласно тому же источнику, мелкие предприятия, имевшие от 20 до 100 рабочих и служащих на каждом, составляли по численности 75,7% всех заведений и сосредоточивали 13,6% рабочих и служащих. На заведения средних размеров (от 101 до 500 работников) приходилось 17,8% предприятий и 23,7% рабочих и служащих. Крупные заводы и фабрики, имевшие от 501 до 1000 работников, составляли 3,5%, на них трудилось 14,4% рабочих и служащих. Наконец, крупнейшие предприятия (1001–5000 и свыше 5000 рабочих) насчитывали всего 3%, но сосредоточивали 48,3% работников. Таким образом, 62,7% рабочих и служащих учтенных предприятий было занято на крупных и крупнейших фабриках и заводах, что свидетельствует о высокой концентрации рабочей силы.

Данные о размерах предприятий могут быть использованы также с известными оговорками для определения структуры предпринимательских слоев. Если условно принять, что каждым заведением владело одно лицо (что не учитывает, правда, процессов ассоциирования промышленности), то окажется, что большинство являлось владельцами мелких предприятий. Это подтверждается и другими исследованиями, в частности касающимися предвоенного периода. Но основная сумма производства и прибылей доставалась крупным и крупнейшим предпринимателям.

Сведения о возрастном и половом составе рабочих имеются в отношении предприятий, подчиненных фабричной инспекции. Как известно, к ним относились частные промышленные заведения, пользующиеся механическими двигателями или насчитывающие не менее 16 рабочих. На 1 января 1917 г. в числе 12 492 фабрично-заводских предприятий насчитывалось 2 093 862 рабочих. Из них малолетние от 12 до 15 лет обоего пола составляли 2,4%, подростки свыше 15 до 17 лет — 11,6%. В числе взрослых рабочих всех 14 групп производств мужчин было 59,9%, женщин 40,1%. Как и до войны, женщины преобладали в текстильных отраслях, где их удельный вес поднимался почти до 70%. Мужчины составляли абсолютное большинство в добывающей промышленности (99,9%), в металлообработке (82%), в деревообработке (81%), в обработке минеральных веществ (69,3%) и др.^{616}

Таблица 9 основана на данных, относящихся к 3043 фабрично-заводским предприятиям (всех групп производств), которые непрерывно действовали с 1913 г. по 1918 г. Она показывает увеличение удельного веса малолетних с 1913 г. по 1917 г., подростков — до 1916 г., а также возрастание в составе взрослых рабочих доли женщин вплоть до 1918 г. Тем не менее, хотя удельный вес мужчин в промышленности сократился с 62,1% в 1913 г. до 55,6% в 1918 г., их численное и относительное преобладание над количеством женщин сохранилось.

Вопрос о квалификации рабочих может быть в известной мере решен через анализ их заработной платы. Дифференцированные сведения об оплате труда фабрично-заводских рабочих были собраны в результате анкетного обследования, проведенного Министерством торговли и промышленности осенью 1916 г. (сведения давались на июнь 1914 г. и июнь 1916 г.) и обработанного И.М. Козьминых-Ланиным. Оно охватило главным образом крупные предприятия, на которых работало более половины рабочих, подчиненных фабричной инспекции, — в 1914 г. 1 052 426 рабочих, а в 1916 г. — 1 136 171 рабочих. Сведения о заработной плате представлены в табл. 10.

Следует учитывать, что размер заработка зависел от целого ряда факторов: группы производства, соотношения мужского и женского труда, величины предприятий и степени их механизации, а также места расположения заведения (района, города или сельской местности). В период войны на заработную плату оказывала влияние инфляция, возросший спрос на рабочую силу. Однако поскольку величина заработка определялась в первую очередь характером труда, а механизация производства предъявляла соответствующие требования к квалификации рабочих, то размер заработка в значительной мере отражал профессионально-квалификационный уровень пролетариата.

Судя по заработной плате, в российской промышленности в 1914 г. существовал очень тонкий слой хорошо оплачиваемых, высококвалифицированных рабочих (в среднем составлявший 1,1%), значительное число рабочих средней квалификации (около 36%) и большое количество (до 63%) малоквалифицированных и неквалифицированных, плохо оплачиваемых рабочих. За два года войны положение заметно изменилось, но в этих заработках трудно уловить степень влияния инфляции. Поэтому возможны два варианта выводов. Первый: доля низкооплачиваемых рабочих, получавших до 1 руб. в день, сократилась до 26,8%, среднеоплачиваемых (имевших от 1 руб. до 4 руб.) поднялась до 62,4%, наконец, высокооплачиваемых возросла до 10,8% благодаря росту потребности в кадрах высокой квалификации. Возможен и второй расчет: если учесть инфляцию, сильный рост цен на продовольствие, то группу, получавшую от 1 до 2 руб. (42,1%), правомерно отнести к низшей, и вместе с теми, кто получал до 1 руб., она составит 68,9%. Тогда в средней группе останется 20,3% рабочих. Часть из них могла входить и в последнюю группу высокооплачиваемых рабочих, которая увеличилась к 1916 г. в относительных величинах в 10 раз.

Как отмечалось выше, промышленная статистика периода войны учитывала не только рабочих, но и служащих, что само по себе свидетельствовало о совершенствовании организации фабричного производства. Следует также иметь в виду, что торгово-промышленные служащие так же, как служащие, занятые в других отраслях и учреждениях, представляли сбой особую, отличную от рабочих социальную категорию, которую исследователи включают в состав формирующегося в России среднего класса.

Такое отличие служащих от рабочих проявлялось не только в характере их труда (управленческого и умственного — у служащих и физического — у рабочих), но и в размерах их заработков. В материалах переписи 1918 г. на этот счет приводятся такие данные.

Таблица 11 показывает, что заработная плата служащих превышала зарплату рабочих в 1913 г. в 4 раза, в 1917 — почти вдвое. Особенно высокие заработки получали директора и управляющие — до 5–6 тыс. рублей в год, технический персонал — существенно меньше — около 1,5 тыс. рублей. Заработная плата рабочих повышалась до 1915 г., а затем стала падать. Зарплата служащих сокращалась в течение всей войны, особенно сильно — в 1917 г.

Любопытны сведения об образовании служащих, которое во многом определяло уровень их профессиональной подготовки, а следовательно, и заработной платы. Из 55 887 служащих 1107 промышленных предприятий техническое образование имели 16 723 человека (29,9%). В России получил высшее образование 1581 человек (9,4%), среднее — 3198 (19,1%), низшее — 11 293 (67,5%). Заграницей училось 651 человек, причем 366 (2,2% от числа имевших техническое образование) приобрели высшее образование. Из общего числа служащих 495 являлись иностранными подданными, приехавшими в большинстве своем из Англии, Франции, Австрии и Германии^{621}.

Подобно рабочим, служащие получали отсрочки от призыва в армию. Сведения об этом имеются в материалах мобилизационного отдела Главного штаба и относятся к октябрю 1916 г. При этом было учтено 24 849 заведений по 82 отраслевым рубрикам, включавшим предприятия крупной и мелкой промышленности, кустарные, ремесленные и торговые заведения, аптеки, банки и кредитные учреждения, пароходства, кооперативы и др. В них было занято 1 144 637 служащих, из которых получило отсрочку 308 729 человек, или 27%^{622}. Это наиболее массовый источник военного времени, содержащий сведения о численности служащих, хотя и далеко не всех. Так, например, существенно возросло за годы войны число почтово-телеграфных служащих — с 45 398 в 1913 г. до 62 801 человек в 1916 г.^{623}

Влияние войны на наемную армию труда проявилось не только в изменении ее численности, профессионального и поло-возрастного состава, квалификационного уровня, размера заработной платы, но и в широком распространении принудительного труда. Во Франции и Англии государственная власть регламентировала условия труда, быта и отдыха военнообязанных рабочих, а участие в забастовках каралось по законам военного времени. В Германии в 1916 г. был издан закон о всеобщей трудовой повинности. В России уже в 1914 г. ограничены самовольный уход и переход с работы на работу на казенных заводах. В 1915 г., в связи с мобилизацией на оборону и частных предприятий, поставлен вопрос о милитаризации труда в промышленности в целом. На это были направлены проекты милитаризации промышленности, которые разрабатывались и широко обсуждались в правительственных кругах (Совет министров, Особое совещание по обороне государства, Военное министерство, Министерство торговли и промышленности и др.) и предпринимательских организациях (Совет съездов представителей промышленности и торговли, Петроградское и Московское общества заводчиков и фабрикантов, Московский военно-промышленный комитет и др.). При существовании больших или меньших отличий этих проектов речь в целом шла о закреплении рабочих и служащих на казенных и частных предприятиях, работавших на оборону, и установлении на них дисциплины, соответствующей военному времени. Предлагалось приравнять военнообязанных рабочих и служащих этих заведений к военнослужащим, запретив им самовольно прекращать работу и переходить на другие заводы и фабрики. При этом капиталисты хотели использовать милитаризацию для усиления эксплуатации рабочих и увеличения прибылей, сохранив за собой право самим разрешать конфликты с рабочими и вопросы заработной платы. Чиновники, в свою очередь, придерживаясь старой «попечительной» политики, претендовали на то, чтобы выступать буфером между промышленниками и рабочими. Согласно анкетному обследованию Особого совещания по обороне в 1917 г., число рабочих и служащих в предприятиях, целиком или частично работавших на оборону, а также приравненных к обслуживающим оборону, в шести указанных выше районах составляло 382 515 человек. Из них получили отсрочку от призыва в армию 173 878 человек, что составляло 45,5% от общего числа работников. В Уральском районе доля имевших отсрочку равнялась 49,7%, в Сибири — 40,2%^{624}. Таким образом, почти половина рабочих и служащих оборонных предприятий могла попасть под действие закона о милитаризации.

Хотя в силу ряда причин, в том числе под влиянием растущего рабочего движения, закон о милитаризации труда так и не появился, основные положения этой политики нашли применение на практике. Широко практиковались массовые расчеты рабочих в случае забастовок и отправка военнообязанных на фронт. Так поступили после забастовок осенью 1915 г. с рабочими заводов «Феникс», «Скороход» и др. в Петрограде, в январе 1916 г. — с рабочими Тульских меднопрокатного и патронного заводов, а также Адмиралтейского завода и завода Нобеля в Петрограде. В феврале 1916 г. в армию мобилизовали 2 тыс. рабочих Путиловского завода и 6 тыс. рабочих судостроительного завода «Наваль» в Николаеве. Подобные действия власти расценивали как вполне правомерные^{625}.

Особую группу принудительного труда в годы войны составляли ратники морского ополчения, призванные на службу по мобилизации. Они использовались в качестве рабочей силы прежде всего на казенных и частных заводах, принадлежавших морскому ведомству или выполнявших его заказы, на строительстве морских баз и железных дорог, на водном транспорте и т. п. Поскольку ратники считались на действительной военной службе, они подлежали «ответственности по законам военного времени». На производстве ратники находились в особом положении: использовались на самых тяжелых работах, куда не находилось вольнонаемных рабочих, не имели права свободного перехода с одного предприятия на другое, получали более низкие, чем рабочие, заработки, не имея при этом от казны никакого другого довольствия, подвергались штрафам. Ущемлялись и их личные права: даже на вступление в брак ратникам требовалось особое разрешение. Комиссия по наблюдению за ратниками при Главном морском штабе официально признавала ратников «материалом для дешевого и принудительного труда»^{626}.

Широко использовался в годы войны принудительный труд крестьян. Большие массы крестьян военные власти привлекали ежемесячно на окопные работы. В губерниях, распложенных вне прифронтовой полосы, их заставляли заниматься заготовкой и подвозом леса для заводов, работавших на оборону. В местностях, объявленных на военном положении, применялись принудительные меры для привлечения крестьян на работы в помещичьих хозяйствах. Главнокомандующий Западным фронтом генерал А.Я. Эверт в письме от 26 января 1917 г. докладывал председателю Совета министров: «Для обеспечения успешной реализации минувшего урожая трав и хлебов в губерниях Западного фронта… я счел необходимым летом 1916 года принудительно привлечь к уборке несобранного урожая все способное к сельскому труду население обоего пола в возрасте от 15 до 50 лет, закончившее уборку своих полей…»^{627} Определенная часть помещиков использовала отработки крестьян в качестве натуральной платы за арендованные ими земли.

Принудительный характер носил труд военнопленных. Согласно данным Генерального штаба, общая численность иностранных военнопленных во всех военных округах составляла 1813,5 тыс. человек. При этом в округах Петроградском, Двинском, Минском, Киевском, Кавказском, Одесском и области Войска Донского находилось более половины — 977,0 тыс. военнопленных, 45% которых было занято на фронтовых, остальные — на других различных работах. В военных округах внутренней России (Московском, Казанском, Омском, Иркутском, Приамурском, Туркестанском) находилось 836,4 тыс. военнопленных, 46,1% их общего числа. В свою очередь, 537,5 тыс. пленных из этого количества, т. е. 64,3%, сосредоточивалось в Московском и Казанском округах. Во внутреннем районе России большинство военнопленных трудились на сельскохозяйственных работах — 719,1 тыс. человек, т. е. 86%^{628}. Сведения об использовании военнопленных в промышленности имеются по предприятиям, подотчетным Заводскому совещанию Московского промышленного района (13 губерний Европейской России). По данным на 1 сентября 1916 г., здесь работало 12,7 тыс. военнопленных, что составляло всего 1,5% рабочих, трудящихся на предприятиях этого района^{629}. Пленных направляли также для срочных работ на железные дороги, каменноугольные предприятия и т. д.

По подсчетам сибирских исследователей, доля военнопленных среди рабочих угольной промышленности Западной Сибири составляла 19,8%, обрабатывающей промышленности Тобольской губернии — 20%, промышленности Томской губернии — 10%. С учетом не только военнопленных, но и каторжан и «реквизированных» инородцев удельный вес несвободных рабочих в общей массе повысился от десятых долей процента в1914г. до 10% в 1917 г. На милитаризованных же предприятиях они составляли до 16%^{630}.

Согласно правилам, изданным 17 марта 1916 г. и касающимся военнопленных, занятых на частных предприятиях горной и фабрично-заводской промышленности, пленные подчинялись общим правилам о найме рабочих в отношении выдачи расчетных книжек, продолжительности рабочего времени, воскресного отдыха и др. Однако принцип оплаты труда лишал их стимула к интенсивной работе. Размер заработной платы устанавливался применительно к существующим местным ценам. Но заработок не выдавался военнопленным. Треть его отчислялась в особый фонд. Из остальной части покрывались расходы предприятий по доставке, содержанию, обмундированию, продовольствию и охране пленных. Лишь особенно усердным в работе военнопленным выдавалось не свыше 20 коп. в день на человека «на улучшение пищи». Законы о страховании от несчастных случаев и вознаграждении увечных рабочих на военнопленных не распространялись, как на иностранных подданных^{631}.

Больше всего военнопленных использовалось в частновладельческих сельских хозяйствах. По данным на 1915 г., относящимся к 10 губерниям Европейской России, в этих хозяйствах пленные составляли до 23% необходимого количества работников, в то время как в крестьянских хозяйствах покрывали только ¹/₂₀—¹/₃₀ часть потребности в рабочей силе. Многочисленные заявки на военнопленных поступали в Совет министров и военное ведомство от сахарозаводчиков юго-западных губерний, которые использовали их и на свекловичных плантациях, и на сахаро-рафинадных заводах^{632}.

«Правила об отпуске военнопленных на полевые работы» получили высочайшее утверждение 28 февраля 1915 г. Они предоставляли сельским хозяевам право пользоваться трудом военнопленных (за исключением пленных немецкого и мадьярского происхождения). На каждую губернию отпускалось не более 10 тыс. пленных — партиями до 100 человек на срок не менее 3 месяцев. Распоряжаться военнопленными, а также вырабатывать условия и нормы их труда предоставлялось земским управам. Заработная плата распределялась так, чтобы не менее половины ее выдавалось на руки военнопленному, а другая шла на его содержание^{633}.

В дальнейшем эти правила подвергались обсуждению и изменению. Крупные землевладельцы, используя земства, выступали за увеличение числа предоставляемых им военнопленных и за «упрощение» указанных правил. Мнение центральных властей выразил министр внутренних дел Н.А. Маклаков в своем представлении в Совет министров. В распределении военнопленных по частным хозяйствам он видел прежде всего способ освободить казну от громадных растрат по их содержанию. Далее министр предлагал установить пленным не местную, а единую оплату труда «из Петрограда» в таком размере, чтобы они «только окупали свое содержание». «Никаких обязательных отчислений из их заработка в их собственную пользу, казалось бы, делать не следовало. Пусть работают за хлеб и одежду. Тогда нашлись бы и работа, и предложения, и казна выиграла бы, и крупное сельское хозяйство не оказалось бы в таком безвыходном положении, в каком оно при данном положении вещей может очутиться»^{634}, — утверждал Маклаков.

Местные земства с радостью подхватили эти идеи, не стесняясь применять их на практике. Уездные земские управы предоставляли пленных частным владельцам при условии выделения им помещения и продовольствия, как при казарменном режиме, и ежемесячной уплаты уездной управе за одежду и обувь для военнопленных по 3 руб. на каждого и за их труд — по 6 руб. Норма оплаты труда в частновладельческих и крестьянских хозяйствах должна была быть одинаковой. Из 6-рублевой месячной оплаты за труд уездные управы должны выдавать половину на руки каждому военнопленному под расписку в личной расчетной книжке, и 3 руб. оставлять себе на покрытие расходов, связанных с приемом, передвижением и надзором за ними.

Оплата труда военнопленных была значительно ниже цен на рабочие руки. Так, в Курской, Херсонской, Нижегородской губерниях им полагалось в среднем 8 руб. в месяц, в то время как плата сроковым рабочим на хозяйских харчах составляла 12–13 руб. В использовании дешевого труда военнопленных земства видели также средство борьбы за понижение местных цен на рабочие руки. Одновременно отсутствовали нормы, устанавливающие рабочее время, и контроль за их соблюдением^{635}.

Рассмотрев вопрос о применении труда военнопленных в сельском хозяйстве, известный специалист по аграрной истории России В.П. Милютин заключал: «Труд военнопленных характеризуется двумя основными чертами: принудительным, подневольным характером и более плохими условиями оплаты и содержания, чем те, какими пользуются местные сельскохозяйственные рабочие. Как первое, так и второе делают его с экономически-технической точки зрения малопроизводительным и непродуктивным»^{636}.

Еще более определенный вывод сделала Т.М. Китанина, проанализировав влияние войны на социально-экономическое положение русской деревни: «…рынок наемной рабочей силы в известной мере оказался понятием условным, и его место заняли различные формы принудительного труда»^{637}.

Использование принудительного труда было одним из проявлений более общего процесса, вызванного войной, — разрушения рыночной экономики. Об этом свидетельствовали также работа по заказам военных ведомств и центральных учреждений не только крупной, но и мелкой, кустарной промышленности, ослабление внутренней и внешней торговли, натурализация многих крестьянских хозяйств, реквизиции, установление твердых цен (такс), карточной системы и др.

Первая мировая война повернула вспять многие демографические и социальные процессы, происходившие в России накануне войны. Их естественный, органический ход был изменен под воздействием внешних, военных факторов.

Война привела к сокращению численности населения Российской империи в результате огромных людских потерь на фронте, резкому уменьшению иммиграции, а также территориальных утрат.

Не меньшее значение имело изменение под влиянием войны естественного процесса воспроизводства населения, имевшего место в XIX — начале XX в.: сокращение брачности, рождаемости, естественного прироста населения, нарушение его поло-возрастного состава, деформация и разрушение семьи, рост причин смертности. Последняя во многом стала результатом не только исключительно высокой в России детской смертности, но и гибели на войне, массовых заболеваний, жизненного неустройства, тяжелого положения беженцев и т. д.

К 1917 г. военные факторы привели к отрицательным показателям в динамике естественного прироста населения, когда смертность превысила рождаемость, чего Россия не знала в течение многих довоенных десятилетий.

Хотя в естественно-демографическом процессе соотношение мужчин и женщин изменялось незначительно, уменьшение численности мужчин было результатом их гибели на войне, пленения, получения ранений и болезней. Не удивительно, что сокращение мужского населения происходило прежде всего в возрастах, призванных на военную службу, — 20–40 лет. Между тем по доле жителей в рабочем возрасте (от 20 до 59 лет) Россия и без того отставала от других стран в силу особенно высокого удельного веса в составе населения детей и подростков.

Тендерный фактор в годы войны становится одним из основных в стратификации российского общества. Почти половина мужчин репродуктивного и трудоспособного возраста была оторвана в ходе мобилизаций от своих семей, производственной и иной общественно-полезной деятельности. Другая немалая их часть, получившая отсрочку от призыва в армию, была занята на казенных и частных предприятиях, работавших на оборону, на железных дорогах, в государственных и общественных учреждениях и находилась фактически на положении военнообязанных, т. е. зависимых от государства.

В свою очередь, социализация женщин в период войны существенно продвинулась вперед в результате их профессионализации и более широкого, чем раньше, включения в производственную деятельность как в сельском хозяйстве, так и в промышленности, других отраслях народного хозяйства, а также благодаря участию в общественных организациях.

Другую значительную новую социальную группу составляли солдатки, численность которых за годы войны существенно возросла, а положение их стало более определенным. Связь с мужьями, находившимися в армии, нередко определяла общую линию оценки происходящего в тылу и на фронте и их поведения.

Хотя процессы социализации женщин имели определенное позитивное значение, поскольку способствовали их самостоятельности, вовлечению в новые сферы общественно полезной деятельности, они сопровождались непосильной моральной и физической нагрузкой на женщин как в семье, так и на производстве.

Мобилизация в армию мужского населения, прежде всего из крестьянской среды, приводила к нарушению в деревне всей системы хозяйствования, основанной на семейном труде. Положение усугублялось нехваткой сельскохозяйственной техники, минеральных и искусственных удобрений, реквизицией скота, в том числе рабочего, ослаблением рыночных отношений и натурализацией крестьянского хозяйства.

Широкое использование женщин в производстве неизбежно приводило к понижению производительности труда как в результате меньших возможностей женского организма, так и вследствие более низкого уровня образования и квалификации женщин. В деревне выход находили нередко в объединении крестьянских семей для сельскохозяйственных работ, что вело к частичному возврату от нуклеарной к составной семье.

Ослабление мужского начала в семье, распространение беспризорности, вседозволенности и хулиганства обостряло проблему молодежи, которая уже до войны проявляла все большую активность в общественной жизни. Одновременно социализация значительной части молодежи существенно продвинулась вперед, с одной стороны, в связи с более широким вовлечением ее (в том числе детей и подростков) в трудовую деятельность, с другой — в результате призыва в армию. Армия многократно увеличивала возможность общения, расширяла кругозор и понимание обстановки в стране, делала реальными активные действия в силу овладения армейской молодежи оружием.

Если в довоенный период различные направления миграции населения, свидетельствуя о росте его социальной мобильности, способствовали ослаблению аграрного перенаселения и земельного утеснения в Европейской России и одновременно заселению и социально-экономическому развитию окраин, позволяли использовать рынок труда за пределами страны, то в годы войны эти процессы сильно ослабевают или сходят на нет.

Основной миграционный поток стали составлять беженцы из прифронтовой полосы. Значительная их часть, лишившись имущества, работы, нередко оставшаяся без средств к существованию в результате реквизиций, двигалась на восток и оседала в городах и уездах многих губерний страны. Беженцы создавали новую линию напряжения в отношениях с местным населением, требуя жилья, трудоустройства, медицинского и иного обеспечения. Решение многих из этих проблем государство и общество вынуждено было брать на себя, признавая беженцев в качестве особой социальной группы населения.

Появление в связи с войной новых социальных групп и слоев населения сочеталось с изменениями в сословной и классовой структуре общества. При сохранении всех привилегированных и непривилегированных сословий, права и обязанности которых были еще в XIX в. зафиксированы в законах, сословные перемены проявлялись в стремлении дворянства к укреплению своего положения в качестве правящей элиты общества при ослаблении его роли в бюрократической системе в целом и в офицерском корпусе; в расширении роли духовенства в армии; в эволюции городского общественного управлении; в сохранении сословных ограничений казачества и крестьянства. Общинное землевладение, несмотря на столыпинскую реформу, продолжало преобладать. Существенное значение придавалось национальному вопросу, в частности временному изменению на период войны прав евреев и «восточных» инородцев.

В отличие от сословий, классы претерпели наибольшие изменения в результате значительного разрушения в годы войны рыночной экономики, которая составляла (как считали и К. Маркс, и М. Вебер, и признают современные ученые) основное условие процессов классообразования. Сокращение численности наемных рабочих во всех отраслях народного хозяйства по сравнению с довоенным временем, понижение общего уровня их квалификации сопровождались переходом к широкому использованию различных форм принудительного труда. Это обстоятельство не только отражало деклассирование трудовой армии страны, но в известной мере меняло лицо крупных российских аграриев и промышленников.

Многомерная социальная стратификация, деклассирование и усиливающаяся маргинализация в годы войны российского населения, особенно его низших слоев, сопровождались складыванием их общих интересов в условиях все большего обострения с 1914 по 1917 г. основных социальных противоречий. Во-первых, все более возрастало неприятие, отторжение и усталость народа от войны. Во-вторых, крайнее недовольство вызывало продовольственное положение, рост цен на предметы первой необходимости, их нехватка. В-третьих, крестьянское требование земли стало еще более актуальным в результате экстенсивного хозяйствования, сокращения переселений и пр. Одновременно крупные аграрии не могли должным образом производительно использовать свои латифундии в силу нехватки рабочих рук и других трудностей сельскохозяйственного производства, вызванных войной. Наконец, в-четвертых, большую роль в положении и судьбе всех социальных групп и слоев населения играла деятельность государства. Его просчеты и недостатки в социальной сфере, в регулировании трудовых ресурсов и материального положения в годы войны были видны и понятны не только образованной элите общества, но и простым людям, ибо касались непосредственно их. Неспособность властей решить стоящие перед страной задачи становилась все более очевидной.