Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис

1. Общественное мнение и настроения

Мировая война потребовала от государств-участников помимо мобилизации всех материальных и людских ресурсов национального согласия. Для упрочения в массовом сознании уверенности в том, что речь идет о защите общенациональных интересов, правительства большинства воюющих государств использовали сложившиеся ранее механизмы воздействия на общественное мнение. Партийная и всякая иная дифференциация общества не подвергалась при этом сомнению, тем более что, как одобрительно отметил в начале войны на страницах «Русской мысли» А.С. Изгоев, и «все социал-демократы стали националистами»^{973}.

Война застала страну в неустойчивом состоянии неравномерной и далекой от завершения трансформации. Несмотря на то что проблемы, перспективы и риски этой трансформации по-разному интерпретировались расколотым общественным сознанием, в глазах представителей правящих и консервативных кругов (хотя и не всех), генералитета и прежде всего носителей верховной власти у воюющей России имелось определенное преимущество — жизненность формулы «За веру, царя и отечество»[112]. Эрозия первых двух составляющих этой формулы началась еще до войны, но исходя из убеждения в достаточной ее прочности можно было не придавать слишком большого значения «так называемому» общественному мнению главным образом горожан, потребности которых в информации удовлетворяла в той или иной мере периодическая печать.

С этой точки зрения было не столь уж важно, что уровень информированности крестьянства, по преимуществу неграмотного, оставался все еще невысоким, и большое место по-прежнему занимала «молва», основанная часто на всякого рода слухах и толках. Правда, подобная информационная архаика имела место и в столице, и даже на верхних этажах общества, но там она порождалась архаическими чертами государственности. Некоторые близкие ко двору аристократические клубы, салоны и кружки состязались друг с другом в качестве центров политических сплетен, так было и в годы войны^{974}.

Элементы оформленных идеологических систем воспринимались или отторгались, попадая на ту или иную социокультурную почву — со своими групповыми интересами, традициями, предрассудками и т. д. Непосредственная реакция на реалии войны, отразившаяся в письмах того времени и реже в дневниках, могла носить, но далеко не всегда следы чтения или пересказа прочитанного. Тем не менее общая ситуация отличалась от того, что было не только в 1881 г., когда К.П. Победоносцев, по-видимому, первым, говоря об общественном мнении, употребил пренебрежительный эпитет «так называемое»[113], но и со времени войны с Японией. Круг тех, кто постоянно или изредка обращался к прессе, заметно расширился. В 1895 г. в стране насчитывалось 841 русскоязычное периодическое издание, в 1914 г. — 3111. В сравнении с таким же по продолжительности предшествующим периодом темп роста увеличился в 5,7 раз и был вдвое выше, чем прирост городского населения^{975}. Оценить хотя бы отчасти возрастающую роль прессы в формировании общественного мнения сумели немногие из государственных деятелей начала века[114], а «допотопная», по мнению критиков, правительственная политика в этой сфере не отличалась гибкостью и не принесла ощутимых результатов. «Временные правила о печати» 1905 г. так и не заменил постоянный закон, следствием репрессий была недолговечность изданий, субсидии отдельным газетам правого толка не окупались, дальше разговоров о желательности «покупки» серьезных органов печати и «приручения» наиболее влиятельных журналистов, создающих общественное мнение, дело не пошло^{976}.

Во время войны газеты и журналы, являвшиеся фактически партийными изданиями, сохраняли круг своих читателей (кадетские «Речь», «Русская мысль», орган прогрессистов «Утро России» и др.) или продолжали их терять («Русские ведомости», октябристский «Голос Москвы», издававшийся до июля 1915 г., правые газеты). Леворадикальные партии лишились своих легальных газет накануне или в начале войны и должны были в лучшем случае довольствоваться выпуском журналов и сборников. Зато сильно выросли тиражи некоторых независимых газет. Если до войны желало быть «газетой для всех», «делающей» общественное мнение, «Новое время», то реально стало таковой «Русское слово», оно превратилось в самую мощную в России «фабрику новостей». В начале войны тираж газеты составлял 569 тыс. экз., а в 1917 г. достиг 1 млн., и 80% тиража распространялись в провинции^{977}. Пользовалась успехом у «публики», благодаря сотрудничеству видных писателей и ученых, выходившая с 1916 г. «Русская воля»[115].

Приходится вместе с тем иметь в виду, во-первых, военную цензуру и, во-вторых, то, что доступ газет в действующую армию и в тыловые лазареты сужался по усмотрению местных властей. С.П. Мельгунов отметил в апреле 1915 г., что в Москве «в лазаретах читать разрешено только “Московские ведомости” и “Русское слово”»^{978}. На фронте в декабре 1915 г. генерал Шишкин приказал «солдатам купить гармошки, скрипки, выписать газеты, например “Свет” или вроде», а «для офицеров граммофон и также газету и т. д.»^{979} Наконец, в конце 1916 г. и императрица писала с возмущением об ограничениях в доступе на фронт газет, но только правых: «Почему генералы не позволяют посылать в армию “Р[усское] Знамя” (небольшая патриотическая газета)?» Соглашаясь с Дубровиным, который «находит, что это — позор», она добавляла от себя: «Наши начальники, право, идиоты»^{980}.[116]

Беспрепятственно распространялись, следуя двухсотлетней традиции, патриотические лубки, предназначенные как для солдат, так и для городских низов, неграмотных и малограмотных. На выставке «Война и печать», организованной Главным управлением по делам печати по итогам первого военного полугодия, было представлено 300 образцов этого пропагандистского наглядного жанра^{981}. Но заменить газетную информацию он, разумеется, не мог, в лучшем случае лубочные образы забавляли, не конкурируя с личным опытом зрителей и молвой.

Охранительный подход не позволял также объективно оценить другой важный компонент модернизации общества — рост числа всевозможных самодеятельных ассоциаций, где вырабатывались консолидированные мнения, в том числе по вопросам общественно-политической жизни. Не осознавалось, что количество таких ассоциаций совершенно недостаточно, учитывая масштабы страны. Обновленный в 1905–1907 гг. политический режим так и не сумел должным образом адаптироваться к системе старых и новых общественных институтов, включая те, что были призваны к жизни в связи с потребностями войны^{982}. Практическое исключение из публичной политической жизни на длительные сроки Государственной думы влекло за собой прекращение информирования о ее деятельности через прессу. Такая позиция мотивировалась известным предпочтением императрицей «голоса России» (его «надо слушать») «голосу общества или Думы».

В этом смысле императора и особенно императрицу дезориентировали предвоенные торжества по случаю юбилеев Отечественной войны 1812 года и 300-летия Дома Романовых. Александра Федоровна утверждала даже накануне падения монархии, что, объездив всю Россию (?), она убедилась в том, что «народ любит нашу семью»^{983}. Не были услышаны скептические суждения, в том числе исходящие из консервативных кругов, по поводу того, могут ли эти зрелищные мероприятия служить адекватным показателем массовых умонастроений^{984}. Опасения относительно вероятных последствий надвигающейся войны, когда, «безусловно, вся молодежь пойдет под штыки», высказывались и некоторыми сановниками, не одним только П.Н. Дурново, чьи пессимистические прогнозы — вплоть до того, что побежденная армия, охваченная общим крестьянским стремлением к земле, не будет оплотом законности и порядка, — впоследствии подтвердились^{985}. Опасения высказывались и умеренными либералами, например Д.Н. Шиповым, считавшим, что напрасно надеяться на исчезновение во время войны разлада между властью и обществом, и не исключавшим распадение России^{986}.

Начало войны, на первый взгляд, опровергло все сомнения. Департамент полиции оценивал, например, настроение рабочих в первые месяцы войны как не менее патриотичное, чем других социальных групп: «Широкие массы рабочего класса в искреннем и единодушном стремлении дать отпор дерзкому врагу явили собою образцы высокого патриотизма и сознания своих гражданских обязанностей», вследствие чего среди социал-демократов царила «очень значительная» растерянность^{987}. О том, что дело обстояло таким образом, свидетельствовало резкое снижение уровня стачечной борьбы и отсутствие массовых протестов против приговора большевикам — депутатам IV Государственной думы в феврале 1915 г. Согласно сообщению из Москвы, ранее намеревались протестовать против их ареста лишь на одном заводе, но часть рабочих заявляла, что «так им и надо», и «хотя таких немного, возражающих еще меньше»^{988}.

Деятели либеральной оппозиции также не отрицали того, что в момент объявления войны наблюдался единовременный взрыв национального чувства, что это не было проявлением только «казенного энтузиазма», но не без основания предполагалось, что чувство государственной общности не является очень сильным по сравнению с чувством локальной принадлежности («мы — калуцкие»)^{989}. Меньшевик-оборонец А.Н. Потресов писал о неспособности обывательской массы, в том числе пролетарской, «ощутить своим национально-государственное целое», объясняя это тем, что она еще не прошла пройденную Европой «школу гражданственности»; гражданский патриотизм еще не добрался до толщи народа, не победил «его традиционное неведение того, что существует Россия»^{990}. Но либеральные лидеры, как и правящая элита, не сомневались тогда, что «такие ценности, как Бог и Царь, были ее [массы] ценностями, а не нашими, интеллигентскими», и не предвидели, «что мужицкая масса так мало пожелает заступиться за то, чему казалась преданной…» (В.А. Маклаков)^{991}.

Неполное по крайней мере представление образованной элиты о народе способствовало тому, что на короткий срок сложилась «единодушная или плюралистическая совокупность позиций и оценочных суждений»^{992}, соответствовавшая либеральному идеалу, но в реальности не являвшаяся ни раньше, ни позже характерным признаком общественного мнения в России. Единодушие выразилось в изменении тона легальной прессы, отказавшейся от критики действий правительства во имя национального единства, в стилистике и словаре публикаций. Накануне войны надежды на локализацию конфликта, высказывавшиеся «Речью», ее читатели-офицеры истолковывали как свидетельство того, что газета «продалась Австрии». Теперь же на фоне народных манифестаций с портретами царя опубликованный в «Речи» «манифест» кадетского ЦК, провозглашенный Милюковым и в Государственной думе, — «никаких счетов с правительством» — получил одобрение и правых кадетов, критиковавших ранее лидера партии, и вызвал овации в Думе. К позиции, занятой «Речью», присоединилось и самое распространенное в стране «Русское слово»^{993}.

Воззвание с протестом против немецких зверств в Бельгии, составленное И.А. Буниным в Литературно-художественном кружке, подписали деятели культуры самой разной ориентации, от М. Горького и А. Серафимовича до Л. Тихомирова и братьев Васнецовых^{994}. Напротив, война со стороны России идеализировалась, ей приписывалась высшая духовность, победа над алчностью и национализмом, человечное отношение к другим народам^{995}. Мало кто расслышал рассуждения насчет вредоносности всей немецкой культуры («от Канта до Круппа»), но другие представители творческой интеллигенции, «надрываясь в патриотизме», как выразилась 3. Гиппиус, включились в шапкозакидательную пропаганду, участвуя в изготовлении лубков и плакатов^{996}.

Пойти с самого начала войны против течения решились немногие. Например, С.П. Мельгунов писал, что «растопчинский жаргон… способен лишь возбуждать дурные инстинкты, заложенные в человеческой натуре». Его указание на «психоз» и в литературном мире — не только «газет, потворствующих обывательской улице», одновременно с «некритическим патриотизмом во всех слоях общества» создавало впечатление исчезновения различий между кадетами и Союзом русского народа. Журналист Н.В. Вольский отказался вернуться в редакцию «Русского слова», чтобы не вести газету «с теми шовинистическими и зоологическими ухватками, которых требует газетное обслуживание войны»^{997}.[117] Но это означало, что всплеск национализма не мог совсем скрыть разное понимание народа и разную систему координат, наличие у интеллигенции взаимоисключающих идей, создававших «гремучую смесь»^{998}.

На фронте сравнительно более прочным было патриотическое умонастроение офицерского состава, включая значительную часть его демократического пополнения, на которое влияли, наряду с официальной пропагандой, независимые печатные издания[118]. Вместе с тем первый же год войны показал, что патриотические настроения не являются всеопределяющим фактором поведения солдат и не отличаются устойчивостью. Война не только поставила крестьян, призванных в армию, в экстремальные условия, но столкнула их с новыми социальными раздражителями. Традиционные и в мирное время способы дисциплинирования солдат воспринимались массой новобранцев как возвращение к дореформенным порядкам. Между тем в исторической памяти даже рабочих петроградских заводов, менее всего связанных с землей, освобождение крестьян в 1861 г. было событием приоритетного значения (в 1913 г. заводчик Э.Л. Нобель говорил генералу А.А. Поливанову, что рабочие желают, чтобы праздничным и оплачиваемым днем предприниматели объявили 19 февраля, но не 21 февраля — 300-летие Дома Романовых^{999}).

Тот же приоритет просматривается при чтении дневниковых записей близкого солдатам ротного командира Бакулина: «У генералов замашек помещиков, когда было крепостное право, много, и все требования сходны» — в том хотя бы, что требования касаются главным образом «казовой стороны», как привыкли видеть все на довоенных смотрах. «Что не нужно — главное, а что нужно — второстепенное, и это везде и во все время моего служения…» Этот вывод иллюстрировался в дневнике словами бригадного генерала «из каптенармусов» Сивицкого, который «только орал, что если солдаты не слушаются, не исполняют приказаний, то бить его по морде, пока морда не вспухнет». О том, что солдат бьют, «как били помещики крестьян», о фактах наказания розгами сообщалось во многих письмах. «Вообще здесь люди нипочем, ибо они ничего не стоят… Людей теряй, сколько хочешь, под суд не попадешь… Кто на передовых позициях — самый несчастный народ…» — заключал Бакулин^{1000}.

В дневнике Бакулина нет ничего о целях войны — защите братьев-славян, овладении проливами, о чем писали постоянно газеты, только неприкрашенная правда о буднях войны. Видно также, что раздражение и возмущение вызывала «бестолковщина страшная» во всем, плохое снабжение, вплоть до приказов самим выделывать кожи для сапог и «использовать местные средства» («это значит посылать солдат воровать»), факты незаслуженного награждения, особенно после поражений и отступления 1915 г. Об этом часто говорилось и в письмах из действующей армии: «Война надоела всем, но есть люди, которые благодаря такому несчастью получают огромные оклады и ни за что — медали, кресты и проч. награды, а от боев находятся в нескольких десятках верст»^{1001}. «Огромное зло “Георгий” для генералов. Генерал, не рискуя своей жизнью, то есть не выказывая никакой храбрости, находясь сзади своих частей, имея автомобили и прочие преимущества для своевременного ухода, посылает на бесцельный жестокий убой своих солдат, и это для того, чтобы иметь белый крестик»^{1002}. Тяготы позиционной войны также воспринимались через призму враждебного отношения к «начальству». В декабре 1914 г. тот же Бакулин записал: «Невозможно людей так долго держать в окопах, это преступно. Начальство не хочет этого понять. Люди в окопах так устают физически и нравственно, так их заедает вошь, что нет ничего удивительного, что они, доведенные до отчаяния, сдаются в плен целым батальоном. Все это перечувствуешь, когда сам посидишь в окопе и испытаешь на себе, что это значит»^{1003}.

О нежелании идти на войну говорили и в тыловых городах, например в Москве «по рынкам, по лавкам» в апреле 1915 г., не скрывая тогда же, в преддверии майских погромов, намерения разграбить лавки и устроить забастовку^{1004}. В 1916 г. солдаты уже утверждали, что «у нас единения нет», и это «всем известно»; автор одного из писем напрямую соотносил отношение к войне с тем, что «наш брат мужик, крестьянин, солдат обижен», так как «нет на душу полоски земли, а у помещиков — глазами не окинешь», по этой причине «ужас надоело так страдать и мучиться на свете…» Как явная несправедливость воспринималось отсутствие каких-либо обещаний крестьянам свыше: «…До сего времени нет ни одного манифеста для крестьян — защитников русской земли»^{1005}.

Если в советских публикациях социальная окраска солдатско-крестьянских настроений специально акцентировалась, то в воспоминаниях эмигрантов она нередко затушевывалась. Некоторые мемуаристы связывали упадок среди солдат национального чувства, растущее равнодушие к успехам или неуспехам русской армии как с усталостью от войны, так и с увеличивающимся национальным обезличиванием интеллигенции, другие — их в послереволюционной эмиграции было больше — считали единственной причиной разложения армии большевистскую пораженческую агитацию, игнорируя тот факт, что неограниченные возможности для такой агитации большевики получили лишь в 1917 г., но и в этот период большевистские издания составляли пятую часть распространявшихся в армии. Генерал А.И. Деникин, напротив, обращал внимание на то, что большевизм «нашел благодарную почву в систематически разлагаемом и разлагавшемся организме».

Установить здесь какой-то общий для фронта и тыла хронологический рубеж затруднительно. Согласно информации «Петроградского листка», еще в марте 1915 г. толпа рабочих и студентов демонстрировала на Невском проспекте протест против сдачи Перемышля — случай не единственный. Депутат IV Государственной думы С.П. Мансырев (кадет, затем прогрессист) датировал перелом серединой 1915 г.: «Взгляд на наших врагов был совсем иной, чем приблизительно год тому назад; уже без негодования начали говорить об отдельных случаях братания на фронте…»^{1006}

Судя по дневнику Бакулина, подобное случалось и раньше: обмен с немцами продуктами, мирные походы групп солдат во вражеское расположение (сначала немецкие офицеры и солдаты пришли «пить чай» и пригласили русских «в гости», после этого «200 солдат с песнями и гармошкой на Рождество [1915 г.] ходили к немцам»), дезертирство, угрозы сдаться в плен «при первой же немецкой атаке», если будут варить суп из воблы, и действительная коллективная сдача в плен не в ходе сражений^{1007}.[119] Последнее как факт, хорошо известный царю, отметила в дневнике близкая царской семье старшая сестра царскосельского лазарета В.Н. Чеботарева: царь «жалуется на бич — добровольные массовые сдачи в плен» (запись от 8 января 1916 г.)^{1008}. В другом царскосельском лазарете можно было услышать от раненых: «Нам все равно, кому служить, немцу или Николаю, у немца, говорят, жить легче». По свидетельству слышавшего это осенью 1916 г. H. H. Пунина, приводились «бесчисленные доводы за немцев», «в этих бараках, без исключения», не наблюдалось «никакого понимания и никакого патриотизма»^{1009}. Из-за слухов, что «на каждом шагу измена», заключали, что «в такую войну стремиться на фронт, быть патриотом глупо»^{1010}.

До низов, по-видимому, не доходили оттенки изменений в настроениях общественности, например, прозвучавшая в сентябре 1915 г. на совещании московской адвокатуры критика в адрес либерального руководства: оно отвлекало «общественное мнение от истинного положения вещей», между тем «немец внутренний не дает нам разбить немца внешнего»^{1011}. То же можно сказать о спорах внутри Прогрессивного блока насчет формулировки основного требования — «министерство доверия» или «ответственное министерство», хотя эти споры и находили отражение на страницах «Утра России», «Речи» и других газет. Среди рабочих не нашли большой поддержки проекты прогрессистов и меньшевиков-оборонцев, входивших в рабочую группу Центрального военно-промышленного комитета (социальное партнерство, рабочий съезд — в возможность их осуществления одно время поверили даже заграничные большевики: «того и гляди, “рабочий” съезд им разрешат»; «гвоздевская рабочая партия — это факт, с которым нужно будет считаться после войны»^{1012}).

О налаживании помощи армии общественными организациями на фронте отзывались чаще положительно, невзирая на агитацию против них правых и колеблющуюся позицию Николая II. Император отказал черносотенцу Тихановичу-Савицкому, добивавшемуся их запрета («необходимо уничтожить Городской и Земский союзы и военно-промышленные комитеты — это гнезда революционной пропаганды и объединения…» и «убрать» их руководителей — март 1916 г.^{1013}), но в высочайшем рескрипте при назначении последнего премьера Н.Д. Голицына не были упомянуты ни Земский, ни Городской союзы. В армии судили об этих организациях по их делам, безотносительно к политическим моментам. Так, в дневнике Бакулина сообщалось об открытии Земским союзом бань, парикмахерских, о доставке фуража (иначе вся кавалерия погибла бы от бескормицы), в то время как налицо «полное банкротство нашего интендантства». «Вообще что Земский союз устраивает, все хорошо, даже питательные пункты лучше, как для офицеров, [так] и нижних чинов, в особенности, где находится Пуришкевич», — записал в январе 1916 г. Бакулин^{1014}.[120] «Мы о вас слышим с фронта, от наших братьев и детей, что, кроме великой благодарности, вы ничего не заслуживаете», — писали тому же Пуришкевичу^{1015}.

В 1995 г. на международном научном симпозиуме в Петербурге впервые обсуждался вопрос о том, можно ли говорить о совмещении в сознании рабочих и вообще народных низов патриотизма и политического радикализма, вытеснялся ли патриотизм ростом недовольства и стачечной активности. По мнению X. Яна, патриотизм не исчез, однако патриотические тенденции были многообразны, ввиду отсутствия в России единой патриотической доктрины, способной отвлечь внимание от социальных и экономических проблем^{1016} (обращали внимание на превосходство в этом смысле Германии «Московские ведомости»; Л. Тихомиров, соглашаясь с газетой, называл общенемецкую идею «безбожной» и «бесовской»^{1017}).

Обсуждение, не закрыв проблему, выявило широкий диапазон взглядов от повторения стандартного тезиса советской историографии о «патриотическом угаре», не получившем в России большого масштаба и глубины, до выводов об изменении патриотических представлений на протяжении трех лет войны под влиянием большого количества факторов. Участники обсуждения напомнили, что элементы ксенофобии были присущи русской революционной традиции со времен декабристов и что шовинистическая пропаганда стимулировала развитие революционного движения^{1018}. О солдатах речи не шло, но, видимо, и при расширительном толковании понятия «патриотизм» дезертирство и сдача в плен к проявлениям его не причислялись.

Действительно, источники не обнаруживают проявлений идеального патриотизма, очищенного от «примесей». Точнее говорить о переплетении многих из таких «примесей» в разных пропорциях, включая стремление покончить с войной, ксенофобию, социальные ожидания и т. д. Они могли не совпадать, но соприкасаться с позициями интеллигентных кругов и официальной пропагандой, преследовавшей прагматические цели, — как-то объяснить военные и иные неудачи, перенаправить народное недовольство в другую, приемлемую сторону. Тему «немецкого засилья» с первых дней войны муссировала пресса («Вечернее время», «Новое время», «Русское слово» и др.)^{1019}, националистическую пропаганду подкрепляли дискриминационные меры властей против немцев — российских подданных.

Итогом явился обстоятельно изученный исследователями взрыв агрессивной ксенофобии в Москве и окрестностях 27–29 мая 1915 г. Погром грозил перерасти в неконтролируемое движение против всех имущих слоев, но тем не менее оправдывался как выражение подлинных патриотических чувств. Например, инспирировавшим погром князем Ф.Ф. Юсуповым и лидером правых в Государственной думе А.Н. Хвостовым: причина погрома та, что у рабочих «терпение лопнуло», они «не могли работать спокойно», народ «болеет душою, у него сердце кровью обливается… он говорит, несправедливо, может быть: …продались и предались» и т. п. Лев Тихомиров в дневнике записал, что основной причиной явилось «полное падение доверия народа к власти, которая… не хочет действовать против немцев». На второе место — это уже домысел — он ставил вмешательство революционеров, так как фабричных рабочих («довольно молодых, прилично одетых») могли поднять «с видом патриотизма» только революционеры^{1020}.

Театром военных действий стала черта оседлости, и черносотенцы утратили монополию на открытое антиеврейство. Зверства казачьих частей в захваченной Галиции и на территории России (по словам Бакулина, еврейское «население боится больше казаков, чем немцев») русская пресса замалчивала^{1021}. Редакция «Русских ведомостей» не сразу и лишь на последней полосе газеты согласилась опубликовать написанный Л. Андреевым и Ф. Сологубом осторожный протест против «несправедливых обвинений» с указанием, что уравнение евреев в правах — «одно из условий государственного строительства». Протест подписали 216 человек. Но нашлись и отказавшиеся подписать, искавшие в антисемитской кампании властей резоны: шпионы-де среди евреев есть, и пусть даже «явно враждебных действий» со стороны евреев нет, но «нет доброжелательства»; «для солдата они не понятны» и т. д.^{1022} С точки зрения правых, действия властей были недостаточны: раз «две трети» горожан «вторят статьям левых газет», то необходимо эти «еврейские» газеты закрыть, в том числе «полуеврейское» «Русское слово»^{1023}.

И московские власти, и Верховное главнокомандование, создавая образ внутреннего врага, разжигая шпиономанию и акцентируя тему измены как все объясняющую, вступили на рискованный путь, не укрепив таким способом ни фронт, ни единство империи, ни авторитет правительства. Ограничить круг «изменников» оказалось невозможно. В августе 1915 г. Л. Тихомиров пытался опровергать «вздор» на сей счет приезжавших в Москву крестьянок, но вскоре сам записывал, что «изменников у нас, несомненно, много, и вряд ли только немецкой или еврейской национальности, а также и русской»^{1024}. Бакулин, видимо, выражая не только собственное мнение, заметил по поводу того, достоверна ли «молва», которой питались солдаты: «Всегда если есть какой-то слух между солдатами, бывает правда, хотя не сполна, а частью. Всегда слухи и толки потом оправдываются»^{1025}. Напротив, информация газет часто вызывала недоверие: «они только подкрашивают»^{1026}.

Когда 1 ноября 1916 г. Милюков повторил то, что уже говорил в Государственной думе летом, — о том, что «из края в край земли русской расползаются темные слухи о предательстве и измене… слухи эти забираются высоко», он констатировал давно известное — наличие и распространенность слухов, не предполагавших приведения каких-либо доказательств. Его речь одобрили и критики Милюкова в партии («не просто парламентская речь, а парламентское действие»), но не только с тактической точки зрения. Намек Милюкова на правдоподобие слухов также был уже общим местом^{1027}. По словам Маклакова (декабрь 1916 г.), деревне «немедленно стало известно все то, что знает в Петрограде каждая кухарка и дворник. И ужасное зерно истины деревня стала облекать в невероятные одежды легенды», «она знает в оценке происходящего одно ужасное слово: “измена, предательство русского народа германцам”»^{1028}. Но в письмах из армии писали об измене «в нашем начальстве», на самом верху, начиная еще с дела Мясоедова.

Несмотря на запрет публиковать в газетах отчет с речью Милюкова, он распространялся повсеместно, открыто читался и обсуждался в офицерских собраниях^{1029}. Отсюда не следует, что слово об «измене» «твердо укоренилось», «получило общественную санкцию» именно с 1 ноября 1916 г., это аберрация зрения современников и историков в свете последующих событий^{1030}.

Лев Тихомиров первый раз зафиксировал «разную болтовню публики на тему об изменниках» в марте 1915 г., далее эта тема не сходила со страниц его дневника. 29 января 1917 г. он констатировал широчайшее распространение слухов, связывающих воедино «измену», о которой «трубит весь народ, буквально весь», и недееспособность власти, не исключая верховную, прямо подтвердив, таким образом, то, что сказал в Думе Милюков. «Страна полна слухов, что показывает полное падение доверия к управительским способностям Государя и какое-то прямо желание переворота. В перевороте видят единственный способ уничтожить измену», причем «теперь против Царя — в смысле полного неверия в него — множество самых обычных “обывателей”, даже тех, которые в 1905 г. были монархистами, правыми и самоотверженно стояли против революции»^{1031}. Отсутствие доверия к власти как общую черту писем из армии отмечала в 1916 г. и военная цензура.

Очевидно, таким образом, что половодье слухов, пусть приблизительных и нередко далеких от действительности, с концентрацией их на личности царя и царицы как минимум способствовало образованию вокруг режима политического вакуума. При этом, хотя читавшие газеты могли находить в публиковавшихся речах депутатов нечто близкое их наблюдениям и переживаниям (эти речи «просто разрывают души»), вплоть до февраля в низах не было явного предпочтения Думы правительству, они могли и уравниваться. Давно бы покончили с немцем, если бы не «плохие были у нас министры и представители Государственной думы», — читаем в одном из писем^{1032}. Среди русских военнопленных, по свидетельству пленного бельгийского офицера, можно было услышать и громкую критику правительства, и выпады против верховной власти, но даже после Февральской революции явно было больше тех, кому «все равно, от кого, от абсолютной монархии или республики, а дай землицы» — вместе с прекращением войны^{1033}.

Из всех проблем, выдвинутых ходом войны, общественность, в том числе партийно организованная, неожиданно получившая власть, так и не осознала как первоочередную задачу выход России из войны. Еще до революции общественное мнение по этому вопросу расслоилось. Так, разное отношение встретил основанный М. Горьким в декабре 1915 г. антивоенный журнал «Летопись». В.Г. Тан-Богораз «видел, как толпа рабочих чествует Горького (а он пораженец)…»^{1034}, тогда как выступление Горького в петроградском межпартийном кружке прогрессиста профессора М.П. Чубинского с докладом, в котором проводились «сдержанно и осторожно» «пораженческие тенденции», не нашло у слушателей поддержки^{1035}. Еще более резко реагировали на проповедь Горького армейские офицеры, они прислали писателю в конверте веревку для петли[121].

Падение монархии по существу не сдвинуло этот вопрос с места, лозунг «революционного оборончества» оказался неспособным остановить достигшую в 1917 г. крайних пределов деморализацию армии, обусловившую провал летнего наступления русской армии, несмотря на все, в том числе пропагандистские, усилия в ходе его подготовки^{1036}.

2. Клубы, салоны, кружки и общественное мнение

Из политических клубов, повсеместно создававшихся в 1905–1906 гг. политическими партиями для привлечения сторонников и формирования общественного мнения в духе партийных программ, ко времени Первой мировой войны уцелели немногие, главным образом из-за официальной нелегализованности этих партий, прежде всего кадетской. Беспрепятственно функционировали, но не проявляли после 1912 г. заметной активности Всероссийский национальный клуб и аналогичные клубы в провинции — в Киеве, Воронеже, Казани и в других городах, задуманные как «общие очаги» «людей русского национального склада», но объединявшие преимущественно цензовую публику^{1037}. Продолжал функционировать организованный в 1905 г. октябристами петербургский Клуб общественных деятелей, он также вначале ставил перед собой задачу «завоевать себе положение влиятельного органа общественного мнения»^{1038}.

И до, и во время войны власть, располагая большим объемом информации, предпочитала не считаться с независимым общественным мнением, в согласии с тем, что говорилось на страницах правой прессы: самодержавный царь должен сам угадывать и указывать «органический запрос жизни»^{1039}. Оборотной стороной половинчатости обновления государственного устройства России, слабости парламентской и партийной системы явилось особое по-прежнему место на верхних этажах власти так называемых безответственных сил, в частности группировавшихся в элитарных столичных ассоциациях — клубах, салонах и кружках. Не будучи в прямом смысле тождественными политическим клубам (но продвигая своих ставленников на государственные должности^{1040}), эти закрытые от посторонних привилегированные центры общения оставались и в период войны средоточием политической и иной «молвы», где генерировалось общественное мнение близких власти аристократических кругов. Молчаливо подразумевалось, что как раз учет этого заведомо консервативного мнения помогает угадывать «запрос жизни», не вступая в противоречие с волей самодержца^{1041}.

Среди таких центров приемлемой «общественности» выделялись Английский и Новый клубы и особенно Императорский Яхт-клуб, в начале века почти утративший черты спортивного общества. Почетными членами этих клубов были представители императорской фамилии; в 1912 г. в Яхт-клуб входило 10 великих князей^{1042}. Размышляя в августе 1915 г. над тем, «кто нами правит», Л.А. Тихомиров причислял к «нашим правящим силам» после императора, императрицы и Распутина не доступный «простецам» Яхт-клуб, представляющий собой «высокое учреждение» — выше, как думал Тихомиров, правительства и Думы, имеющий «огромное влияние», ибо «его сила в придворных сферах, а влиятельные лица — великие князья и высшая аристократия»^{1043}.[122]

Ввиду состава таких клубов и салонов правительство не могло не интересоваться содержанием «клубных разговоров». Так информировал о них Министерство внутренних дел (кроме основной темы — происходящего в кулуарах Государственной думы) чиновник Л.К. Куманин. Он полагал, что в клубах и салонах «рассказывают много басен», но все же эти образования «весьма чутко и правильно реагируют даже на мимолетные политические перегруппировки…»^{1044} Открыты были салоны и клубы и для дипломатов союзных держав, они считали нужным посещать их, чтобы быть в курсе умонастроений кругов, приближенных к вершине власти, наряду с домами великих князей и других высокопоставленных лиц, приглашавших дипломатов.

Объявление войны Германии вынудило крайне правых, поддержавших внешнеполитический курс правительства, резко переориентироваться. Война показала и иллюзорность надежд умеренно-правых на примирение интересов великих держав[123]. В начале войны французский посол Морис Палеолог обратил внимание на то, как изменились настроения «в высшей степени консервативной» среде обычно прогермански настроенных членов Яхт-клуба. Теперь здесь говорили, что Германия и Австро-Венгрия нанесли своими действиями оскорбление славянскому миру и тем самым смертельный удар монархическому принципу в Европе. Подобная же метаморфоза, как рассказывал Палеологу либерал Стахович, произошла с крайне правыми в Государственной думе и Государственном совете, он уверял, что доктрина соглашения с германским императором, которую проповедовали до войны князь Мещерский, Щегловитов, Марков и другие лидеры «этой влиятельной и многочисленной партии», сейчас разрушена. По собственным наблюдениям Палеолога, среди членов Яхт-клуба были тем не менее предпочитавшие по этому поводу промолчать^{1045}.

Этот факт, как и ряд других, не позволяет считать совокупность привилегированных клубов и салонов, и еще шире — консервативную среду, во всем однородной и, следовательно, способной служить прочной опорой власти в экстремальных условиях войны. Невозможно было такое желательное власти единодушие и потому, что это была по-прежнему среда соперников в борьбе за информацию и влияние. Как позднее свидетельствовал Н.Ф. Бурдуков, унаследовавший политический салон умершего в 1914 г. князя В.П. Мещерского (вместе с доверием императора и императрицы), салоны и клубы состязались между собой в качестве центров сплетен, оспаривая в этом друг у друга пальму первенства^{1046}. Точно так же характеризовал британский посол Бьюкенен дворец великого князя Павла Александровича в Царском Селе: дворец «славился повсюду как обильный источник сплетен». Жена великого князя княгиня О.В. Палей называла себя «октябристкой», а Бурдукова «черносотенцем», о его шефе Протопопове говорила, что «это подлец и мерзавец», «которого надо повесить», — выразительное подтверждение того, что и родственные связи Романовых не обеспечивали сами по себе полного политического единомыслия^{1047}.

Немаловажно, что критически, как и до войны, отзывались о петербургском Яхт-клубе и «легкомысленных» салонах, решающих судьбы России между чашкой чая и партией в бридж, консерваторы и тоже по преимуществу аристократы, объединявшиеся на основе идей неославянофильства, особенно в Москве, например кружок Ф.Д. Самарина^{1048}. Разделяло их, помимо всего прочего, отношение к Распутину и к «раболепству» перед ним Синода. Лишь эпизодически могли проникать в центры «камарильи» самые известные тогда лидеры черносотенных союзов[124].

Вследствие всего сказанного, единообразие суждений по важнейшим вопросам, выдвинутым войной, наблюдалось не всегда. Когда в связи с обещанием в начале войны автономии Польше Палеолог отмечал враждебное отношение к Польше русского общественного мнения, в том числе «национальных и бюрократических кругов», он, скорее всего, не отделял от них «безответственные» клубы и салоны. Муссировалась там и «мысль о присоединении Константинополя», но далее происходило почти как во всех слоях общества «прогрессивное выцветание» этой, по выражению посла, «византийской мечты», «старой утопии», на которой продолжало настаивать правительство; она жила «еще только в довольно немногочисленном лагере националистов и в группе либеральных доктринеров»^{1049}. При этом не видно, чтобы собеседников в клубах и салонах особо занимали факты, относящиеся к чисто военной стороне дела, тем более к прозе войны.

Ход войны неизбежно актуализировал во всех без исключения «говорильнях» вопрос о дееспособности власти. Атмосфера в элитарных клубах и салонах становилась более тревожной по мере того, как война приобретала затяжной характер. Разноречивые отклики вызвали поражения 1915 г. и их последствия, усилилась критика действий императора и императрицы. В Новом клубе один из членов уже тогда назвал безумием продолжение войны и заявил, что следует спешить с заключением мира, «один из самых близких к государю людей» (имя его Палеолог не указал). Николай II знал, что в клубах и салонах «сильно волнуются», знал и о том, что именно там можно услышать. Его комментарии (в частности, в «интимной» беседе с Палеологом 10 октября) отличались необычной для императора резкостью; ранее он ограничивался снисходительными отзывами^{1050}.

На этот раз он посочувствовал послу в том, что ему приходится дышать «петербургскими миазмами», жить «в среде, объятой подавленностью и пессимизмом», но подчеркнул при этом, что «наихудшие запахи исходят не из народных кварталов, а из салонов. Какой стыд! Какое ничтожество! Можно ли быть настолько лишенным совести, патриотизма и веры?» Напротив, с фронта император в качестве нового Верховного главнокомандующего привез «превосходные» впечатления: «Как великолепен русский солдат! И у него такое желание победить, такая вера в победу»^{1051}. В 1916 г. командор клуба и министр императорского двора В.Б. Фредерикс отметил в своем дневнике, что царь снова выражал крайнее недовольство «разными разговорами в Яхт-клубе даже носящими аксельбанты Его величества»^{1052}.

Возможно, что в салоны и клубы просачивались сведения о неофициальных контактах с начала 1916 г. с представителями Германии, преследовавшими цель выяснения условий будущего мира^{1053}. С другой стороны, очевидно, что осуждением «клубных разговоров» император не просто хотел успокоить союзников по Антанте насчет решимости России продолжать войну. Известные высказывания императрицы характеризовались тем же искренним, но далеким от действительности различением отношения к войне и к правителям России народа и аристократии, вплоть до их противопоставления. «Против нас лишь Петроград, кучка аристократов, играющих в бридж и ничего не понимающих», — заявила она 26 ноября 1916 г.^{1054}

Подобным же образом противопоставлял общественную индифферентность аристократии народному патриотизму председатель фракции правых в Государственной думе А.Н. Хвостов, по всей вероятности, осведомленный, какого мнения придерживается на сей счет правящая чета. Фактически он оправдывал антинемецкие погромы в Москве как выражение патриотизма, но членов элитных клубов, которые Хвостов сам, несомненно, посещал и о составе которых знал, он счел возможным обличать публично, с думской кафедры; правые в Думе пошли на это впервые. Народ, по словам Хвостова, «болеет душой, у него сердце кровью обливается», и в это же время если «где-нибудь в уютной гостиной Нового или Английского клуба люди после сытного обеда начнут говорить о политике, они ограничатся или остротами, или прочтут какое-нибудь стихотворение Мятлева, или скажут: бывший министр внутренних дел, конечно, не мог внести какой-нибудь хороший проект, потому что это человек несерьезный»^{1055}.[125]

Л.А. Тихомиров, выражая, видимо, и мнение кружка консерваторов-москвичей, в который входил, нашел, что Хвостов «очень хорошо очертил различие “петроградской” психологии и народной». Вместе с тем Тихомиров считал, что Хвостов сам поддался петроградской психологии, не реабилитировав народный самосуд полностью и назначив расследование по делу о погромах. «Петроград» в таком понимании объединял правительство («правительственный слой» и «командный состав армии») с салонами и клубами и, как замечал Тихомиров в другом месте, он «всякого может лишить духа»^{1056}, — оценка, близкая либеральной оценке «смрадной атмосферы Петербурга» в целом, не исключая двор, салоны, военных и государственных деятелей^{1057}.

Но критика петроградских клубов не затрагивала кружки «распутинцев» и высказывания тех, кто собирался, например, в салоне графини С.С. Игнатьевой. Их Палеолог считал «черными поборниками самодержавия и теократии», это были и «первые сановники церкви» (члены Святейшего Синода). Сам Распутин, вернувшись в сентябре 1914 г. в Петроград, повторял то, что ему говорил перед войной князь Мещерский. Господствовало вначале мнение, что войны можно было бы избежать, будь Распутин в столице, так говорила А.А. Вырубова, видимо, вслед за Распутиным. В тех же кругах имели хождение мысли, созвучные внутриполитическим устремлениям царя и царицы. Так, в Новом клубе в мае 1916 г. продолжали отстаивать как выход из военных трудностей идею реставрации порядков, существовавших до 1905 г.: «Если Дума не будет разогнана, мы пропали», необходимо «вернуть царскую власть к чистым основам московского православия» (т. е. к допетровской Руси)^{1058}, а Бурдуков предлагал нечто подобное императрице даже 26 февраля 1917 г.^{1059}

Идею пересмотра с этой целью Основных законов 1906 г. обсуждали в кружке бывшего ярославского губернатора А.А. Римского-Корсакова. Этот кружок возник осенью 1914 г., а затем обосновался в существовавшем с 1905 г. салоне Б.В. Штюрмера. Кружок объединял консервативных бюрократов, деятелей правомонархических партий, членов правой группы Государственного совета, посещали его и некоторые действующие министры. Составленные в кружке записки с советами правительству передавались императору, императрице, министрам через таких деятелей, как сохранявший влияние на Николая II бывший министр внутренних дел Н.А. Маклаков и последний до Февральской революции глава правительства князь Н.Д. Голицын. Они же участвовали в составлении записок, предлагавших подавить как революционное движение, так и либеральную оппозицию, удалить таких недостаточно правых, с их точки зрения, министров, как А.А. Поливанов и П.Н. Игнатьев (этого кружок добился, но не большего)^{1060}.

Впоследствии в послеоктябрьской литературе, как советской, так и эмигрантской, недооценивалась сложность ситуации в верхах накануне Февральской революции. Ю.С. Карцов, один из монархистов-эмигрантов, искавших задним числом причины падения монархии, считал главной из них, наряду с тем, что война затянулась, поведение высшей аристократии, включая великих князей: «Выгодами своего положения… они дорожили, но бороться за них и жертвовать жизнью они отказывались. О преданности царю… беззаветной и слепой, не было и помину»^{1061}. Последнее справедливо, но какие жертвы имел в виду Карцов, не ясно. H. E. Марков включал в длинный перечень виновников революции «князей, графов, камергеров и высших российских орденов кавалеров». Бурдуков писал о заговорах против царя, «его верного друга и жены», которых было больше всего «в активе русского аристократического общества, двора и императорской фамилии»; одним из гнезд заговоров был Яхт-клуб, откуда распространялась клевета на Распутина^{1062}.

В 1916 — начале 1917 г. беспокойство за судьбы монархии выражалось уже в личных и коллективных обращениях членов династии к царю и царице, они безуспешно пытались склонить их к уступкам Государственной думе. Суждения некоторых посетителей элитарных клубов принимали характер откровенной фронды. Известно, что в Яхт-клубе охотно слушали едкие высказывания великого князя Николая Михайловича. Согласно донесению Куманина от 21 января 1917 г., он был «душой великокняжеской оппозиции», особенно антипатичным императрице («скверный он человек, внук еврея!» писала она мужу^{1063}). По его инициативе и, возможно, по совету английского посла Бьюкенена, «враждебного династии Романовых», было составлено коллективное письмо членов императорской фамилии в защиту убийц Распутина, переданное царю в конце декабря 1916 г. Копии этого письма великий князь «предъявлял в Яхт-клубе нескольким из членов этого клуба, а равно высказывал за общим клубным столом резкие суждения по адресу «немецкой» политики «Алисы Гессен-Дармштадтской» и сетования «на безвольность и недальновидность самого монарха», встречая если не всеобщее, то частичное сочувствие.

Это «политическое движение против монарха и особенно против Александры Федоровны», утверждал Куманин, «объемлет верхи общества, высший служилый класс, в большой степени командный военный состав и особенно императорскую фамилию»^{1064}. Как и ранее, в салонах и клубах оно сводилось не к «заговорам», а к распространению «молвы», но с акцентированием ее на личностях носителей верховной власти, сближаясь с «молвой» в средних социальных слоях и с «молвой» улицы, вплоть до домыслов об измене императрицы, хотя, как очевидно, основным мотивом аристократической фронды было самосохранение.

Из того, что жандармский офицер Заварзин узнал в поездке по России от случайного попутчика, видно, что слухи, распространявшиеся в провинции, не отличались от столичных. Речь шла о «солидной и приличной» публике в Батумском клубе, где в начале 1917 г. «почти открыто порицали Царя и Царицу» и предсказывали скорое отречение Николая II с регентством Михаила Александровича или Николая Николаевича^{1065}.

Не успел себя как-то проявить и не вызвал доверия императрицы открытый уже на финальной стадии кризиса, в ноябре 1916 г., в Петрограде клуб «Экономическое возрождение России», противопоставленный Прогрессивному блоку. Его учредитель, лидер фракции центра в Думе П.Н. Крупенский, связанный как с банковскими, так и с придворными кругами, заявил, что клуб должен сблизить все проправительственные силы. В клуб записалось до 900 человек, в совет клуба вошли бывшие министры Н.Б. Щербатов и А.В. Кривошеий и видные представители финансового мира, его поддержал очередной премьер А.Ф. Трепов^{1066}. Если и это начинание не было объективно оценено как дружественное власти, то тем более не могла вызвать сочувствия последняя «славянская трапеза» в Клубе общественных деятелей с участием других, оппозиционных сил — депутатов Государственной думы и Государственного совета, финансистов, писателей, журналистов (конец января 1917 г.), с речами, выдержанными в критической по отношению к правительству тональности^{1067}.

Верхушечная общественность оказалась, таким образом, расколотой и не стала в период войны стабилизирующим фактором, взамен массовых партий, общественных организаций и соответствующего общественного мнения.

Первая мировая война обострила и усугубила проблемы довоенной России, которые выражались в крайне низкой консолидации общества по сравнению с союзными странами. Провозглашенные и активно пропагандировавшиеся цели войны оказались ничуть не ближе народному сознанию, чем ранее цели несравненно менее тяжелой русско-японской войны. Овладение Константинополем не превратилось в реально сплачивающую верхи и низы «национальную идею», которая могла бы прибавить войне популярности — ни после того, как союзники пошли навстречу притязаниям царской дипломатии, ни после Февральской революции.

Напротив, в массовых настроениях — при всей их пестроте и неустойчивости — набирала силу пацифистская тенденция, переплетаясь с падением престижа власти и боеспособности армии. В итоге стремление прекратить войну любым способом стало ощущаться как насущное, такое же, как стремление радикально решить, наконец, в пользу крестьян вопрос о земле. Эти настроения людей, выбитых войной из привычной колеи, вылились в конце концов (но, вопреки предсказаниям, уже в ходе войны) в социальную агрессию.

Как известно, накануне Первой мировой войны в России насчитывалось более 10 тыс. добровольных обществ, в т. ч. почти 5,8 тыс. сельскохозяйственных, около 5 тыс. благотворительных, сотни ассоциаций других типов (просветительных, научных, объединений в области литературы и искусства и др.)^{1068}. Понятие «общественный» в начале прошлого века означало «негосударственный» и «небюрократический», а под общественными организациями помимо собственно добровольных обществ, занимавшихся реализацией проектов в сфере науки, благоустройства, социальной помощи и др., подразумевались также органы местного самоуправления.

В данной главе речь пойдет об объединениях обеих групп, причем будут выделены наиболее крупные и эффективно действующие организации военного времени наподобие Всероссийского земского союза (ВЗС), Всероссийского союза городов (ВСГ), Земгора, Военно-промышленных комитетов (ВПК), а также обществ частной инициативы (Общество имени А.И. Чупрова для разработки общественных наук при Московском университете, Общество взаимопомощи торговых служащих Москвы и др.). Основное внимание уделено характеристике принципов, согласно которым общественные организации функционировали, и задач, которые они были призваны решать.

1. На волне патриотизма: создание и функционирование публичных организаций

Мобилизация общества на нужды военного времени, приведшая к становлению новых общественных организаций и активизации деятельности ранее существовавших, происходила в условиях патриотического подъема и настроения «священного единения». Либеральное общество, по словам его видного деятеля Н.И. Астрова, «устремилось на помощь власти в организации победы». Тогда и возникли крупнейшие общественные Союзы военного времени — ВЗС и ВСГ. Сам факт создания этих организаций стал ярким примером мобилизации общества на нужды войны.

Исследователи показали различные оттенки социального патриотизма и разнородное понимание лозунга «священного единения» между властью и общественностью. Для либеральной общественности создание Союзов было проявлением как патриотизма, так и оппозиционности, стремлением «воочию показать преимущество “общественной работы” над “бюрократической”»^{1069}. Для правительства было характерно стремление использовать Союзы для закрытия «брешей» в собственном хозяйстве^{1070}. И вместе с тем «священное единение» воздействовало на поведение обоих, оно вело к освобождению общественной инициативы и побуждало бюрократию к «масштабным уступкам оппозиции»^{1071}. Выразителями идеологии социального патриотизма стали либералы, работавшие на победу и готовые к жертвам во имя ее^{1072}.

Лидер и основатель Союза городов, историограф этой организации Н.И. Астров описал возникший у московской общественности еще до официального объявления войны «естественный душевный порыв… участия всех живых сил в работе на помощь государству». На чрезвычайном собрании Московской городской думы 18 июля 1914 г. прозвучал призыв ко всем национальным силам объединиться около власти в борьбе по спасению страны. Роль собирательницы общественных сил отводилась Москве, ставшей «центром, вокруг которого сплотились русские города в их стремлении помочь родине». В Москве возникли оба Союза для оказания помощи пострадавшим на войне^{1073}.

По мере образования союзов выяснилось, что они были вызваны к жизни не только патриотическим порывом московской общественности, но и объективной потребностью в организации помощи жертвам войны. Помощник управляющего делами Совета министров А.Н. Яхонтов вспоминал, что «первые же боевые столкновения дали огромное количество раненых, которого не могли предвидеть даже самые пессимистические расчеты, основанные на опыте прежних войн»; возникла потребность в создании «поездных составов для санитарной службы» и в вывозе пострадавших воинов «все дальше вглубь страны», поскольку все близкие к фронту госпитали и лазареты были переполнены^{1074}. «Патриотический подъем и возвышенное настроение, — писал Яхонтов, — вылились у тех общественных деятелей, которые… не пошли на фронт, в стремление к объединению для помощи больным и раненым воинам»^{1075}.

Вынужденное поддержать инициативу московской общественности, правительство предприняло попытку разделить сферы влияния между нарождавшимися общественными организациями и военным ведомством. Забота о раненых и населении в зоне боевых действий была передана попечению военного командования, тогда как помощь больным и раненым воинам в тылу возлагалась на общественные организации. Между тем на деле такое разделение длилось лишь первые недели, и очень скоро союзы стали всероссийскими организациями как по значению разрешаемых ими задач, так и по территории, на которую распространялось их влияние^{1076}.

Одним из первых возник ВЗС. 25 июля 1914 г. Московская губернская земская управа внесла в экстренное земское собрание предложение о создании общеземской санитарной организации помощи больным и раненым воинам, телеграфировав о новом коллективном деле земским учреждениям. Ответные телеграммы были получены практически от всех земских собраний. 30 июля на Всероссийском съезде представителей губернских земств в Москве было выработано и одобрено соглашение, определившее принципы организации ВЗС, а также образован сам союз, куда вошли все губернские земские собрания, за исключением Курского. В состав ВЗС вошла общеземская организация для помощи больным и раненым воинам под началом Г.Е. Львова, образованная в 1904 г. Деятельность ВЗС была разрешена высочайшим повелением от 12 августа 1914 г., т. е. выработанное земским съездом соглашение было санкционировано верховной властью^{1077}.

Вскоре почин земцев был подхвачен деятелями городских самоуправлений, которые 8–9 августа 1914 г. на съезде городских голов в Москве учредили ВСГ. Целью ВСГ также была помощь больным и раненым воинам. Между тем Союз не собирался ограничивать свою деятельность только этой задачей, считая, что война предъявит городам новые неотложные требования, такие как борьба с дороговизной и снабжение продуктами питания, регулирование транспорта и т. п. Жизнь показала верность подобного предположения, и на IV съезде ВСГ в марте 1916 г. цель Союза была обозначена значительно шире, чем в 1914 г., как «объединение деятельности городов в области мероприятий, вызванных войной и ее последствиями». Формального юридического признания в законодательном порядке ВСГ не получил. Санкция последовала 16 августа 1914 г. в форме императорского соизволения городам вступать в Союз. Высочайшее разрешение от 16 августа было актом признания ВСГ и введения его в круг официально разрешенных организаций, призванных оказывать помощь государству в связи с начавшейся войной. Этим актом определялись цель организации (помощь больным и раненым воинам в тылу) и срок ее деятельности^{1078}.

Статус разрешенных властью особым порядком организаций, решавших задачи государственного значения, давал союзам определенные преимущества. Не будучи связанными рамками Городового и Земского положений, союзы создали свои учреждения без указаний правительства, пригласили, не оглядываясь на цензы, наиболее полезных для дела работников, оперативно приводили в исполнение свои решения^{1079}. Неопределенность их правового положения придала им независимость. Так, Астров подчеркивал, что работа ВСГ основывалась на принципе полной гласности и протекала под контролем общественного мнения^{1080}. Руководивший передовым санитарным отрядом ВСГ на Западном фронте В.А. Оболенский отмечал эластичность конструкции городских и земских санитарных отрядов, их способность мобильно приспосабливаться к условиям войны, отклоняться от установленной схемы и действовать эффективно^{1081}.

Вместе с тем деятели Союзов обращали внимание на уязвимость этих организаций в правовом отношении. Как известно, решения руководящих органов Союзов не были обязательными для городских дум и земских собраний, нередко подвергались критике на местах^{1082}.

На неопределенность положения Союзов указывали также представители власти, особенно те чиновники, которые видели в Союзах политических противников. Так, спустя четыре месяца после их открытия они вновь завели речь о том, что ВЗС и ВСГ не были предусмотрены действующим законодательством. В заседании Совета министров 25 ноября 1914 г. Союзы были определены как учреждения «sui generis» (единственные в своем роде. — Ред.), действующие в силу специальных актов верховного управления и располагающие лишь теми прерогативами правительственных установлений, которые найдет возможным предоставить им правительство. Подобные высказывания порождались боязнью, что деятельность Союзов «отклонится от законного русла» и приведет к «самовольному расширению круга прав, предоставленных местному представительству». Эта полемика возникла в ответ на записку министра внутренних дел Н.А. Маклакова от 18 ноября 1914 г., в которой он обращал внимание правительства на стремление ВЗС и ВСГ к расширению своих задач и независимости от правительственных органов. Маклаков был сторонником подчинения Союзов контролю губернаторов^{1083}.

Тем не менее на первых порах деятельности ВЗС и ВСГ исполнительная власть отнеслась к ним достаточно лояльно. Им предоставлялись солидные субсидии, не оговоренные особыми условиями и отчетностью^{1084}. С августа 1914 г. по сентябрь 1916 г. ВЗС и ВСГ получили от Совета министров почти 553,5 млн. рублей, а за 38 месяцев войны казенные субсидии союзам составляли 1,5–2 млрд. руб. Капиталы Союзов складывались также из ассигнований местных организаций и пожертвований. Однако правительственные субсидии составляли основной источник денежных средств Союзов, тогда как общественные пожертвования с августа 1914 г. по сентябрь 1916 г. составляли всего 9,6 млн. руб.^{1085}

В августе 1914 г. Союзы были приняты в организацию Красного Креста и стали действовать под ее флагом. Новый статус дал им определенные привилегии, которыми пользовались учреждения Красного Креста: право на бесплатную перевозку грузов и пересылку корреспонденции, возмещение казной расходов по призрению больных и раненых, содержанию лечебных заведений и др.^{1086} В августе 1915 г. представители обоих Союзов были включены в состав правительственных органов: Особых совещаний по обороне, топливу, продовольствию, перевозкам и устройству беженцев^{1087}.

Для ВСГ и ВЗС было характерно четкое организационное устройство. Высшим распорядительным органом ВСГ был съезд уполномоченных — представителей городов, избиравшихся городскими думами пропорционально численности населения городов. Съезд уполномоченных определял направление деятельности ВСГ, утверждал его сметы и отчеты, ревизовал действия его органов. Текущая работа ВСГ была возложена на исполнительные органы, подразделявшиеся на управляющий центр, органы фронта и тыла. К центральным органам относился Главный комитет во главе с его председателем — главноуполномоченным, насчитывавший летом 1914 г. 17, а в 1916 г. 72 человека, руководивших отдельными сферами деятельности. Фактическое руководство текущей работой Союза городов осуществляло исполнительное бюро. Деятельность ВСГ на фронте направлялась фронтовыми комитетами с уполномоченными по фронтам во главе, в тылу — городскими управлениями. Ввиду масштабности стоявших перед городскими управлениями задач в сфере помощи раненым, лишь поначалу они рекрутировались из среды цензовых элементов, а затем стали активно приглашать к себе специалистов, не имевших имущественного ценза — врачей, инженеров, юристов и др.^{1088}

Членами ВСГ становились губернские и областные города, а также города, на которые по условиям военного времени были возложены особые функции. Спустя месяц после своего образования, в сентябре 1914 г., ВСГ насчитывал 195 городов, к январю 1915 г. он возрос более чем в два раза, присоединив к себе еще 428 городов. К сентябрю 1917 г. в ВСГ входило уже 630 городов, что составляло около 75% городов империи за вычетом занятых неприятелем^{1089}.

Главноуполномоченным ВСГ был избран исполнявший обязанности московского городского головы В.Д. Брянский, с сентября 1914 г. по октябрь 1917 г. эту должность занимал московский городской голова М.В. Челноков. В руководящий состав (временный комитет) Союза вошли Н.И. Астров, Н.И. Гучков, Н.Н. Щепкин, В.Д. Кузьмин-Караваев и др. Высшим органом ВЗС являлся съезд (собрание) уполномоченных земств, избиравшихся от каждой земской губернии и собиравшихся периодически в Москве. Собрание представителей земств осуществляло общее руководство ВЗС, издавало обязательные постановления, распоряжалось средствами союза, а также избирало его руководство — главноуполномоченного и главный комитет. Главный комитет, состоявший из 10 членов во главе с главноуполномоченным, ведал делами Союза в перерывах между съездами^{1090}.

В Главный комитет ВЗС вошли либерально настроенные земские деятели, преимущественно кадеты и октябристы. Возглавил его близкий к кадетам князь Г.Е. Львов. Главный комитет осуществлял основную работу Земского союза по эвакуации больных и раненых, организацию госпиталей и лазаретов, устройство складов и др. Вокруг него сформировались отделы: медико-санитарный, эвакуации, санитарных поездов, заготовительный, по сбору пожертвований, по изготовлению белья и одежды, помощи беженцам, увечным воинам и др. За 2,5 года было образовано около пятидесяти отделов. Местными органами ВЗС были губернские и уездные комитеты, организация которых определялась постановлениями земских собраний, местными условиями и не зависела от Главного комитета. В компетенцию местных комитетов входило распределение раненых и больных по губерниям и уездам, создание лечебных учреждений и др. К концу 1916 г. число учреждений ВЗС достигло 7728, в т. ч. главных комитетов — 174, губернских комитетов — 3454, фронтовых комитетов — 4100.^{1091}

В исторической литературе ведется дискуссия по поводу того, кто был «архитектором» Союзов и участвовали ли в их создании либеральные партии[126]. На наш взгляд, Союзы были детищем цензовой общественности, основавшей их без непосредственного участия партий. Так, организатор ВСГ Астров писал, что у Союза городов не было определенной политической программы: «…Мы никогда не проводили в Союзе какие-то политические программы той или иной политической партии. Мы были свободны от директив партий. Таково было молчаливое соглашение между нами, участниками в работах Союза, и партиями, к которым мы принадлежали. В наших ответственных политических выступлениях мы выражали настроения тех общественных кругов, которые объединял Союз городов, и формулировали эти настроения»^{1092}.

Союзы были организациями, чутко реагировавшими на насущные нужды и быстро к ним приспосабливавшимися. Их действия строились на таких ключевых принципах самоуправления, как гласность, отзывчивость к новому и демократизм. Инициативы становились результатом публичного обсуждения, а деятели союзов отмечали, что они ориентировались на общественный почин и обозначившуюся потребность, не дожидаясь разрешений и утверждения своих планов высшим начальством^{1093}.

Поначалу Союзы занимались помощью больным и раненым в тылу, устраивая госпитали, лазареты, питательные пункты по пути следования раненых, закупая для них белье и медикаменты, организуя сборы пожертвований. Между тем уже в первые месяцы войны обнаружилась потребность в организации санитарной работы на фронте, и союзы моментально, по образному выражению Астрова, «перешли линию фронта». С осени 1914 г. они стали обслуживать фронтовые тылы, направляя туда своих уполномоченных и создавая фронтовые комитеты. Вслед за лазаретами, санитарными поездами, складами перевязочных средств и медикаментов, врачебно-питательными пунктами по пути следования раненых в тыл аналогичные учреждения стали создаваться Союзами в зоне боевых действий. В ведение Союзов были переданы распределительные и эвакуационные пункты, а вместе с ними и задача организации приемки раненых^{1094}.

Весеннее отступление 1915 г. обнажило проблему нехватки вооружения, поэтому Союзы наряду с традиционной для них «краснокрестной» военно-санитарной работой стали активно участвовать в деле снабжения армии военным снаряжением, а также выполнять заказы главного интендантства на поставки одежды и обуви для армии. В конце мая 1915 г. были образованы военно-промышленные комитеты (ВПК), поставившие задачей мобилизовать промышленность для работы на войну.

ВПК были общественными организациями, созданными решением IX съезда Советов представителей промышленности и торговли для мобилизации промышленности на дело снабжения армии. Они были образованы по предложению известных московских промышленников П.П. Рябушинского, С.Н. Третьякова, С.И. Четверикова и др. Центральный военно-промышленный комитет (ЦВПК), созданный в июле 1915 г., возглавил лидер октябристов А.И. Гучков, а его заместителем стал А.И. Коновалов. В него вошли представители Совета торговли и промышленности, Земского и Городского союзов (Г.Е. Львов, М.В. Челноков и др.), городских дум Москвы и Петрограда. Московский ВПК, созданный И июня 1915 г. при Московском биржевом комитете, возглавил П.П. Рябушинский. Он объединил 10 губерний Центральной России^{1095}.

ВПК были легализованы высочайше утвержденным Положением от 27 августа 1915 г. Эти организации наделялись функциями содействия правительственным учреждениям в деле снабжения армии и флота необходимыми предметами снаряжения и довольствия путем планового распределения заказов и сырья, своевременного их выполнения и установления цен. Между тем обозначенный спектр направлений работы казался предпринимателям узким. Они подумывали о превращении ЦВПК в Министерство снабжения, мобилизующего работу промышленности на оборону и распределяющего правительственные заказы. ВПК контактировали с правительственными учреждениями и финансировались государством. По данным М.Ф. Юрия, ВПК получили 17% всех денежных средств, затраченных на производство вооружения и предметов снаряжения в годы войны^{1096}. В масштабах империи система ВПК окончательно сложилась к середине 1916 г.^{1097}

С момента своего основания лидеры ВПК установили контакты с либеральными политиками из ВЗС и ВСГ и начали проявлять оппозиционность правительственному курсу. Г.Е. Львов и М.В. Челноков вошли в созданное при Московском ВПК бюро по распределению заказов, что способствовало координации деятельности общественных организаций. Политический радикализм выражал ЦВПК, большинство лидеров которого — предпринимателей и руководителей оппозиционных организаций — не скрывали неприятия режима^{1098}*. Председатель Московского ВПК П.П. Рябушинский являлся одним из идеологов создания правительства, пользующегося доверием общества, и наделения его всей полнотой власти. ВПК стали органами консолидации буржуазии на платформе Прогрессивного блока^{1099}.

На проходивших в июне 1915 г. съездах Союза городов и уполномоченных губернских земств было решено создать объединенный комитет ВЗС и ВСГ по снабжению армии, а 10 июля 1915 г. возник Главный по снабжению армии комитет (Земгор). В литературе существует ошибочное мнение о якобы слиянии Союзов в Земгор. На деле ВЗС и ВСГ продолжали существовать самостоятельно и ведать санитарным делом и снабжением армии. Земгор был специализированной организацией по снабжению армии, сосредоточившейся на перестройке мелкой и кустарной промышленности и поставках в армию производимых ими военного снаряжения и предметов первой необходимости. Руководители ВЗС и ВСГ Г.Е. Львов и М.В. Челноков стали сопредседателями Земгора, Львов играл там ведущую роль^{1100}.

Инфраструктура Земгора была создана по образу Союзов. Она включала Главный и местные (областные, губернские, уездные и городские) комитеты по снабжению армии. Со временем Земгор превратился в ведомство с большим штатом чиновников и специалистов, с разветвленной сетью органов, тесно взаимодействовавших с государственными учреждениями. Он принимал заказы от военного и морского министерств, распределял их между земствами и городами, следил за их выполнением, передавал изготовленную продукцию и испрашивал у правительства целевые кредиты. Поначалу Земгор поставлял в армию военное снаряжение простейшего типа, а с 1916 г. стал поставлять гранаты, бомбы и артиллерийские снаряды. Он содействовал эвакуации промышленных предприятий и их восстановлению, использовал оборудование эвакуированных предприятий для устройства собственных фабрично-заводских производств. В его ведении находились предприятия по обработке металла, машин и продовольствия. По мнению историка Земгора Г.С. Акимовой, он недостаточно оправдал себя как поставщик Военного министерства, поскольку не обладал достаточной производственной базой и техникой. Занимался Земгор также созданием фортификационных сооружений и строительством дорог в прифронтовой зоне. Поскольку функции Земгора выходили за рамки традиционной общественной деятельности, его следует рассматривать как общественный орган, наделенный государственно-хозяйственными прерогативами. Юридический отдел Земгора характеризовал его как общественную (земскую и городскую) организацию, состоявшую в публично-правовых отношениях с правительством в сфере исполнения казенных заказов^{1101}.

В условиях нараставшего общеполитического кризиса правительство вынуждено было согласиться с созданием Земгора и ВПК. В то же время оно предприняло меры по усилению контроля над экономикой. Однако создание Особых совещаний в августе 1915 г. несколько стеснило деятельность Союзов и ВПК, поскольку большинство правительственных заказов стало проходить через Совещания, минуя общественные организации. Как видно, правительство, с одной стороны, сотрудничало с общественными организациями, работавшими на войну, а с другой — ограничивало масштаб их активности. Сотрудничество выражалось во включении представителей Союзов и Земгора в состав Особых совещаний. Так, в комиссиях Особого совещания по обороне в середине 1916 г. работало 25 представителей Земгора, в Особом совещании по перевозкам — 12, по продовольствию — 18 человек. Противостояние же выражалось в цензурных и иных стеснениях, которым подвергались Земгор и Союзы^{1102}.

Деятельность ВЗС и ВСГ по оказанию помощи раненым и больным воинам будет подробно охарактеризована в следующей главе. Здесь же ограничимся приведением суммарных данных, характеризующих общие итоги деятельности. За 38 месяцев войны расходы ВСГ составили около 2 млрд. руб. За 2,5 года его санитарные поезда перевезли 2,5 млн. больных и раненых^{1103}. Смета Союза городов на второе полугодие 1916 г. на лечение больных и раненых, транспорт и общесанитарные мероприятия составляла 41,5 млн. руб., превосходя сметные ассигнования по трем фронтам, исчислявшиеся в 31 млн. руб. Под флагом Союза городов на фронтах работали 68 врачебно-питательных и санитарно-технических отрядов. На питательных пунктах Союза было накормлено 4,9 млн. раненых и 8,6 млн. беженцев, в 13 санитарных поездах ВСГ было перевезено 340 тыс. раненых^{1104}.

Деятели Союзов объясняли результативность работы организаций высоким потенциалом российской общественности, имевшимся у нее организационным талантом и умением применять его в широких размерах. По мнению главноуполномоченного Союза городов М.В. Челнокова, общественные организации во время войны вполне справились с добровольно взятой на себя трудной задачей^{1105}.

Взаимоотношения Союзов с правительством прошли в своем развитии несколько этапов: от сотрудничества с нотами недоверия до откровенной конфронтации. По мере того, как сфера полномочий ВЗС и ВСГ расширялась, а количество их учреждений множилось, правительство вынуждено было все больше с ними считаться. В то же время росла и настороженность по отношению к организациям цензового общества. Если на первом этапе деятельности союзов отношение к ним правительства было сочувственное, то начиная с весны 1915 г. между ними все чаще стали возникать разногласия. Между тем отношение к Союзам военного командования было несколько иным. Ставка нуждалась в практической работе Союзов, снабжала их разнообразными заказами и поручениями, заступалась за них перед МВД^{1106}.

Критические высказывания в адрес власти были обнародованы союзной общественностью весной — летом 1915 г., в период отступления из Галиции. 5 апреля и 5 июня 1915 г. Союзом городов были созваны совещания городских голов. Совещания обнажили промахи правительства и военного командования в снабжении армии (нехватка снарядов и амуниции), а также в эвакуации раненых и беженцев. Союз городов обвинил правительство в «незаслуженном недоверии», которое он, а также Земский союз встречали в Петрограде при «желании расширить свою деятельность для помощи армии и ограждения страны от заноса заразных болезней». Речь шла о промедлениях, а также отказах в ассигновании Союзам средств для работы на фронте и в тылу^{1107}.

На экономическом совещании, созванном Союзом городов на исходе первого года войны, 11–13 июля 1915 г., нарекания в адрес правительства усилились. В принятой совещанием резолюции впервые было заявлено требование создания правительства из лиц, пользующихся доверием страны. По словам организатора совещания H. И. Астрова, то было «предупреждение и предостережение», тогда как общий тон выступлений, как и резолюция большинства, высказавшаяся за «единение всех сил страны» в работе по защите государства, были еще «чрезвычайно умеренными»^{1108}.

В начале осени 1915 г., после объединения представителей ряда фракций Государственной думы и Государственного совета на платформе либеральных реформ в Прогрессивный блок, тон выступлений руководителей ВСГ и ВЗС стал более настойчивым. Импульс вновь был дан Москвой, где Городская дума приняла 18 августа 1915 г. постановление с требованием формирования «правительства доверия». Этот лозунг был поддержан на сентябрьских съездах Союзов 1915 г. Тем не менее общее настроение съездов в этот период продолжало оставаться мирным. Так, Съезд ВСГ отверг резолюцию меньшинства, требовавшую ответственного министерства, и продолжал призывать к установлению «внутреннего мира» и забвению политической борьбы. Оба Союза приняли на своих съездах решение об избрании делегации к Николаю II, в которую вошли кн. Г.Е. Львов, М.В. Челноков, П.П. Рябушинский и Н.И. Астров. Однако делегация не была принята царем. По словам Астрова, депутация к царю была для цензовой общественности последней попыткой «вернуть и, если можно, закрепить единение царя с народом, к которому в начале войны призывал престол и Москва». Отказ царя выслушать представителей организаций, работавших на армию, произвел, по его словам, на общественность сильное впечатление, еще более отдалив ее от власти, вокруг которой «создавалась угрожающая пустота»^{1109}.

Отказ цензовой общественности в аудиенции в сентябре 1915 г. стал поворотным пунктом в переходе широких общественных кругов к оппозиции власти. На съездах ВЗС и ВСГ, созванных в марте 1916 г., действия правительства критиковались уже в резкой форме. На съезде Союза городов поведение власти признавалось безответственным, не согласующимся «с волей большинства Государственной думы и явно выраженными потребностями… страны». Действия власти были квалифицированы как намеренно возбуждавшие внутреннюю рознь и препятствующие сосредоточению общенародных усилий в доведении войны до победы. Та же риторика отмечалась на съезде Земского союза, где Львов обвинил правительство «в забвении великого дела победы и нравственного долга перед родиной», охарактеризовав истекшее после предыдущего съезда полугодие как «полугодие решительного натиска власти на общественность». На мартовских съездах Союзов 1916 г. выносились постановления об укреплении связей общественных организаций со страной, говорилось о необходимости присоединения к земским и городским силам организованной промышленности, крестьянской деревни, кооперации, рабочего труда и торговли^{1110}.

В то же время в требованиях «земцев» и «горожан» весной 1916 г. наблюдались заметные разночтения. Так, если съезд Союза городов заменил формулу «правительства доверия» на более радикальное требование «ответственного министерства», т. е. правительства, ответственного перед Государственной думой, то ВЗС этой новой формулы не принял и остался на более умеренной платформе правительства доверия. Лозунг министерства доверия был лозунгом кадетов и устраивал октябристов и националистов, не приемлющих парламентской ответственности кабинета^{1111}.

Ввиду роста критических выпадов Союзов в адрес правительства весной 1916 г. перспективы взаимодействия общественных организаций с властью становились все более призрачными. Подтверждением тому могут служить оценки деятельности Союзов, данные высокопоставленными чиновниками центрального аппарата МВД и губернаторами на совещании у министра внутренних дел Б.В. Штюрмера в мае 1916 г. Правительственные чиновники отзывались о Союзах как об организациях небесполезных и терпимых в условиях войны «во имя так или иначе налаженного дела», однако чрезмерно политизированных. Губернаторы говорили, что в Земском союзе «политика… процветает и занимаются ею не меньше, если не больше, нежели делом». Присоединение земских собраний к политическим выступлениям Союза объяснялось влиянием в них «третьего элемента». Наибольшее число приверженцев наблюдалось у Земского союза в Тульской губернии, землевладельцем которой являлся лидер ВЗС кн. Г.Е. Львов, в силу предоставляемых Союзом льгот по воинской повинности и субсидий, а также в Костромской губернии, дворянское собрание которой единогласно присоединилось к резолюции Союза о министерстве доверия. Земский союз раздражал губернаторов и нарочитой позицией его руководства, контактировавшего только с центральными учреждениями МВД. В условиях войны такое положение дел представлялось чиновникам терпимым, однако по ее окончании они предлагали немедленно закрыть ВЗС. Высказанное участниками совещания убеждение, что правительственные органы справились бы с делом, которым занимались Союзы, лучше них, если бы были наделены надлежащим личным составом и кредитами, являлось очередным доказательством недоверия правящей элиты к обществу^{1112}.

Осенью 1916 г. правительство вступило на путь открытого ограничения деятельности общественных организаций, что выразилось в сокращении заказов через ВПК, в попытках препятствовать координации действий Союзов и ВПК по снабжению армии, а также контактам центральных органов этих организаций с их местными отделениями. В ноябре 1916 г. министр внутренних дел А.Д. Протопопов отклонил ходатайство Главного комитета Союза городов о созыве совещания по продовольственным вопросам, намеченного на 5–7 ноября. Отказ был аргументирован соображением несвоевременности совещания ввиду предстоящего обсуждения продовольственного вопроса законодательными учреждениями. Обращение М.В. Челнокова к председателю Совета министров Б.В. Штюрмеру не дало результата^{1113}. 4 декабря 1916 г. решением командующего войсками Московского военного округа И.И. Мрозовского, согласованного с МВД и Военным министерством, Земскому союзу и Московскому областному ВПК было воспрещено созывать съезды и собрания в Москве^{1114}.

Нажим на организации цензовой общественности осуществлялся по прямому указанию Николая II, который высказывал одобрение намерению Совета министров взять съезды Союзов и ВПК под строгий контроль[127]. Земский союз обвинялся в распространении «противогосударственного направления умов», а военно-промышленные комитеты — в связях с рабочими^{1115}.

Все это привело к дальнейшей конфронтации между властью и обществом. Если в марте 1916 г. Союзы обвиняли правительство в безответственности, то в октябре 1916 г. они признавали уже его действия преступными, ведущими к полному параличу власти. Общественность упрекала власть в преступной растрате людских и материальных ресурсов, в беспрерывной смене высших должностных лиц («министерская чехарда»), в постоянном изменении политического курса, в зависимости от «темных и враждебных России влияний»[128].

Ответом правительства на растущую политическую активность Союзов стали очередные санкции. По словам Н.И. Астрова, то были «последние судорожные движения агонизировавшей власти». Запланированный на декабрь 1916 г. съезд Союза городов не был разрешен администрацией, а собравшиеся на частное собрание члены Союза были разогнаны полицией. На заседания Главного комитета ВСГ стали являться представители градоначальства. Заседания местных комитетов ВСГ прерывались чиновниками местных администраций. Союзы были обвинены в расточительстве и создании хозяйственной разрухи. Правительство сократило их представительство в Особых совещаниях и начало принимать меры по сужению их деятельности на фронте и в тылу. Фронтовые комитеты Союзов были взяты под наблюдение разведывательными отделами армии. В январе 1917 г. была арестована рабочая группа Центрального военно-промышленного комитета, руководители которого были убежденными сторонниками революционных действий^{1116}.

Подводя итоги работы Земского союза, покрывшего сетью организаций все фронты и всю «внутреннюю» империю, кн. Г.Е. Львов на собрании уполномоченных губернских земств 9 декабря 1916 г. говорил: «Мы исполняли наш долг; все, что не одолевал сделать старый аппарат государственной власти, делали мы — общественные силы. Но в этом все возрастающем росте горячей общественной работы на мировом пожаре, в этой организованной общественности власть видела и видит не… спасительное явление, а личную себе гибель, гибель старому строю управления… Страна жаждет полного обновления и перемены самого духа власти и приемов управления… В такие роковые минуты нечего искать, на кого возложить ответственность, а надо принимать ее на самих себя». Свое выступление Львов закончил словами: «Оставьте дальнейшие попытки наладить совместную работу с настоящей властью. Они обречены на неуспех… Не предавайтесь иллюзиям. Отвернитесь от призраков». Правительство Львов аттестовал как «злейшего врага России и престола, приведшего… к пропасти»^{1117}. Это был уже полный и окончательный разрыв с властью.

История Союзов времени Первой мировой войны характеризует путь, который прошла российская общественность в своем отношении к власти: от единения с ней в 1914 г., критики отдельных ее промахов и предостережения от ошибок в 1915 г. к борьбе в ответ на попытки устранения общественных сил из сферы публичной жизни в 1916 г. Сотрудничество с властью и противостояние ей были тесно взаимосвязаны: то и другое, как справедливо заметил Н.И. Астров, осуществлялось во имя достижения «главной и покрывающей все цели, ради доведения войны до благополучного конца»^{1118}.

2. Мобилизация под эгидой добровольных обществ

Видную роль в мобилизации российской общественности в период войны играли общества «частной инициативы» — добровольные ассоциации, деятельность которых была нацелена на снабжение армии, помощь пострадавшим от военных действий, подготовку новобранцев, сохранение ресурсов тыла, преодоление кризиса и дороговизны. В мобилизации ресурсов публичной сферы на нужды войны ключевой фигурой являлись профессионалы: ученые, статистики, артисты, торговые служащие и др. Представлявшие их интересы ассоциации консолидировали свои усилия на организации публичной поддержки русской армии и жертв войны.

Деятельным участником подобных мероприятий была театральная интеллигенция, отличавшаяся массовостью, сплоченностью, наличием сильных корпоративных организаций. Под эгидой московской организации театральных артистов — союза «Артисты Москвы — русской армии и жертвам войны» устраивались кружечные сборы «На табак — солдату». Первый сбор был организован в январе 1915 г. Готовился он комитетом союза и тремя комиссиями: фургонной, разделившей Москву на районы, организовавшей сборщиков и фуры; редакционной, составлявшей воззвания к москвичам и контактировавшей с органами печати, концертной, курировавшей культурную работу.

Участники сбора на подводах, оснащенных флагом и трубой (трубили, чтобы привлечь к себе внимание), объезжали районы Москвы. Останавливались у каждого дома, артисты обходили квартиры и торговые помещения. Москвичи жертвовали табак, папиросы, сахар, мыло, деньги. Артисты обещали собственноручно отвезти подарки на фронт, и не было опасений, что что-то потеряется. От сбора было получено 87 тыс. руб. деньгами, 13 тыс. фунтов табака, 4 тыс. коробок спичек, 1,5 тыс. папирос и т. п. В феврале 1915 г. артистический союз Москвы устроил сбор на покупку для солдат белья, обуви и мыла к празднику Пасхи. Эти акции московской театральной общественности с энтузиазмом были встречены на фронте, о чем свидетельствовали многочисленные благодарственные письма солдат, поступавшие в Союз^{1119}.

Устроителями благотворительных акций помощи фронту являлись также общества торговых служащих. В ноябре 1915 г. в рамках «дня торговых служащих», в организации которого участвовали пятнадцать организаций торговых служащих Москвы, собирались средства на нужды армии и жертв войны. Почти все служащие банков и торгово-промышленных фирм перечислили свой однодневный заработок, в крупных фирмах Китай-города было собрано около 20 тыс. руб. Кружечный сбор вместе с поступившими пожертвованиями дал 80 тыс. руб. Они были направлены на нужды солдат на передовой и в фонд обществ помощи жертвам войны^{1120}.

Сбор пожертвований сопровождался культурными мероприятиями, докладами известных общественных деятелей Москвы. Так, своими впечатлениями о посещениях передовых позиций на фронте поделился член ЦК кадетской партии В.А. Маклаков. «Теперь всякий из нас, — говорил Маклаков, — так или иначе участвует в войне. Настанет время, когда страна каждого из нас спросит: “А ты что сделал для войны?” И давать ответ на это придется всем — и власть имеющим, и власть критикующим»^{1121}. Активная просветительская деятельность торговых служащих Москвы и выражавшего их интересы Общества взаимопомощи, насчитывавшего 1,4 тыс. членов, пришлась не по душе московским властям, которые в декабре 1915 г. приняли решение о закрытии этого общества^{1122}.

Определенный вклад в поддержку действующей армии внесли российские общества покровительства животным, устраивавшие сборы пожертвований на противогазы и медикаменты для армейских лошадей и санитарных собак^{1123}. Общества поощрения санитарных собак готовили специальные отряды санитарных собак, которые использовались в действующей армии. Императорское российское пожарное общество устраивало в Петрограде и Петроградской губернии сборы на усиление военно-санитарной работы под названием «Пожарные — солдатам». На собранные средства были образованы три военно-санитарных поезда и открыт ряд лазаретов^{1124}.

Важную роль сыграла российская общественность в деле организации допризывной подготовки новобранцев. Их подготовка осуществлялась в рамках кампании «мобилизации спорта», инициированной правительством и поддержанной Николаем II в ноябре 1915 г. Ресурсы спортивных организаций (а их насчитывалось около шестисот) активно использовались государством. По инициативе главнонаблюдающего за физическим развитием народонаселения Российской империи генерал-майора В.Н. Воейкова на базе существующих спортивных и гимнастических обществ создавались военно-спортивные комитеты. Они были призваны прививать призывникам навыки общефизической подготовки, хождения на лыжах, стрельбы из винтовки военного образца, езды верхом и др. За каждого успешно сдавшего экзамен по курсу обучения призывника государство выплачивало обществам по 20 руб., а за получившего статус инструктора — 50 руб. Лица, прошедшие курс допризывной подготовки, пользовались льготами на военной службе^{1125}.

Помимо материально-организационной поддержки действующей армии, общественностью инициировались акции, нацеленные на экономию ресурсов тыла. Так, деятели союза «Артисты Москвы — русской армии и жертвам войны» в апреле 1916 г. выступили с предложением об учреждении «Лиги бережливости»^{1126}. Общественники опередили правительство, издавшее в октябре 1916 г. постановление об ограничении ввоза в Россию предметов роскоши. В перечне предметов роскоши, наряду с золотыми и серебряными изделиями, драгоценными и полудрагоценными камнями, значились косметика и благовония, перчатки и шелковые материи, бархат, плюш, кружева, белье, готовые платья, дамские шляпки, зонтики, трости и др.^{1127}

Со вступлением в войну общественность столкнулась с таким явлением, как дезорганизация экономической жизни. Важную роль сыграли научные общества, занимавшиеся изучением экономических вопросов. Общество имени А.И. Чупрова для разработки общественных наук при Московском университете с функционировавшим при нем статистическим отделением, используя богатый научный и практический опыт своих членов, подошло к изучению проблемы комплексно, начав с исследования экономических последствий введения «сухого закона». Член Общества А.К. Витт, политехник и экономист, управлявший делами Общества хлопчатобумажных фабрикантов Московского района, исследовал данную проблему на примере ткацкой промышленности Центрального района России. В проведенной Виттом анкете были использованы материалы одиннадцати прядильных фабрик с более чем 50 тыс. рабочими. Результаты исследования были представлены в годичном заседании Чупровского общества 24 февраля 1915 г. Они показали, что хотя на предприятиях прядильно-ткацкой промышленности с началом войны число мужчин сократилось, трезвый образ жизни способствовал повышению производительности труда^{1128}.

С весны 1915 г. Общество имени А.И. Чупрова приступило к изучению проблем, связанных со стремительным ростом цен. Совет Общества обратился с предложением обсудить перспективы изучения этой проблемы к ВСЗ и ВСГ, к исполнительным органам московского губернского и уездного земства, а также к ряду обществ: Московскому обществу сельского хозяйства, Московскому отделению Русского технического общества, Обществу помощи жертвам войны и др. Была составлена предварительная программа действий, включавшая регистрацию явлений, обусловливавших дороговизну, научное их освещение, а также научную экспертизу мер борьбы с ней. Исследование планировалось осуществлять комплексно, с учетом факторов, ее сопровождавших: объемы производства продуктов потребления, условия их транспортных перевозок, состояние торговых и банковских операций, денежного обращения, посевных площадей и др. Вследствие разнообразия проявлений дороговизны в различных районах империи было решено изучать ее повсеместно, уделяя внимание обеим столицам как крупным потребительским центрам. Планировалось привлечь к этому делу специалистов разных областей экономического знания. Организация работ была возложена на президиум в составе председателя А.А. Мануйлова, товарища председателя С.Н. Прокоповича, членов П.П. Маслова и С.В. Сперанского. Под эгидой Общества имени А.И. Чупрова и при участии представителей ряда научных и технических организаций была создана специальная Комиссия по изучению дороговизны^{1129}.

Задачи Общества имени А.И. Чупрова в области борьбы с дороговизной были определены на совещаниях статистиков, проходивших в Москве с 25 по 29 марта 1915 г. По данным Московского охранного отделения, в них приняло участие 150–200 статистиков, представлявших практически все земства империи. В работах совещаний участвовали Н.И. Астров, В.Г. Громан, А.В. Чаянов, А.А. Мануйлов, С.Н. Прокопович, Н.А. Свавицкий и другие видные экономисты и статистики^{1130}.

В ходе московских совещаний Н.И. Астров признал мероприятия городов по борьбе с дороговизной бессистемными и предложил статистикам-чупровцам не только выяснить вопросы, с которыми ВСГ надлежало обратиться к городам, чтобы помочь им выработать конкретные меры по устранению дороговизны. Создаваемые организации по исследованию дороговизны были призваны положить начало постоянной связи земств и городов, которую, как и сами Союзы, планировалось сохранить и после окончания войны. Исследования причин дороговизны и мероприятий по борьбе с ней решено было проводить силами ВЗС, ВСГ и научных обществ. В докладе А.А. Мануйлова была обоснована разработанная при участии чупровцев программа исследований дороговизны. Она была разбита на три блока вопросов, связанных с изучением проявлений дороговизны, ее причин и следствий, практических мер борьбы с ней. Мануйлов отмечал, что, хотя дороговизна представляет исключительный научный интерес, ее крайняя острота отодвигает теоретические вопросы на задний план и требует скорейшего практического рассмотрения^{1131}.

На мартовских совещаниях при Обществе имени А.И. Чупрова обсуждалось также влияние войны на состояние крестьянского хозяйства. Была учреждена комиссия по анкетированию населения о размерах посевных площадей, состоянию скотоводства, объемах урожая по отдельным губерниям и империи в целом. К сбору сведений приглашались земские статистические бюро^{1132}.

Призывы статистиков к консолидации общественности на решение экономических вопросов вызвали раздражение правительства. Начальник Московского охранного отделения доносил в Департамент полиции, что «об истинном идейном основании совещания» позволяли судить речи С.Н. Прокоповича, В.Г. Громана и С.С. Жилкина на прощальном обеде участников 29 марта 1915 г. Они касались необходимости улучшения положения земских тружеников: объединения работ по земской статистике, проектирования общеимперской пенсионной кассы для земцев. Преступный мотив усматривал начальник московской «охранки» и в резолюциях совещаний о необходимости объединения усилий земских статистиков в изучении дороговизны, урожаев, влияния войны на крестьянское хозяйство. Объединяя силы земских служащих, статистики и экономисты, по словам полицейского чиновника, работали на подготовку аграрной революции, способствовали устранению разногласий в земельном вопросе между народниками и марксистами. Действия чупровцев, по мнению правительства, были откровенной демонстрацией «бессилия официальной статистики и мероприятий официальных сфер» и доказательством значимости их оппонентов — Городского и Земского союзов как в вопросах помощи раненым и увечным воинам, так и в сфере разрешения «общественных задач»^{1133}.

Ревность официальных структур к действиям общественников обусловливалась осознанием ими большого значения произведенных последними статистических работ. Статистики из Чупровского общества получили весной 1915 г. общественное признание важности своих исследований, показывавших масштабы кризиса^{1134}. Вопрос о мерах борьбы с дороговизной занял центральное место в работе Особого совещания по продовольствию и его комиссий, причем решался он в направлении, на котором настаивали представители обоих Союзов и ряда научных обществ (организация перевозок по «разрешительному принципу», установление твердых оптовых и розничных цен и такс и т. д.)^{1135}.

В 1916 г. помыслы статистиков-общественников были сосредоточены на идее создания в России единого органа для проведения статистических работ, ввиду подготовки к общеимперской сельскохозяйственной переписи, призванной выяснить общероссийские запасы продуктов питания. Планировалось создание общеимперского органа в составе представителей правительственных, муниципальных учреждений и общественных организаций при непосредственном участии ученых — экономистов и статистиков^{1136}.

Инициативы власти и объединенной в добровольные организации общественности военного времени в целом ряде областей совпадали и дополняли друг друга. Такими сферами были снабжение действующей армии, помощь жертвам войны и членам их семей, подготовка новобранцев, борьба с последствиями экономического кризиса и дороговизной. Наблюдались факты консолидации усилий правительственных чиновников, деятелей земского и городского самоуправления и добровольных обществ. В то же время действия общественников, выходящие за рамки филантропии в сферу политической жизни, властью пресекались.

Война сформировала новые горизонты для развития российской публичной сферы. Она создала институциональные рамки для укрепления личных связей между общественными деятелями, работавшими в ВЗС и ВСГ, в добровольных обществах и в Особых совещаниях по обороне и сельскому хозяйству. Участие в совместной деятельности по мобилизации ресурсов упрочивало горизонтальные связи внутри организаций, помогавших фронту и тылу, порождало взаимодействие между организациями публичной сферы и государственными учреждениями.

Общественные организации воздействовали на ход мобилизационной кампании, дополняя действия государственных структур, а в целом ряде случаев даже предвосхищая их. Служа потребностям войны и решая вопросы государственного значения, они помогали правительственной власти и ожидали признания своих заслуг. Между тем сплотившаяся вокруг власти общественность была не просто пассивным участником мобилизации. Она занимала в ней активную позицию, пристально следила за действиями власти, судила о ее проблемах и неудачах, включилась в критику экономической и оборонной политики, стала высказывать пожелания о либерализации политического строя.

Выход общественников за рамки практических мероприятий в сферу оценки правительственных действий по обеспечению фронта и содержанию тыла пресекался. Таким образом, общество поддерживало власть и в то же время ослабляло ее своим растущим авторитетом и инициативой.

Важнейшее противоречие в развитии российского общества в годы войны состояло в том, что его мобилизация на участие в войне была изначально нацелена на поддержку правительства и проходила под патриотическими лозунгами, но в конечном итоге она обернулась против власти, вылилась в политический кризис 1917 г. Общественные организации и их лидеры эволюционировали от реализации конкретных социальных проектов к требованиям правительства доверия и ответственного министерства.

Большая доля ответственности за радикализацию общества лежала на власти. Пытаясь мобилизовать общественность на решение задач военного времени, правительство не учитывало изменения ее умонастроений, не принимало во внимание ее потребностей. Стремясь к мобилизации при общественном участии, власть продолжала рассматривать общественные организации не как своего союзника в период войны, но как конкурента. Она была готова приостановить даже авторитетное и эффективное с точки зрения текущих задач начинание в случае малейшего подозрения в его нелояльности. Такая политика вела к разочарованию властью в общественной среде и, как следствие, к политизации общественности.

В годы Первой мировой войны перед благотворительным движением встали проблемы организации госпиталей на фронте и в тылу, медицинских складов, подготовки медицинских кадров и переброски их на фронт. Волна беженцев, количество которых по экспертным оценкам составило от 6 до 7 млн. человек[129], стала огромной нагрузкой на население тыловых губерний. Власть не препятствовала филантропическому движению в помощь жертвам войны, тем более что в числе руководителей ведущих благотворительных институций были представители царской семьи, привлекшие к руководству филантропическими комитетами многих высших сановников. За три с половиной года войны помощь раненым и беженцам приняла всенародный характер.

В 1914–1917 гг. помощью раненым фронтовикам, семьям воинов, беженцам занимались как уже существовавшие благотворительные ведомства и общества — Российское общество Красного Креста, Императорское Человеколюбивое общество, так и вновь созданные — ВЗС и ВСГ, о которых шла речь выше, Комитеты по оказанию помощи семьям лиц, призванных на войну (например, великой княгини Елисаветы Федоровны, великой княжны Ольги Николаевны), Комитет великой княжны Татианы Николаевны по оказанию помощи беженцам.

В годы Первой мировой войны напряжение сил народа было столь велико, что наряду с работой, осуществляемой на пожертвования, огромные средства в помощь жертвам войны выделялись из казны^{1137}. Но сами государственные институции могли обратить эти средства в госпитали, детские приюты, бесплатные столовые, мастерские трудовой помощи только с помощью общественных организаций, органов местного управления. Значительная часть деятельности по устройству благотворительных заведений в военное время осуществлялась личным бесплатным трудом общественности — в этом смысле мы относим к сфере благотворительности и те заведения, которые частично финансировались из земского и муниципального бюджетов с известной долей средств, поступивших в местные бюджеты из казны.

1. Благотворительность и высшие сферы

Согласно именному Высочайшему указу императора Николая II от 11 августа 1914 г. «Об образовании Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов»^{1138}, в стране был создан верховный орган для помощи семьям фронтовиков. Его возглавляла императрица Александра Федоровна. Вице-председательницами Верховного совета стали вел. княгиня Елизавета Федоровна и вел. княжна Ольга Николаевна, соответственно возглавившие помощь в Москве и Петрограде.

Совет стал временным органом для координации в начальный период войны работы по «объединению правительственной, общественной и частной деятельности по призрению семей воинов»^{1139}. То, что участие общественных сил и привлечение благотворительных денег признавалось важным, показывал высокий статус лиц, включенных в Совет. Среди них были председатель Совета министров, член Государственного совета И.Л. Горемыкин, а также председатель и два члена Государственного совета (по избранию императрицы), председатель и два члена Государственной думы (по избранию императрицы), министры внутренних дел, финансов, путей сообщения, главноуправляющий землеустройством и земледелием, государственный контролер, секретарь императрицы Александры Федоровны, председатели Алексеевского главного комитета, Романовского комитета и главного управления Российского общества Красного Креста, вице-председатель комитета Попечительства о трудовой помощи, главноуполномоченные Всероссийских Земского и Городского союзов^{1140}.

Первое заседание Совета, на котором председательствовала императрица Александра Федоровна, состоялось 18 августа 1914 г. Первоочередными задачами были признаны установление нормы пособий, выяснение круга лиц, которым надо помогать, включая внебрачные семьи, упорядочение пожертвований на нужды воинов. Было также признано желательным расширить действие закона 25 июля 1912 г. «О призрении низших воинских чинов и их семейств». Как известно, этот закон провозглашал обязанностью государства обеспечение семей воинов, прежде всего вдов и сирот, а также ветеранов, утративших полностью или частично трудоспособность^{1141}.

29 августа 1914 г. был издан указ Правительствующему Сенату «О порядке приведения в действие закона 25 июня 1912 г. в части, касающейся призрения семейств нижних чинов, призванных на действительную военную службу»^{1142}. В нем отмечалось, что наряду с правительственными учреждениями надо привлечь земские и городские органы «к благому делу обеспечения семейств запасных воинских чинов и ратников ополчения». Следовало на местном уровне организовать городские и уездные попечительства с участием представителей губернских и городских управ, предводителей дворянства, гласных городских дум, церковно-приходских попечительств, для учета нуждавшихся и выдачи им пенсий, казенных «пайков» (т. е. денежных пособий) из средств казны^{1143}.

Во исполнение закона в годы войны пособия получили около 10 млн. человек из солдатских семей, при этом ежемесячно отпускалось из казны 40 млн. руб.^{1144} Однако пенсии были небольшими (инвалиду войны при полной утрате трудоспособности 216 руб. в год, вдове от 48 до 84 руб. в год), а в условиях быстрой инфляции покупательная способность денег падала и не обеспечивала даже минимальные жизненные потребности^{1145}.

Верховным советом также был поставлен вопрос о выдаче из казны 1 млн. руб. на пособия семьям и об организации по всей стране сбора пожертвований. Воззвание о сборе пожертвований гласило: «Русские воины, подвизающиеся на поле брани, не должны тревожиться за судьбу оставшихся дома детей и жен своих. Заботу о них возьмут на себя те, кто не призваны на войну» Любой человек мог передать пожертвования через конторы Государственного банка и казначейства в своей местности.

В последующий период заседания Верховного совета проходили ежемесячно. Патронат царской семьи обеспечивал быстрое принятие решений по большинству вопросов. Верховный совет отмечал, что главными благотворительными институциями помощи семьям воинов являются «приходские попечительства, городские и земские учреждения, благотворительные общества и отдельные лица»^{1146}. Деятельность Совета заключалась в объединении этих сил, чтобы «святое дело призрения семей воинов творилось повсюду без промедления, равномерно и справедливо».

Важную роль в деле благотворительности сыграл патронат правящей династии над многими филантропическими акциями и отдельными учреждениями^{1147}. В годы войны члены императорской семьи неутомимо участвовали в филантропии, предоставляя свои дворцы под склады вещей для фронта, финансируя и снаряжая санитарные поезда и передвижные госпитали. В благотворительной деятельности царской семьи в годы Первой мировой войны тон задавала мать-императрица Мария Федоровна, которая руководила Российским обществом Красного Креста (в 1877–1917 гг.) и Ведомством учреждений императрицы Марии (в 1880–1917 гг.).

Под эгидой Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов действовало несколько комитетов, возглавляемых членами императорского дома. Наибольший вес имели Елисаветинский, Ольгинский и Татианинский (Татьянинский) комитеты.

«Комитет великой княгини Елисаветы Федоровны по оказанию помощи семьям призванных» начал свои действия сразу после издания «Положения 11 августа 1914 г.» За первый год войны — с 11 августа 1914 г. по 11 августа 1915 г. — Комитету поступили частные пожертвования на сумму 376,2 тыс. руб. Наряду с пожертвованиями, бюджет Комитета был сформирован из субсидий от государственных фондов — в частности, 1522 тыс. руб. от Верховного совета по призрению лиц, призванных на войну; 623 тыс. руб. от московского интендантского управления в счет работы за пошив белья для армии^{1148}.

Из бюджета Комитета, составившего в первый год действий 3,2 млн. руб., около трети (1,1 млн. руб.) было передано местным комитетам для помощи семействам призванных на фронт и ратников ополчения в провинции, столько же потрачено в Москве и губернии — основном районе действий Елисаветинского комитета, в том числе 840 тыс. руб. на создание швейных мастерских, 165 тыс. руб. на наем дешевых квартир и квартирные пособия, 50 тыс. руб. на приюты и ясли для детей, 7 тыс. руб. на дешевые и бесплатные столовые^{1149}. Но эти траты предназначались не только для московских уроженцев — Москва была ключевым перевалочным и распределительным пунктом для раненых и беженцев, прибывавших в первопрестольную столицу со всей страны.

Поскольку до войны Комитет осуществлял заботу о детях, то прежде всего под его эгидой был создан разборный пункт для бездомных детей (полусирот без матери, чьи отцы ушли на войну). На разборном пункте, находившемся в Москве, в Спасоглинищевском переулке, с детьми занимались сестры из Марфо-Мариинской обители сестер милосердия. Уже в августе 1914 г. в Москве было открыто два Марфинских приюта для детей из семей вдовцов — на 300 человек (в возрасте от 2 до 13 лет) в Останкине под патронатом Богоявленского монастыря и на 50 человек младенцев (в возрасте от 6 недель до 2 лет) на Ордынке, в доме, предоставленном благотворительницей, женой купца Т.С. Ижболдиной^{1150}. Позже было открыто еще несколько приютов.

Важнейшим направлением стало обеспечение заработком жен воинов. Швейные работы раздавались на дом, а также шли в устроенных мастерских. Одна из мастерских была организована в доме московского генерал-губернатора на Тверской, и там же был ясельный приют, где матери могли оставить детей, пока работали. Комитет получил заказ на 4 млн. штук белья от Московского склада Красного Креста и окружного интендантского управления. За пять месяцев, с августа по декабрь 1914 г., Елисаветинскому комитету удалось обеспечить работой 3338 женщин, сшивших более 1,1 млн. штук белья^{1151}. 90% швей работали на дому и 10% в мастерских; им было выплачено в виде заработной платы 81,5 тыс. руб., в среднем 24 руб. 40 коп. каждой (что равнялось казенному продовольственному пособию, составлявшему 4 руб. в мес).

В адрес Комитета поступал большой объем частных пожертвований. Среди жертвователей, передавших деньги Елисаветинскому комитету в августе 1914 г., были московские предприниматели: В.А. Морозова (15 тыс. руб.), М.Н. Бардыгин (25 тыс. руб.), Сергей Т. Морозов (10 тыс. руб.). К маю 1915 г. в местные кассы комитета поступили пожертвования на помощь семьям запасных — 2,8 млн. руб., на помощь увечным и их семьям — 80 тыс. руб., без указания назначения — 853 тыс. руб., на детские приюты — 136 тыс. руб., на содержание дешевого жилья — 151 тыс. руб.^{1152}

В ноябре 1915 г. под патронатом вел. кн. Елисаветы Федоровны был создан также «Комитет по снабжению искусственными конечностями, протезами и механическими приспособлениями увечных воинов и неимущих людей»^{1153}. В Комитет вошли представители Российского общества Красного Креста, московского дворянства и биржевого купечества, епархиального начальства, московского муниципального и земского управления.

В Петрограде с 20 августа 1914 г. действовал Особый Петроградский Комитет вел. княжны Ольги Николаевны по оказанию помощи семьям лиц, призванных на войну. Он работал в тесном контакте с городскими и земскими попечительствами о бедных, создавая как новые заведения, так и поддерживая уже существовавшие. Главное место в его деятельности с самого начала заняла трудовая помощь — обеспечение швейным трудом жен призванных в армию воинов. Поскольку интендантство, Красный Крест и Военное ведомство нуждались в большом объеме белья, то Комитетом был создан Центральный склад-мастерская для распределения и приема работ по шитью^{1154}. Работу получали 3,5 тыс. женщин, большинство из которых оставляли заявления о желании получить работу в участковых попечительствах о бедных. Комитету был дан заказ от Интендантства на пошив 1 млн. штук белья. За пошив пары белья (рубашки и кальсон) швеи получали по 23,5 коп. Под эгидой центрального склада были организованы мастерские в Ораниенбауме, Петергофе, Шлиссельбурге, Ямбурге, Нарве. Комитетом было получено и передано в мастерские 180 швейных машин, ранее полученных в качестве дара от Российского общества Красного Креста и компании «Зингер».

В январе 1915 г. Комитетом был открыт также Трудовой дом в Петрограде с раздаточным отделом и швейными машинами. Заведение было открыто в районе между Лиговским проспектом и Обводным каналом, заселенном бедным населением, зачастую не имевшем других средств к пропитанию, кроме казенного пособия. Наряду со швейной была открыта картонажная мастерская после получения от Военного ведомства заказа на изготовление 2 млн. пачек для патронов. При Трудовом доме, где 24 комнаты были отведены под мастерские, были устроены ясли и детский сад для детей от года до 10 лет, чтобы женщины могли бесплатно оставить детей на время работы. Работала и дешевая столовая, где кормились женщины и дети.

Для слабых и рахитичных детей из семей воинов под эгидой Комитета Ольги Николаевны был создан санаторий в Териоках, куда были взяты из семей дети-инвалиды. Здесь 45 детей получали лечение и усиленное питание. Это позволяло их матерям отправляться на заработки. Помещение для санатория было бесплатно предоставлено благотворителем А.П. Гронмейером. В сотрудничестве с Воскресенско-Покровской пустынью (монастырем в 180 км от Петрограда) Комитет устроил приют для детей из семей, где отцы, ушедшие на фронт, воспитывали детей без матерей. Был создан детский сад на 25–30 детей в Петрограде, детям фронтовиков были предоставлены места в других детских учреждениях: 100 вакансий в яслях Плотниковой, 15 мест в Царскосельском приюте княгини А.А. Голицыной, 10 мест — в детском саду Общества доставления дешевых квартир^{1155}.

Комитет снабжал беднейшие семьи одеждой и обувью, в том числе со склада в Царском Селе. Вещи приобретались на пожертвования от частных лиц. Использованы были и средства от церковного сбора в церквах Петрограда в пользу Комитета (примерно 1–1,2 тыс. руб. в месяц). Зимой помогали также дровами. Капиталы Комитета Ольги Николаевны в значительной степени складывались из пожертвований. В частности, в 1915 г. императрицей Александрой Федоровной было передано 133 тыс. руб., 300 пудов чая, 540 пудов табака от российского консульства в Рущуке^{1156}. За август 1914 — сентябрь 1915 г. Ольгинским комитетом было рассмотрено более 30 тыс. прошений, оказана помощь 13 709 семействам в Петрограде на сумму около 2 млн. руб. деньгами и одеждой. Работа была предоставлена 19,5 тыс. женщин^{1157}.

Под председательством великой княгини Марии Павловны действовал Комитет по снабжению одеждой нижних чинов, увольняемых из всех лечебных заведений Империи. Комитетом заготавливалась теплая и меховая одежда, обувь, теплое белье. Комитет сотрудничал с Земским и Городским Союзами по вопросам изготовления одежды и связи с поставщиками^{1158}. Петроградский склад, расположенный во Владимирском дворце на Дворцовой набережной (сейчас Петербургский Дом ученых) за лето 1915 г. заключил договоры на поставку 45 тыс. полушубков и 20 тыс. длинных шуб, 60 тыс. пар валенок, 60 тыс. пар кожаных сапог и 50 тыс. пар галош, 10 тыс. меховых шапок и 30 тыс. папах, 30 тыс. комплектов нижнего шерстяного нательного белья, 25 тыс. пар шерстяных перчаток^{1159}. На приеме и сортировке вещей на складе работали в качестве волонтеров представительницы многих аристократических семейств: княжна Т.А. Гагарина, О.А. Рейтерн, С.П. Дурново, М.Л. Львова и др.^{1160}

Под эгидой Романовского комитета по оказанию помощи детям воинов в январе 1916 г. состояло в городах 63 приюта, где призревалось 4402 ребенка, и в сельской местности — 380 на 13 322 детей. Романовский комитет финансировал не только подведомственные детские приюты, но также приюты других организации. Например, в 1916 г. в помощь детским приютам, преимущественно сельским, где в основном призревались дети лиц, находившихся на фронте, были переданы следующие суммы: земским — 363,4 тыс. руб., Ведомства учреждений Императрицы Марии — 469,7 тыс. руб., Ведомства православного исповедания — 285,8 тыс. руб., Попечительства о трудовой помощи — 187,3 тыс. руб., частным заведениям — 998,9 тыс. руб., всего 2 724 255 руб. Бюджет Романовского комитета складывался на 80% из казенной субсидии и на 20% из благотворительных пожертвований, в числе которых был церковный кружечный сбор «В помощь сиротам» во всех храмах Империи (80 тыс. руб. ежегодно)^{1161}. Многие приюты Романовского комитета имели в программах ремесленное обучение, чтобы дети-сироты, потерявшие отцов, в дальнейшем могли прожить своим трудом.

Особое место среди благотворительных институтов, находившихся под патронатом лиц императорской семьи, занимал Комитет Великой Княжны Татианы Николаевны по оказанию временной помощи пострадавшим от военных действий. Комитет начал действовать 14 сентября 1914 г. и сосредоточился на помощи беженцам. Он стал координирующим органом в первый год войны до издания закона 30 августа 1915 г. «Об обеспечении нужд беженцев», по которому было создано Особое совещание по устройству беженцев. Но и после устройства Особого совещания Татианинский комитет сохранил ведущую роль в деле помощи беженцам^{1162}.

Важной работой комитета стал розыск потерявших друг друга родственников, для чего было создано Центральное всероссийское бюро по регистрации беженцев^{1163}. В 1916 г. местные отделения Комитета, зачастую возглавляемые губернаторами, составили и опубликовали списки беженцев, находившихся на подведомственных территориях. Основной целью регистрации было стремление местной власти определить половозрастной состав беженцев, их трудоспособность, распределение в городах и селениях — чтобы максимально трудоустроить пострадавших, а нетрудоспособным (детям, старикам, инвалидам) предоставить общественное призрение. Под эгидой Комитета находилась разветвленная сеть учреждений: губернские отделения, городские и уездные комитеты, национальные комитеты (наиболее часто — латышский, литовский, польский, еврейский, представлявшие собой основные этнические группы, проживавшие в Западных фронтовых губерниях).

Татианинский комитет пользовался казенной субсидией (в 1915 г. получено 425 тыс. руб.), а также пожертвованиями. Всего за октябрь 1914 — март 1917 г. поступило пожертвований на сумму около 11,8 млн. руб., в том числе вещами на 1 млн. руб. С добавлением казенной субсидии расходы Комитета с 19 сентября 1914 г. по 1 апреля 1917 г. исчислялись в 76 млн. руб., из которых было направлено беженцам всех национальностей и вероисповеданий 49,4 млн. руб., а кроме того целевым назначением национальным беженским организациям: полякам — 12,3 млн. руб., литовцам — 3,4 млн. руб., армянам — 3,2 млн. руб., латышам — 2,1 млн. руб., русским — 2,1 млн. руб., галичанам -1,7 млн. руб., евреям — 1,6 млн. руб., грузинам 173 тыс. руб., мусульманам — 5,2 тыс. руб.^{1164} Средства направлялись на устройство общежитий, столовых для беженцев и выдачу денежных пособий. Татианинским комитетом в 1915–1916 гг. было открыто несколько сот детских приютов, общежитий, столовых. Например, в Царском Селе при участии вел. кн. Татьяны Николаевны в мае 1916 г. был открыт санаторий на 50 детей беженцев^{1165}.

Наиболее ярким примером соединения «монаршей» и народной благотворительности стала деятельность Российского общества Красного Креста (далее РОКК), руководимого вдовствующей императрицей Марией Федоровной^{1166}. Красный Крест первоначально был создан как организация общественной помощи населению во время войн. Сестры милосердия Российского Красного Креста в мирное время постоянно работали в больницах и амбулаториях, а в чрезвычайных ситуациях вливались в состав «летучих» отрядов.

К 1914 г. в рядах РОКК насчитывалось 39 тыс. членов. К началу войны общество ведало 888 учреждениями, в том числе 109 общинами сестер милосердия, 84 больницами, 120 амбулаториями, 10 аптеками, 5 санаториями, а также приютами для увечных воинов, домами призрения для взрослых и детей^{1167}. Наличие серьезной материальной базы и квалифицированных медицинских кадров позволило РОКК сыграть выдающуюся роль в развертывании помощи воинам и беженцам.

5 августа 1914 г. Николаем II было утверждено «Временное положение об эвакуации раненых и больных», а 12 августа вышел приказ по Военному министерству за подписью министра В.А. Сухомлинова. В приказе было отмечено, что «участие общества Красного Креста, общественной и частной благотворительности в эвакуации раненых и больных, в соответствии с указаниями военного начальства, может выразиться в следующих видах: 1) в помощи разного рода эвакуационным учреждениям военного ведомства бельем, одеждою, перевязочным материалом, пищевыми припасами и проч.; 2) в формировании и оборудовании перевозочных средств; 3) в устройстве по пути следования эвакуируемых питательных и ночлежных пунктов; 4) в организации доставки эвакуированных раненых и больных с окружных эвакуационных пунктов в избранные ими места жительства; в устройстве лечебных мест и заведений; в призрении и попечении об эвакуированных раненых и больных на местах»^{1168}.

На фронте и в тыловых медицинских учреждениях трудились врачи и сестры 109 общин сестер милосердия РОКК^{1169}. Под знаменем Красного Креста действовали санитарные поезда, передвижные госпитали, бесплатные столовые. Красному Кресту по настоянию Марии Федоровны был предоставлен льготный тариф для железнодорожных перевозок. В госпиталях РОКК трудились лучшие российские врачи, применявшие новаторские методы помощи раненым бойцам, например, выдающийся хирург H. H. Бурденко, который поставил вопрос о сортировке раненых по тяжести ранения, оказанию первейшей помощи на передовых перевязочных пунктах и быстрой их доставке в полевые лечебные учреждения РОКК. Сестрами милосердия после окончания специальных курсов стали императрица Александра Федоровна и ее дочери Ольга и Татьяна, которые ухаживали за ранеными в Царскосельском лазарете Красного Креста^{1170}.

Практически все эти заведения — стационарные и подвижные — являлись плодом филантропической активности граждан в помощь фронту. Императрица Мария Федоровна на личные средства с добавлением взносов представителей петербургской аристократии финансировала два военно-санитарных поезда. Передовые отряды — так назывались санитарно-питательные добровольные подразделения — были снаряжены на деньги частных лиц, в том числе владельцев гастрономов в обеих столицах С.П. и В.С. Елисеевых, Е.М. Терещенко, графини Н.В. Толстой, графини Е.А. Воронцовой-Дашковой. Ряд персональных и коллективных пожертвований был использован на создание автомобильно-санитарных транспортов, которые отправлялись на фронт из крупных городов, укомплектованные врачами, сестрами милосердия, грузом одежды и медикаментов для воинов, полевыми кухнями и банями. Автомобильные отряды носили имена жертвователей: Московского Румянцевского музея, Русского учительства, Балтийского клуба автомобилистов, Духовно-учебных заведений во имя преподобного Серафима Саровского и др.^{1171}

К 1917 г. в ведении РОКК находился огромный комплекс военно-санитарных заведений, обладавший разветвленной инфраструктурой. В значительной степени он был создан по общественной инициативе и за счет благотворительных пожертвований. В составе РОКК имелось 65 госпиталей, 55 этапных лазаретов, 94 подвижных лазарета, 59 санитарных поездов, 17 плавучих госпиталей, 47 полевых складов, 150 передовых отрядов, 97 санитарных транспортов, 11 санитарно-автомобильных колонн, 23 перевязочно-питательных и питательных поездов, 7 хирургических и 11 рентгеновских отрядов, 47 перевязочно-питательных отрядов, 85 питательных пунктов и 29 чайных пунктов, 40 психиатрических пунктов, 19 бань, 4 гаража и авторемонтных мастерские, а также 195 дезинфекционных и эпидемиологических учреждений^{1172}. В стационарных учреждениях РОКК на фронте в 1914–1915 гг. находилось на излечении 779 832 человека, включая 20 170 военнопленных^{1173}.

2. Деятельность Земского союза и Союза городов

Как отмечалось в предыдущей главе, ВЗС и ВСГ явили собой впечатляющий пример всенародной помощи жертвам войны. В данном параграфе подробнее остановимся на их филантропической деятельности.

В докладе кн. Г.Е. Львова на имя императрицы Марии Федоровны 30 ноября 1914 г. отмечалось, что земский союз «был принят под флаг Российского общества Красного Креста, где он неизменно встречает самое внимательное отношение к своим нуждам и ценное содействие во всех начинаниях».

За первые 4 месяца войны ВЗС были открыты госпитали на 125 тыс. коек во внутренних районах страны и до 35 тыс. коек в районе действующей армии, оборудовано 40 санитарных поездов, по пути следования этих поездов организованы 40 питательных пунктов (чтобы «раненые во время их перевозок были своевременно накормлены»), заказаны недостающие хирургические инструменты и медикаменты в Англии, Америке и Японии. Кроме того, ВЗС взялся выполнить заказ интендантства на пошив 7 млн. комплектов белья для нужд армии. Для этого были организованы мастерские, в которых нашли работу 12 тыс. женщин^{1174}.

К апрелю 1915 г. число санитарных поездов возросло до 50, а врачебно-питательных отрядов — до 19. Для быстрого развертывания и последующего обеспечения госпиталей были устроены склады белья, теплых вещей, кроватей, медицинского оборудования и проч. Только за первые полгода войны московские склады запасли вещей на 26,1 млн. руб. и отпустили на 20,2 млн. руб., в том числе белья и теплых вещей на 13 млн. руб., марли и перевязочных средств на 5,8 млн. руб., медикаментов на 1 млн. руб. На улице Поварской перед воротами склада «ежечасно и ежедневно стояли вереницы подвод, с одной стороны, вливающих в недра его эти сотни тысяч и миллионы штук различного белья, а с другой — обозы отъезжающих от склада подвод с готовыми в дорогу и запакованными в короба кипами этого белья для госпиталей». К апрелю 1915 г. под эгидой Земского союза было изготовлено по заказам интендантства 17,4 млн. штук вещей^{1175}.

Деятельность Земского союза в деле помощи на театре войны заключалась в организации передовых врачебно-питательных отрядов, санитарных поездов, этапных пунктов, врачебно-питательных пунктов и бань. Кормить и лечить приходилось не только войска, но и местных жителей, чтобы не вызвать эпидемий. Здесь сообща действовали ВСГ и ВЗС. Ими были организованы отряды помощи местным жителям в прифронтовой зоне: отряд имени Государственной думы во главе с И.П. Демидовым и отряд ВСГ во главе с кн. П.Д. Долгоруковым^{1176}. Помощь концентрировалась в двух направлениях: во-первых, производились прививки населения и солдат от эпидемических заболеваний, во-вторых, оказывалась помощь едой и одеждой самым бедным семьям из местных жителей.

Земский союз развернул сеть так называемых «этапных пунктов» на пути основных маршрутов колонн призванных в действующую армию. Обратно по этим же маршрутам вглубь России шел поток пленных. Исходя из требований санитарии и гуманности этапные пункты представляли собой помещения, где могли отдохнуть, получить медицинскую помощь, поесть и переночевать двигавшиеся пешком солдаты и военнопленные. Этапные пункты финансировались военным ведомством, которое поставляло туда и кашеваров. Но организация, надзор за потоком солдат, качеством пищи были возложены на Земский союз. На многих этапных пунктах были устроены бани и прачечные. Главной целью этапных пунктов было выявление и изоляция заразных больных, чтобы они не переносили инфекцию во внутренние районы и в действующую армию. Зимой 1914–1915 гг. только на Юго-западном фронте действовало 6 передовых врачебно-питательных отрядов и 21 этапный пункт Земского союза^{1177}.

С весны 1915 г. врачебно-питательные отряды стали направляться во фронтовые районы не только из столиц, но и из провинции. Их формировали и снаряжали местные организации Земского союза. В «летучих банях» солдаты, проходившие до фронта сотни километров, зачастую сутками сидевшие в затопленных водой окопах, могли согреться, помыться, получить чистое новое белье. Это поднимало боевой дух в войсках и создавало заслон для заразных болезней. Один из начальников пехотной дивизии писал в благодарственном письме, что мытье солдат является одной из насущных задач, и «помощь, оказываемая войскам во все время войны Всероссийским Земским союзом незаменима»^{1178}.

Важной миссией был также сбор и доставка подарков в действующую армию. В феврале 1915 г. последовало воззвание кн. Г.Е. Львова «Поможем солдатам встретить Пасху». Оно вызвало поток пожертвований деньгами и вещами. В результате на фронт из Москвы от ВЗС был отправлен поезд из 20 товарных вагонов. Кроме пасхальных подарков (22 тыс. кисетов с иконками, 16,5 тыс. пасхальных яиц и др.) поезд доставил на фронт 34 тыс. шт. рубашек, 32,4 тыс. шт. кальсон, 20 тыс. портянок и носков, 5,5 тыс. полотенец, 1,1 тонны мыла, 417 тыс. папирос, 2 тонны колбасы и ветчины, 200 мешков сухофруктов и т. д.

С 1 августа 1914 по 1 июня 1915 г. Земскому союзу поступило пожертвований от населения 370,9 тыс. руб.^{1179} Это была небольшая доля в оборотах ВЗС, роль союза выразилась в большей степени в мобилизации огромной армии добровольцев, которые в тылу разворачивали лазареты, собирали подарки, организовали мастерские, а с лета 1915 г. начали помощь беженцам, прибывавшим в огромном количестве во внутренние губернии. Земства занимались и помощью семьям крестьян, ушедших на войну, беднейшим и безлошадным семействам помогали засевать поля^{1180}. Для вернувшихся из армии инвалидов земство развертывало мастерские, например резьбы по дереву, для увечных воинов, чтобы инвалиды могли работать на мебельных предприятиях.

Жесткая реальность войны побуждала Земский союз расширять свои функции. В речи на собрании уполномоченных губернских земств 12 марта 1915 г. кн. Г.Е. Львов подчеркивал: «Вспомните наше первое заседание 30 июля [1914 г.]. Мы предполагали помочь нашим посильным трудом и средствами делу эвакуации больных и раненых воинов. Мы не должны были нести никаких самостоятельных задач, а лишь ставили себе целью помочь делу, которое является функцией правительственной власти. Вспомните данные нам тогда объяснения по поводу плана эвакуации, разработанного за последние 10 лет после японской войны и очертившего границы нашей работы. 40 военных госпиталей должны были удовлетворить всю потребность; земство же должно было только помочь при перевозке раненых и открыть дополнительные лазареты. Известная вам линия, отделяющая сферу деятельности в районе действующей армии, от внутренней части империи, должна была быть демаркационной линией, за которую, кроме военного ведомства и Красного Креста, никто не должен был иметь доступа. Но сразу же, с первых дней войны, стало ясно, что эти границы слишком узки»^{1181}.

Аналогичную эволюцию за годы войны пережил и Всероссийский союз городов (ВСГ). Предполагалось, что ВСГ будет заниматься исключительно помощью доставляемым с фронта в тыловые губернии раненым. Но уже с первых месяцев стало очевидно, что «разруха, внесенная войной, поставила Союз перед необходимостью приложить свою энергию к смягчению ее последствий в жизни городов»^{1182}. ВСГ пришлось устраивать беженцев, бороться с продовольственными затруднениями, дороговизной, расстройством транспорта, угрозой эпидемий, а позже заняться снабжением и снаряжением армии. Под эгидой ВСГ в эти годы трудилось 65 тыс. человек, занимавшихся каждодневной рутинной работой помощи населению^{1183}.

Деятельность ВСГ шла в нескольких направлениях. Так, одним из первых начал свою деятельность Отдел пожертвований. Первым крупным пожертвованием, поступившим 21 августа 1914 г., московский предприниматель Сергей Т. Морозов передал 200 тыс. руб. «на общегородскую организацию в связи с нуждами военного времени» (всего в течение войны Морозов пожертвовал 500 тыс. руб.) городскому общественному управлению через Московскую губернскую земскую управу^{1184}.

Продовольственный отдел занимался закупкой продовольствия, заготовкой дров для фронтовых и тыловых учреждений. Отдел по заготовке материалов и белья занимался «Складом белья и теплых вещей», открытым в Москве в начале сентября 1914 г. и снабжавшим госпитали, благотворительные учреждения (детские приюты, общежития семей раненых и беженцев). Если в первый год действий оборот склада составлял 100 тыс. руб. в год, то уже через два года, в 1916 г., он стал огромной разветвленной организацией с девятью складскими помещениями в Москве, кожевенным заводом, швейными мастерскими. На склады поступали свежеизготовленные и пожертвованные вещи, которые далее распределялись солдатам на фронт, семьям призванных на войну, беженцам, нуждавшимся местным жителям.

Только в Москве было организовано две огромные швейные мастерские, на которых (дома и в специальных помещениях) работало 4 тыс. женщин, изготовлявших 800 тыс. комплектов белья в год. Общий оборот заготовки и снабжения бельем и вещами составил за три военных года 132 млн. руб.^{1185}

Отдел питательных пунктов был организован после состоявшегося 8–9 сентября 1914 г. съезда городских голов. Его главной целью было питание раненых, перевозимых с фронта в тыловые госпитали в поездах, не имевших кухонь. Уже к концу 1914 г. на станциях, где проходили поезда с фронта, было организовано 100 питательных пунктов. В 1915 г. деятельность по «пропитанию жертв войны» пришлось расширить^{1186}. В течение второй половины 1915 г. было выдано 8,8 млн. порций. Но с 1916 г. деятельность питательных пунктов стала угасать из-за снижения потока перемещавшихся по железным дорогам, а главное, из-за продовольственного дефицита и роста дороговизны на продукты питания.

С сентября 1914 г. ВСГ занимался оборудованием собственных санитарных поездов, которые являлись «госпиталями на колесах». К февралю 1915 г. имелось 5 тыловых и 4 полевых санитарных поезда, на оборудование которых Союз городов потратил 225 тыс. руб.^{1187} Стоимость переоборудования поезда под санитарный обходилась в среднем в 22–27 тыс. руб., без стоимости медикаментов, белья и хозяйственных принадлежностей. В поездах часть вагонов была отведена под операционную, столовую с кухней и складом еды, бельевой склад, палаты для тяжелораненых с особыми кроватями. Если во время русско-японской войны комплект санитарного поезда был рассчитан на одновременный прием 400 раненых, но фактически, после тяжелых боев поезда забирали до 900 человек (конечно, при нарушении санитарных норм размещения раненых), то в новых конструкциях поездов за счет устройства трех ярусов коек вместо двух и большего количества вагонов можно было разместить до 750 раненых. В ходе боев санитарные поезда делали по 9 рейсов в месяц, перевозя раненых в городские госпитали.

Под эгидой ВСГ была проведена перестройка муниципальных лечебных и благотворительных заведений. Так, в Солдатёнковской больнице в Москве (ныне Боткинской), построенной за три с половиной года до войны, в декабре 1910 г. на пожертвование (2,8 млн. руб.) известного предпринимателя и мецената К.Т. Солдатёнкова, 150 штатных коек (из 505) было отдано тяжелораненым. В хирургическом корпусе в палаты на 8 коек стали ставить по 10 и по 12 кроватей. Врачи отмечали, что применяемые на фронте виды огнестрельного оружия делали ранения тяжелыми для излечения из-за разрывов и размозжения тканей, широких очагов инфекции^{1188}. Излечение раненных разрывными пулями и осколками артиллерийских снарядов требовало специальных хирургических приемов, инструментов, новейших медикаментов и средств реабилитации.

На нужды военного времени было переориентировано еще одно крупнейшее благотворительное заведение Москвы — шестиэтажный Ермаковский ночлежный дом на Каланчёвке. Это заведение, введенное в строй в 1909 г., было построено с учетом европейского опыта подобных учреждений и стоило (вместе с покупкой земли) 450 тыс. руб. Руководство ночлежным домом по решению Городской думы осуществляло Попечительство о бедных Хитрова рынка, возглавляемое графиней В.Н. Бобринской, — видной общественной деятельницей и журналисткой^{1189}.

На пяти верхних этажах размещалось по шесть палат на этаже — каждая на 50 человек, площадью около 80 кв. метров и высотой потолков 3,6 метра, с электрическим освещением. Палаты шли по одной стороне широкого коридора, а по другой находились умывальни, раздевалки со специальными шкафами для сушки одежды, а также ватерклозеты с автоматическим сливом чуть ли не первые такого типа в общественных заведениях России^{1190}. Во время войны в помещениях Ермаковского ночлежного дома находился центральный распределительный госпиталь. Сюда привозили с вокзала раненых фронтовиков — а число их, прошедших через московские учреждения, за три года составило 1,2 млн. человек; проводили медицинский осмотр, оперировали в случае острой необходимости и затем отправляли в другие московские лечебницы.

Помощь семьям воинов и беженцам на местах в Москве, Петрограде и ряде других городов с развитым самоуправлением легла на участковые попечительства о бедных. В Москве 29 попечительств, в предшествующие 20 лет помогавшие бедным в своем районе, уже после объявления мобилизации в июле 1914 г. решили скоординировать свою деятельность в масштабах города. Для этого была избрана комиссия для объединения деятельности городских попечительств и городской управы по оказанию помощи семьям призванных на фронт. В комиссию вошли члены попечительств — супруга городского головы Ю.М. Астрова, профессор-историк С.В. Бахрушин, предприниматели П.А. Бурышкин и Н.Н. Шустов, С.М. Вакуров, юрист, деятель кадетской партии Г.А. Мейнгард, П.А. Рождественский и член Управы В.Е. Григорьев^{1191}. При городской управе было образовано Центральное бюро по оказанию помощи лицам, пострадавшим от войны.

В вопросе выдачи ежемесячных пособий (пайка) семьям призванных на фронт, городское управление Москвы стало действовать незамедлительно, не дожидаясь отпуска сумм из казны. Пособия выдавались в размере 5 руб. в месяц на взрослого члена семьи и 3 руб. на ребенка моложе 5 лет. Размер муниципальных пособий был выше, чем определенный казной (соответственно 3 руб. 60 коп. и 1 руб. 80 к.)^{1192}. Более гибкой, чем казенная, была и система охваченных пособием — городское управление приняло решение платить пособия тем, кто до войны был на иждивении фронтовиков, например племянникам, а также гражданским семьям лиц, призванных на военную службу.

Серьезное внимание муниципальные деятели уделяли заботе о детях мобилизованных в армию. Особенно остро стояла проблема, когда отцы, ушедшие на войну, были вдовцами или жены их были серьезно больны. Для призрения таких детей были устроены приюты во всех частях города. Каждый приют был под патронатом частного благотворителя, который брал на себя обязательство целиком содержать детей на все время войны. В течение первых двух месяцев войны в городе были учтены все дети, оставшиеся без родителей, и распределены по муниципальным учреждениям.

Встала также задача устройства яслей для грудных детей и дневных детских садов для детей, живущих при матерях, чтобы те могли найти себе заработок. Почти во всех 29 попечительствах были созданы детские столовые (или расширены ранее существовавшие) и организована выдача молока детям. К устройству столовых подключились благотворительные организации и частные лица: Императорское Человеколюбивое общество организовало детские столовые при Мещанском попечительстве (выдавалось до 100 обедов в день) и при одном из Хамовнических попечительств (25 обедов). Две другие столовые в Хамовниках были устроены руководством Усачевско-Чернявского училища (на 100 детей) и попечителем детского сада имени Кельиной, литературоведом и переводчиком В.Ф. Кельиным (на 50 детей). Многие семьи москвичей выразили желание взять к себе детей фронтовиков на время войны отдачей детей на временное воспитание тоже занимались попечительства под контролем городской управы.

После ухода мужчин на фронт для их семей встал вопрос жилья, которое женщинам с детьми нанимать было не на что. В некоторых попечительствах были устроены дешевые и бесплатные квартиры в помещениях, предоставленных домовладельцами в виде благотворительной помощи, например на Пресне, где таким образом были размещены 15 семей. Из-за трудности вопроса, в конце концов, попечительства решили заменять предоставление квартир выдачей квартирных денег, чтобы нуждавшиеся сами искали жилье, а не занимали муниципальные учреждения (куда временно были поселены), необходимые для приема раненых. Квартирная комиссия при Центральном бюро по оказанию помощи лицам, пострадавшим от войны, сочла неудачным решение создавать в попечительствах общежития для семей, полагая, что «жизнь в учреждениях деморализует семью, лишает ее свободы и самым пагубным образом отражается на психике, создавая привычку жить под попечением и на счет благотворителей»^{1193}.

Семьи призванных на фронт надо было кормить, потому что в большинстве из них женщины не работали, занимаясь воспитанием детей. Хамовническим и Мещанским попечительствами были устроены столовые, выдававшие несколько сотен обедов за половинную плату (другую половину оплачивали попечительства из пожертвованных средств). Бесплатную столовую при Арбатском попечительстве финансировала М.С. Морозова — представительница известной семьи фабрикантов-текстильщиков^{1194}.

Еще до войны в большинстве попечительств существовали закройные и швейные мастерские, работавшие по заказам городских учреждений по шитью постельного белья и одежды для больниц, богаделен и сиротских приютов. Часть женщин, чтобы быть дома с детьми, брала портновскую работу на дом. В условиях войны было решено расширить раздачу работы нуждавшимся. Московская городская управа предоставила попечительствам большие заказы белья для лазаретов. За первые два месяца войны попечительства обеспечили работой несколько тысяч женщин, получавших в день в среднем 1 руб. 26 коп. при работе дома и 63,4 коп. при работе в мастерских на швейных машинах, приобретенных на деньги попечительств.

Столь же энергично, как и московские, включились в дело помощи семьям воинов 20 петроградских попечительств. Проведенная волонтерами в конце июля — начале августа 1914 г. перепись по районам города показала, что пособие следует выдавать 53 тыс. семей^{1195}. Поскольку в Петрограде было много семей фабричных-отходников, то попечительства изыскивали средства, чтобы желающие могли вернуться на место постоянного жительства. Размер пособий составлял от 3 руб. до 10 руб. на семью.

Особенно остро стояла в Петрограде проблема квартирной нужды, ведь пособий едва хватало на пропитание. Большинство попечительств обратилось к домовладельцам с просьбой предоставить одну или несколько квартир в доходных домах бесплатно для проживания семей фронтовиков «как пожертвование в пользу нуждающихся семейств воинов». Многие домовладельцы откликнулись на просьбу, были устроены и семейные общежития в помещениях, принадлежавших попечительствам. Ряд семей остались жить на прежних квартирах, если домовладельцы выразили желание не брать плату с семей фронтовиков.

С самого начала войны все попечительства в Петрограде стали развивать трудовую помощь^{1196}. Как и в Москве, заказы по шитью белья частью раздавались женщинам на дом, частью выполнялись в мастерских женщинами, не имевшими дома швейных машинок. При обеспечении матерей семейств работой встал тот же вопрос, что и в Москве, — домохозяйки часто не умели шить, поэтому им предлагались вакансии прислуги, а также была организована артель женщин-полотеров.

Дешевые и бесплатные столовые были открыты во всех попечительствах и уже в августе 1914 г. кормили около 6 тыс. человек. Обеды стоили 4–11 коп., а многодетным семьям выдавались бесплатно. Детям до года бесплатно выдавалось пастеризованное молоко. В ряде попечительств нуждавшимся выдавали «сухие пайки»: во взрослый паек входило 150 г капусты, 1,5 кг картофеля, две свеклы, луковица, один фунт (450 г) крупы, фунт хлеба, а детский состоял из 100 г манной крупы, пол-литра молока, одного яйца и французской булки^{1197}.

Попечительства создали сеть детских учреждений, чтобы матери, оставив днем детей в яслях и детских садах, могли заработать деньги на пропитание. Попечительства предоставляли помещения, платили зарплату воспитателям, нанятым для занятий с детьми, собирали пожертвования на обеспечение детей 3–4-разовым питанием.

3. Частные пожертвования

Огромную роль в деле помощи жертвам войны сыграли частные пожертвования. Они поступали благотворительным организациям вещами и деньгами, в том числе в форме выручки от лотереи. В октябре 1914 г. было решено по примеру лотереи 1891 г. в пользу местностей, пострадавших от голода, провести благотворительную лотерею «для оказания помощи жертвам войны». Всего было продано около 3,8 млн. билетов из 4 млн. шт. заготовленных. Чистый доход составил 16,8 млн. руб. Из вырученных средств 1 млн. руб. был передан учреждениям Красного Креста, 1 млн. руб. — санитарному складу императрицы Александры Федоровны, 3 млн. руб. — Татианинскому комитету. Остальные средства были розданы правительственным и частным учреждениям для помощи членам семей лиц, призванных на войну, раненых и инвалидов^{1198}.

Массовые сборы во многих губерниях были проведены в День союзных флагов 28–29 августа 1914 г. — сборщики за пожертвование давали благотворителям специально изготовленные в виде значков бумажные и матерчатые миниатюрные флажки союзнических держав или ленточки цветов этих флагов^{1199}. В Москве в день флагов было собрано 51 тыс. руб., на которые с добавлением средств Братолюбивого общества уже в 1915 г. были построены в Соколовском пер. два трехэтажных дома с 78 комнатами для вдов и сирот убитых воинов^{1200}.

Пожертвования разнились от гигантских сумм крупных предпринимателей до скромной «вдовьей лепты». К примеру, Ярославскому городскому комитету помощи больным и раненым воинам поступили 1 руб. 40 коп. (от мальчика Бори Буйновского), 3 рубля («от Зины, Мари и Оли вместо ёлки»), 3 руб. от учительницы N (не назвавшей имени), 1 руб. 20 коп. «от детей Кати, Сони, Дины и Сережи»^{1201}.

Обратимся к группе крупнейших частных пожертвований. Вдова серпуховского текстильного фабриканта, владелица роскошного особняка на Пречистенке (сейчас Дом ученых) Александра Ивановна Коншина пожертвовала Московскому городскому общественному управлению по завещанию дачу в Петровском парке под лазарет-санаторий для воинов и капитал 300 тыс. руб. на его содержание, а также дом на Большой Якиманке и капитал 1,2 млн. руб. для устройства приюта для раненых и увечных на 200 чел. с больницей на 100 чел. Дача и дом на Якиманке были приняты в ведение города в октябре 1914 г., вскоре душеприказчиками были внесены суммы в 300 тыс. руб. и 1,2 млн. руб. Фактически санаторий в Петровском парке был открыт в сентябре 1914 г.^{1202}

Один из богатейших москвичей Леван Зубалов, владелец нефтяных промыслов в Биби-Эйбате близ Баку и директор страхового общества «Якорь», пожертвовал, как сообщала в начале декабря 1914 г. газета «Московские ведомости», «450 тысяч рублей на оборудование в Москве земского и городского лазаретов для раненых воинов». Эти деньги были израсходованы московским муниципальным управлением согласно воле жертвователя следующим образом: 200 тыс. руб. стоило оборудование и содержание госпиталя на 150 коек в доме Зубалова на Николо-Ямской ул. Еще 200 тыс. руб. было использовано на оборудование и содержание второго госпиталя на 150 коек в имении Зубалова близ ст. Одинцово Звенигородского уезда Московской губернии. 50 тыс. руб. пошли на пособия семьям фронтовиков, выдаваемые через комитет вел. кн. Елисаветы Федоровны^{1203}. После смерти Л.К. Зубалова в начале декабря 1914 г., в 1915 г. поддержку госпиталю оказывала его вдова, О.И. Зубалова, которая пожертвовала Московскому городскому общественному управлению 50 тыс. руб. на содержание госпиталя имени Л.К. Зубалова.

Вятский миллионер-судовладелец, один из владельцев товарищества Вятско-Волжского пароходства Т.Ф. Булычев пожертвовал роскошный дом и 200 тыс. руб. на устройство первого в России «Дома инвалидов и сирот великой войны»^{1204}. В открытом в мае 1915 г. благотворительном заведении было размещено 100 инвалидов и 100 сирот. В Спасске Казанской губернии благотворитель Сазонкин пожертвовал городскому управлению большой дом и капитал 55 тыс. руб. для устройства дома призрения увечных воинов. Наследники купца Орлова пожертвовали Костромскому губернскому земству капитал 150 тыс. руб., дом и 286 дес. земли в Солигалическом уезде для создания «приюта имени Василия Орлова для сирот воинов»^{1205}. В доме, пожертвованном Московскому городскому общественному управлению купцом А.В. Бурышкиным в 1915–1916 гг., дети Бурышкина — сын Павел и дочери Надежда и Александра — устроили лазарет для раненых воинов, где главным врачом стала хирург Н.А. Бурышкина^{1206}. Примеры подобных деяний можно было бы множить и множить…

Пожертвования совершались не только частными лицами, но и организациями, например московскими Купеческим и Биржевым обществами, которые давали средства и на переоборудование имевшихся в их распоряжении благотворительных заведений для нужд военного времени. С началом войны в экстренном порядке был открыт Самойловский лазарет московских Биржевого и Купеческого обществ на 42 кровати в особняке, где ранее помещалась богадельня монахинь-сборщиц^{1207}. Таким образом, дом Самойлова вошел в число благотворительных заведений Купеческого общества (наряду с богадельней Новиченкова и Александровской больницей), которые были оснащены для приема раненых. Лазареты, созданные в этих заведениях под эгидой Соединенного комитета Московских Биржевого и Купеческого обществ, к октябрю 1914 г. насчитывали 4073 оборудованных кровати, из которых 3600 уже были заняты ранеными^{1208}.

В годину военных испытаний благотворительность, государственная, общественная и частная, сыграла важнейшую роль в деле сохранения физических и нравственных сил народа. К сентябрю 1915 г. в 34 внутренних и 13 прифронтовых губерниях государственными ведомствами и благотворительными организациями было развернуто 467,4 тыс. коек, из которых Земский союз обеспечил в своих госпиталях 161,8 тыс. коек, Военное ведомство — 125,7 коек, Союз городов — 111,7 тыс. коек., Красный Крест — 45,6 тыс. коек, прочие 22,6 тыс.^{1209} При этом сложилось тесное единение государственной и общественной инициативы: частные пожертвования поступали в филантропические ведомства, имевшие государственные дотации, и наоборот, субсидии из казны направлялись органам местного самоуправления и частным благотворительным обществам.

Следует подчеркнуть, что огромные казенные субсидии Земскому союзу, Союзу городов, Красному Кресту остались бы мертвым грузом, если бы не самоотверженный труд тысяч сограждан, представителей общественных организаций и органов местного управления. Не менее важно, что на собственные средства частных лиц и общественных организаций были созданы сотни госпиталей, детских приютов, бесплатных столовых, мастерских трудовой помощи. Российская филантропическая общественность показала себя на высоте и завоевала высокий авторитет у народа.

1. Духовенство накануне и в начале войны

Вступление России в войну подтвердило справедливость старой истины: серьезные потрясения либо сплачивают общество на почве веры и традиции, либо, напротив, ускоряют его распад. К 1914 г. в России насчитывалось 117 млн. православных и от 95 до 100 тыс. монашествующих. Представители иных конфессий, включая служителей культа, составляли меньшинство. Так, католиков на территории Российской империи насчитывалось около 11,5 млн. (около 8% населения), иудеев — более 5 млн. (4%), исповедующих ислам почти 11%, протестантов — 4,8%, буддистов — 0,3%^{1210}. К началу войны социальный статус православного духовенства оставался невысоким. Бедность массы рядовых священников, усилившаяся в военные годы, внутрипричтовые склоки, аграрные споры священников с крестьянами отнюдь не способствовали единению пастырей и паствы^{1211}.

Лишь отдельные архиереи обладали запасом харизматичности. Так, непререкаемый авторитет имел епископ Херсонский Иннокентий: накануне войны его усилиями из парижского собора Нотр-Дам был возвращен 150-пудовый колокол, вывезенный во время Крымской войны 1853–1856 гг.^{1212} Тверской владыка Серафим (Чичагов) обладал редким литературным даром, его сочинение о Серафиме Саровском оказало решающее влияние на канонизацию старца. Но настоящих подвижников все же было мало. В духовной среде больше ценились иереи «покладистые, спокойные… безынициативные и… беспринципные» — таковых обычно назначали петербургскими митрополитами, первенствующими в Св. Синоде и близкими к обер-прокурору^{1213}.

Снижение уровня религиозности и приходской активности не исключали наличия «истинно благочестивых» православных анклавов. Практически в каждой епархии находились усердные христиане, которые регулярно причащались и исповедовались, жертвовали на храмы и попечительские нужды, нарушая заповеди лишь «по опущению»^{1214}. Особую проблему составляли приграничные епархии. Согласно отчетам обер-прокурора Св. Синода, они были достаточно благополучны. Однако митрополит Евлогий (в 1912–1914 гг. архиепископ Холмский) отмечал, что там встречались бедные сельские приходы, возглавляемые морально подавленными и пьющими священниками. В «образцовой» Почаевской лавре одни из насельников почитали себя аристократами, других же считали «мужичьем и дармоедами»^{1215}.

На западных окраинах империи сохранялись трения между католиками, униатами и православными, не говоря уже о распространении антисемитизма^{1216}. Один из почаевских архиереев, не стесняясь, заявлял: «Мы все черносотенцы»^{1217}. Словом, «братское единение и христианское смирение» оставалось скорее официальной декларацией.

Не было уверенности в лояльности мусульман — призрак панисламизма беспокоил светские и церковные власти. Однако, рассчитывая на их законопослушность, власть не забывала финансировать журнал «Мир Ислама»^{1218}.

Не могла совладать церковь и с размножением сект, и расползанием их «зловредных проповедей». Настоятели православных приходов докладывали, что «раскольников и сектантов нет, а равно не заметно и сектантского движения»^{1219}. Однако Св. Синоду было известно об «устойчивом росте сектантского, старообрядческого и атеистического движений»^{1220}.

В 1912 г. от православия отпало 11 629 человек, из них к старообрядцам присоединилось 4249 человек, ушло к сектантам 4915 (по преимуществу в Харьковской, Владимирской и Курской губерниях)^{1221}. Активизировались перед войной некоторые мусульманские секты (например, староверов-ваисовцев)^{1222}. Что касается верноподданнически настроенных скопцов, то они упорно стремились донести до «доброго царя» пророчества о грядущей войне, тяжелых испытаниях, ожидающих Россию за грехи ее, пришествии «Второго Искупителя»^{1223}. Ранее адептов этой «варварской секты» регулярно ссылали в Сибирь, но после указа о веротерпимости 1905 г. их общины начали возрождаться.

Противостоять сектантскому движению становилось все труднее — одни только общины евангельских христиан баптистов выросли в разы. Так, за пять лет в Петербурге от православия отпало более 400 человек^{1224}. Однако и антисектантская деятельность усиливалась. В 1913 г. Св. Синод создал орган, координирующий деятельность всех миссионерских сообществ, — Миссионерский совет^{1225}. Активизировались также церковные братства, деятельность которых получила высокую монаршую оценку в ходе празднования их юбилея.

В начале XX в. обнаружились проблемы и в военном духовном ведомстве. Приходские служители считали военных «собратьев» своего рода «белой костью». Однако при ближайшем рассмотрении оказывалось, что престиж армейских и судовых батюшек также был невысок. Военное командование, сознавая значение института военного духовенства для «окормления» личного состава, стремилось поддержать престиж священников, но офицерское сообщество их упорно не принимало. Обычно офицеры позволяли себе вульгарно-снисходительное, реже — корректно-холодное отношение к священникам^{1226}.

Это не удивительно. В ходе русско-японской войны беспомощность полковых батюшек стала настолько очевидной, что одни иереи заговорили о бесполезности этого института, другие — о необходимости реформ в Ведомстве военного протопресвитера. За реформы активно взялся назначенный в 1911 г. на должность протопресвитера[130] Георгий Шавельский, зарекомендовавший себя опытным полковым священником.

Вновь назначенный глава ведомства продолжил все разумные начинания своих предшественников. К началу войны удалось провести ревизии практически во всех военных церквах и воинских частях империи. Протопресвитер несколько дней провел в плавании на корабле Балтийского флота, чтобы лучше представлять службу судового священника. Наряду с этим он существенно обновил кадровый состав ведомства^{1227}. Опираясь на опыт русско-японской войны, Шавельский отмечал, что военные священники в экстремальных условиях ведут себя порой «неразумно и дико», а потому необходимо специально готовить их для работы на поле брани^{1228}.

По его инициативе 1–11 июля 1914 г. в Петербурге состоялся Всероссийский съезд военного и морского духовенства — первый за сто лет существования ведомства. 49 священников-делегатов от всех 12 военных округов России разработали подробную инструкцию (памятку). Военным священникам кроме исполнения привычной работы (требы, проповеди, распространение духовной литературы, борьба с сектантами и пьяницами) предписывалось помогать в перевязке ран, выносе с поля боя убитых и раненых, извещать родных о смерти солдат, создавать общества помощи семьям убитых и увечных воинов, заботиться об уходе за воинскими могилами и кладбищами, устраивать походные библиотеки^{1229}. Военные священники должны были наблюдать за политическими настроениями в армии. Гражданскому духовенству рекомендовалось вести пропаганду среди отпускников и запасников для поддержания верноподданнических чувств.

Духовному правлению при протопресвитере было поручено разработать правила организации обществ трезвости, а полковым священникам — основательно подготовиться к антиалкогольной пропаганде^{1230}. Новые начинания встретили в обществе несколько иронично. Но, как оказалось, решения съезда пришлись очень кстати — не успели делегаты разъехаться по домам, как была объявлена мобилизация. Считается, что трезвеннические начинания были положительно встречены в народе. Пресса сообщала, что 24 августа 1914 г. по инициативе трезвенников Путиловского завода из местной церкви к домику Петра Великого состоялся грандиозный крестный ход, в котором приняло участие несколько десятков тысяч человек^{1231}. В октябрьском послании Св. Синода прозвучал призыв избавиться от рабства порокам — пьянства, сквернословия, буйства, бунтов против власти, грабежей, самоубийств^{1232}.

Организаторы антиалкогольной кампании поначалу полагали, что обет, данный перед иконой 29 августа (день, обозначенный как Праздник трезвости), распространение антиалкогольной литературы и иконок поможет армии избавиться от порока. Позднее в приказе «О мерах против потребления спиртных напитков в армии» наряду с просветительскими мероприятиями предусматривалась система мер дисциплинарно-административного характера в отношении офицеров, военных врачей и священников, отклоняющихся от трезвого образа жизни^{1233}. По «горячим следам» вышел первый номер армейской газеты «Трезвость».

В духовном ведомстве войну ожидали. Митрополит Евлогий вспоминал, что через несколько дней после трагических событий в Сараево он получил телеграмму от обер-прокурора В.К. Саблера: «Берегите святую икону». Речь шла о чудотворной иконе Почаевской Божьей матери — достоянии Почаевской лавры, расположенной в семи верстах от границы. Евлогий отмечал, что здесь в это время настроение было тягостное, а икону, которую под благовидным предлогом перевезли в Житомир, люди провожали с заупокойными настроениями. Когда же в день почитания Ильи пророка (20 июля по ст. ст.) пришло известие о начале войны, оно «всколыхнуло всех», но не удивило. В православных церквах всю ночь шли службы с крестными ходами, «народ молился и плакал»^{1234}.

С началом войны ведомству протоиерея Шавельского, Св. Синоду и тыловому духовенству пришлось решать непростую задачу: вдохновлять народы империи на служение верой и правдой царю и Отечеству. Ситуация усугублялась разномыслием внутри «господствующей и первенствующей церкви». Даже Синод оказался в эпицентре скандалов, связанных с Г. Распутиным. Характерно, что епархиальные архиереи стали уклоняться от контактов с неуважаемым высоким начальством^{1235}. Между тем от их слаженного взаимодействия во многом зависел боевой дух армии.

В первый день войны после молебна о даровании победы русскому воинству в Казанском соборе состоялось экстренное заседание Св. Синода, посвященное координации деятельности церковных структур^{1236}. После повеления императора особо праздновать каждую победу, Св. Синод принял определение о совершении служб с колокольным звоном во всех церквах империи. Предписывалось также формировать контингент армейского духовенства с привлечением служителей культа тех епархий, где организовывались или квартировали воинские части.

Активизировалась церковная пресса. Ей приходилось решать непростую с точки зрения христианского этоса задачу — обосновывать необходимость и даже «полезность» войны, разоблачать враждебные замыслы государств-противников и «внутренних врагов». Многие иереи преуспели в данном направлении. Так, кишиневский миссионер в полемике с баптистами доказывал, что «война за правое дело есть дело Божие, есть дело священное… наивысший долг любви, заповеданной Спасителем… и всякий, говорящий иное, есть изменник Богу, царю, вере, родине и всей нашей русской христианской жизни и самый коварный враг и предатель дорогой родины»^{1237}.

Пропагандистская кампания началась с попытки обоснования вступления России в войну. Идеологи церкви с самого начала поддержали идею «решающей схватки» славянства с германизмом. При этом решительно отбрасывалась либеральная идея о «борьбе права с произволом» (право представляла Антанта, произвол — «тевтоны»), упор делался на расовый (противный христианству) компонент мирового столкновения. С другой стороны, война якобы велась во имя торжества православия над протестантством (но православная Болгария, как и неславянская Румыния, еще не определилась со своей ориентацией). В любом случае противоречивость официальных пропагандистских установок заставляла усомниться в целях войны не только российских лютеран, но и всех христианских неславян (грузин, армян, не говоря уже о малых народах).

Непросто было православной церкви определить свои позиции по отношению к исламу. Со страниц академического издания «Церковный Вестник» обывателю внушалась довольно экзотическая мысль: «два “ислама”, протестантский и мусульманский в лице Германии и Турции, фанатично ненавидящих восточное христианство», «заставляют Россию взять в руки меч Олега и Игоря». «Истинно христианской» России противопоставлялся образ жестокого врага-нехристя с «дикой, варварской, хищной и кровожадной» душой. Только победа над ним сулила «мирное царство Божие». Разумеется, писали о застарелом конфликте культур Запада и Востока, кризиса «веры во всесторонний и неукоснительный прогресс человечества», которая якобы стала «подлинной религией значительной части… образованного общества»^{1238}. Читателю попроще внушалась идея войны не только как «ратного подвига», но и искупления греха. Особенно часто этот сюжет мелькал в епархиальной прессе^{1239}.

Война вызвала несомненный подъем религиозных чувств — как искренних, так и фарисейских. Даже секуляризированная столичная интеллигенция склонялась к мнению, что «войну надо принимать религиозно», хотя такая позиция явно походила на презираемый интеллектуалами казенный патриотизм^{1240}. Поэт Сергей Городецкий в стихотворении «Подвиг войны» взывал: «Война! Война! Так вот какие / Отверзлись двери пред тобой, / Любвеобильная Россия, / Страна с Христосовой судьбой!»^{1241} Члены петербургского Религиозно-философского общества и вовсе полагали, что «ошибочно оценивать войну, как дело жестокости и бойни; ее надо оценивать по преимуществу как дело подвига и жертвы. Тогда едва ли можно будет сказать, что война есть шаг назад в истории человечества»^{1242}.

Порой «оправдания войны» из уст духовных пастырей для масс звучали сомнительно. Так, епископ Анастасий, ректор Петроградской духовной академии, осенью 1914 г. при погребении офицеров Павловского полка призывал: «Радуйся, русский народ, что твоею кровию и кровию народов, в союзе с нами сущих, побеждается гордыня милитаризма… Радуйся и веселись русский народ: на крови твоих мучеников созидается спокойствие и мирное благополучие России и всего православного славянства! …Радуйся, молись и смиренно благодари Бога, Русь православная, за его великую милость к тебе!»^{1243}

Хотя причины и цели войны остались малопонятными русскому воинству, в городах центральной России проходили массовые патриотические манифестации. Непременными их участниками становились семинаристы и воспитанницы епархиальных училищ. Практически в каждой духовной семинарии и академии нашлись добровольцы^{1244}. Получив «Молитвенную памятку воину, идущему на поле брани», они уходили на фронт с надеждой, что война закончится к Рождеству взятием Берлина.

По мере того как война принимала затяжной характер, вырастал авторитет протопресвитера Шавельского. Он вошел в число присутствующих на Военном совете и в Ставке Верховного главнокомандующего, получил право личного доклада императору (чего не удостаивались его предшественники), стал присутствующим членом Св. Синода^{1245}. Побывав на фронте, о. Георгий лишний раз убедился в несовершенстве системы взаимоотношений в среде армейского духовенства. Обнаружились также изъяны поспешной «церковной мобилизации»: епархиальные архиереи, пользуясь случаем, избавлялись от неугодных подчиненных; на фронт отправлялись престарелые, скандальные, а порой и запрещенные в служении священники и дьяконы. Случалось, что иные из них за определенную мзду «заменяли» священников, не желавших покидать насиженный приход. Протопресвитеру приходилось разъяснять, что «действующая армия не приют для престарелых и не духовный дисциплинарный батальон»^{1246}. Были и иные, ободряющие примеры: в один из полков, стоявших под Гродно, прибыл пресвитер с университетским дипломом А. Введенский, будущий лидер обновленцев^{1247}. В составе санитарно-питательного отряда отправился на войну молодой монах (в будущем известный митрополит) Николай (Ярушевич)^{1248}. Однако в большинстве своем мобилизованные священники сами нуждались в «надзоре и руководстве».

Протопресвитер, подчиненный военному министру, назначал главных священников фронтов (утверждались Св. Синодом), которым подчинялись штабные священники (в статусе благочинных), им в свою очередь — госпитальные и добровольцы^{1249}. Согласно статистике, в рядах «духовного воинства» к 1914 г. насчитывалось около 730 священников, 150 дьяконов и псаломщиков, а в разгар войны — до 5 тыс. человек^{1250}. Но и последнюю цифру нельзя признать значительной: в рядах не столь многочисленной французской армии насчитывалось 16–20 тыс. католических священников, были среди них и добровольцы, отправившиеся в армию капелланами за свой счет^{1251}. В русской армии духовных пастырей не хватало, хотя в некоторых подразделениях вводились должности римско-католических капелланов, евангелическо-лютеранских проповедников, мулл, армяно-грегорианских священников, ламаистского духовенства и раввинов. Впервые учреждались должности старообрядческих священнослужителей. В среднем на одного священника приходилось более 2500 человек, а к 1917 г. — 3200.^{1252}

Уже первые соприкосновения с военной действительностью показали, что империя, позиционирующая себя «мировым ктитором и защитником православия», недостаточно заботливо относилась к нуждам своей церкви и духовенства. Не удивительно, война стала рассматриваться ее служителями как наиболее благоприятный момент, чтобы поднять свой авторитет^{1253}.

2. Духовенство в действующей армии

Армейскому духовенству всех вероисповеданий предстояло выполнять свой служебный долг перед Отечеством. Служители культа стремились поддерживать бодрое настроение в войсках: стирать болезненную остроту разрыва с семьей, отвлекать от мрачных предчувствий, помогать преодолевать страх. Основная роль в деле «духовной мобилизации» военного и гражданского населения империи отводилась православной церкви. Ее задачи осложнялись тем, что на «христианском пространстве» России сохранялись многочисленные анклавы верующих-сектантов (духоборов, меннонитов, баптистов, евангельских христиан и т. д.), мировоззрению которых чужда была сама идея войны. Проповедникам слова Божьего предстояло не просто наставлять «христолюбивое воинство», но и способствовать формированию особой надконфессиональной идентичности и единой воли к победе. Прочие конфессии эту цель активно поддержали. Главный московский раввин Яков Мазе докладывал императору о готовности евреев к защите Отечества, муфтии России объявили «священным долгом» мусульман-воинов сражаться за «царя и Отечество», буддийские монахи заявляли: «Немцы — наши враги»^{1254}. Крымские мусульмане, вызывавшие особые подозрения, ходатайствовали об открытии лазарета на вакуфные средства мечетей и медресе, ими был создан комитет по сбору пожертвований теплыми вещами. Ставропольские мусульмане содержали на свои средства подвижный госпиталь на передовых позициях^{1255}.

Правда, мусульманские печатные издания публиковали списки жертвователей не только в пользу российских, но и раненых турецких солдат^{1256}. Что касается сектантов, то они избегали прямой проповеди пацифизма. Так, издаваемый И.С. Прохановым журнал евангельских христиан ограничился описанием случаев «нехристианского» поведения врага^{1257}. Православные миссионеры признавали, что «вторая половина 1914 и первая половина 1915 г….ознаменовалась упадком открытой баптистской, а отчасти и адвентистской пропаганды»^{1258}.

Ситуация с исламом была сложнее. Российские мусульмане не были едины, здесь были свои реформаторы и консерваторы. Полицейские источники сообщали, что в «мусульманских прогрессивных кругах» большую тревогу вызвал слух об учреждении Всероссийского мусульманского народного союза Сыратуль-мустаким (Правильный [правый] путь). После смерти в июне 1915 г. муфтия духовного собрания мусульман средней России Мухаммеда Яра Султанова началась борьба за избрание его преемника. Появление на этом посту Мухаммеда Сафа Баязитова, по информации МВД, «произвело ошеломляющее впечатление на прогрессивных мусульман»^{1259}.

20 октября 1914 г. Россия объявила войну Турции, которая попыталась по-своему воздействовать на внешний мир. В ноябре 1914 г. стамбульский шейхуль-ислам издал фетву, в которой указывалось, что поскольку «Россия, Англия и Франция враждебны исламскому халифату», то их подданные-мусульмане обязаны объявить им «священную войну». В ответ оренбургский муфтий М. Султанов призвал мусульман защитить «свое российское отечество» и выступить против Турции, правители которой под влиянием Германии совершили необдуманный шаг^{1260}. Российская пресса в связи с этим выражала восторг. «Расчет турок на восстание русских мусульман оказался неверен», — писала провинциальная газета^{1261}. В ходе визита на Кавказ в ноябре 1914 г. Николай II посетил в Тифлисе суннитскую и шиитскую мечети^{1262}. Этот шаг не остался без внимания: бакинская газета приводила массу примеров пожертвований мусульман с их стороны^{1263}.

Было ли российское военное духовенство готово к работе в военных условиях? Применение новейшей техники — аэропланов, цеппелинов, отравляющих газов, тяжелой артиллерии — требовали особой психологической адаптации: преодолевать страх приходилось не только солдатам, но и самим священникам. Формально священник и солдат находились рядом на протяжении всей войны. Приходской батюшка провожал новобранцев, внушая, что благодаря простому русскому воину «война окончится победой Православия, что Святой Крест наконец водрузится над св. Софией»^{1264}. Соответственно выстраивался сценарий проводов. Так, в Твери многочисленные объявления извещали об архиерейском служении, напутственных молебнах по случаю выступления в поход гренадерского полка. Предпринимателям рекомендовалось закрыть свои заведения на время молебствия^{1265}. Уходящих на фронт щедро одаривали назидательными книжками, иконками, крестиками — синодальное руководство предписывало не скупиться на военные нужды. На фронте полковой наставник встречал новобранцев молебном и пением наиболее «востребованной» молитвы: «Спаси, Господи, люди твоя». Он же провожал их в последний путь.

Но жить по этой схеме в военных условиях, даже опираясь на грамотно составленную инструкцию, священникам было непросто. Эйфория первых дней быстро развеялась. Слова о «силе духа» русского солдата вряд ли доходили до крестьян, оказавшихся под огнем тяжелых орудий. Священникам предстояло сформировать «религиозное отношение к войне»: смотреть на нее как на «попущение Божие, необходимое для благих конечных целей Промысла»^{1266}.

Потребность в ритуале в начале войны была велика. Высшее военное начальство, офицеры, солдаты рядом стояли на молебнах, регулярно причащались^{1267}. Солдаты помогали полковым священникам устраивать походные часовни, организовать хор на общей молитве или панихиде. Военврач А. Оберучева вспоминала, что однажды за ночь они построили церковь из оконных рам и молодых деревьев, раздобыли облачения, местночтимые иконы и сосуды для службы[131]. Раненых прямо на кроватях и носилках выносили к алтарю для участия в богослужении. Отзываясь на просьбы солдат на передовой, священники проводили службы прямо в окопах, куда приходилось пробираться по ночам с риском для жизни^{1268}. Военный корреспондент А. Ксюнин так описывал службу на фронте: «Походная церковь. Двери убраны ельником, прибиты зеленые кресты. В небольшой с низким потолком комнате шла Вечерня. Молились одни солдаты. Впереди несколько офицеров. Церковь устроена по-военному, но с любовью… С молитвою начинал русский воин всякое дело и ею завершал каждый прожитый день…»^{1269}

Тяжелым испытанием для священников стала служба в госпиталях: приходилось самим искать место для проведения служб и исполнения треб умирающих. Случалось и такое: «…Батюшка очень спешил, так как раненые умирали; он весь дрожал от утомления и сильных переживаний. Картина была ужасная: на полу, сплошь залитом кровью, лежали раненые, у многих сильно поврежден череп, виден был мозг, липкая кровь обливала лицо, прилипали надоедливые мухи»^{1270}.

Особое место в деятельности армейского клира занимали похороны погибших. Сохранились свидетельства о трепетном отношении к похоронной процедуре всех ее участников — ее воспринимали как проводы на вечный покой^{1271}. Когда удавалось, на месте погребения специально сооружали часовни, их убирали белым коленкором, рисованными иконами, еловыми ветками. Раненые и верующие из персонала настаивали, чтобы священники сопровождали погибших воинов до кладбища^{1272}. Но чаще приходилось хоронить в братских могилах, причем даже в таких случаях офицеров и нижних чинов хоронили отдельно^{1273}. Порой отпевали вместе православных и солдат противника. Описывали это так: на носилках семь русских солдат и один немец в синей шинели. Немца похоронили рядом, поставили над ним особый крест^{1274}.

Мало-помалу откровенно-простодушный цинизм войны брал свое, на панихидный ритуал взирали как на обычную «работу»^{1275}.

Иные военные священники сближались с нижними чинами и на бытовой основе. Мало кому из них удавалось устроиться с комфортом. Размещаться приходилось где придется, чаще всего под одной крышей с военными врачами.

Последние порой задавали «неловкий» вопрос: война есть нарушение Божьих заповедей, зачем священникам отправляться на войну?^{1276} Один из полковых батюшек сокрушался, что, отлучаясь к раненым, ему приходилось передавать на хранение случайным людям Святые дары и богослужебную утварь, так как врачи порой демонстративно раздевались рядом со святынями, бросали на них свою одежду. К тому же они «неподобающе вели себя с сестрами». Подобный образ жизни медицинского персонала не могли пресечь даже священники^{1277}.

Военная повседневность скрашивалась праздниками. Медсестра Т. Варнек вспоминала, как в госпиталях на Юго-западном фронте на первую военную Пасху побывали члены царской семьи. По ее словам, после августейшего визита несколько дней все пребывали в состоянии зачарованности и страстно молились за императора^{1278}. Ностальгия по домашнему празднику вытеснял а настороженное отношение к инославному окружению. В Польше в одном храме в пасхальные дни оказались православные медсестры и женщины-католички^{1279}. Пресса публиковала трогательные рассказы о совместных молениях солдат с галичанами «в бедной униатской церкви»^{1280}. Генерал А.Е. Снесарев, поприсутствовав на совместных рождественских службах в Галиции, заявил: «Если наши духовные вожди не будут слишком формальными, возврат униатов в лоно Православной Церкви совершится скоро и сам собою»^{1281}.

Формальная обрядность уступала место естественной вере, обостренной близостью смерти. Враждующие комбатанты уже в 1915 г. на Пасху выходили друг к другу, христосовались, обменивались угощениями^{1282}.

Как обычно, в канун праздников возрастало число исповедующихся. Один из священников сообщал: «Более высокого и чистого состояния на исповеди, чем со своими солдатами, я никогда не переживал… Душа открытая, раскаяние легкое… замечательные лица… Таково христолюбивое воинство…»^{1283} Первое время все священники подчеркивали «истинно христианскую» незлобивость русских солдат. Известный проповедник В. Востоков в светской газете приводил якобы типичный случай: русский солдат просил в госпитале: перевяжите сначала друга-немца, мы нанесли раны друг другу, но он страдает сильнее^{1284}. Но отмечались и другие пропагандистские крайности. «Ваши деньги превратятся в патроны и снаряды», — взывал к жертвователям в апреле 1916 г. один из многочисленных «Приходских листков»^{1285}.

Благостные настроения скоро сошли на нет. Письма с фронта отразили перемены в религиозных переживаниях солдат: упование на Бога, вера в силу молитвы и охранительную мощь креста исчезали. Боевые неудачи, голод, вши, плохое обмундирование, инфекционные болезни, а равно и слухи об «измене» царя и царицы, похождениях Распутина резко снизили уровень «окопной религиозности». Все чаще у солдат и матросов обнаруживались антицерковные настроения, религиозная благость вытеснялась циничным взглядом на веру, а «потеря души» оборачивалась пьянством, депрессией и откровенным богохульством. Известны случаи, когда солдаты сжигали кресты на братских могилах^{1286}. Религиозно-протестные настроения фронтовиков обострялись: если в 1915 г. священников и церковь порой лишь обвиняли в отступлении от заповедей Христовых^{1287}, то в 1916 г. случались массовые уклонения от исполнения обрядов, переходящие в отрицание Бога^{1288}. Образ героя-священника, крестом поднимающего на подвиг, в сознании солдат сменился образом попа, к «традиционным» порокам которого добавились новые прегрешения. К примеру, в солдатском фольклоре появляется фигура попа-волокиты за сестрами милосердия^{1289}.

Разумеется, потребность в вере не исчезала. Сохранилось «коллективное завещание» офицеров и воинов 464-го пехотного Селигерского полка, подписанное полковым священником о. Василием (Беляевым). Солдаты и офицеры, ожидавшие отправки на фронт, просили губернатора установить постоянную молитву в храмах и обителях о здравии воинов, а после их гибели — непрестанное поминовение^{1290}. Предполагалось, что так можно установить «молитвенное единение… с населением местности», где дислоцировался полк. Такое предложение, вероятно, было связано с тем, что бытовые скандалы с участием военных, увы, становились заурядным явлением.

Инициатива священника получила широкую известность, и вскоре командование полка прислало с фронта благодарность тверичанам, деликатно намекая при этом на переизбыток подарков — икон, крестиков и предметов обихода^{1291}.

По мнению протопресвитера Шавельского, многие священники достойно выполнили свой долг^{1292}. По отзывам тех, кто был с ними в окопах и госпиталях, их деятельность возрождала «христианскую любовь первых веков»^{1293}. Но нельзя забывать и о других мнениях. «Духовенству не удалось вызвать религиозного подъема среди войск… вера не стала началом, возбуждающим на подвиг или сдерживающим от развития… звериных инстинктов», — констатировал А.И. Деникин^{1294}. Представляется, что генерал преувеличивал степень ответственности церкви и ее пастырей за просчеты военного командования и самодержавия.

3. Конфессии, общественность и религиозные настроения в тылу

Приоритеты служения всех конфессий Российской империи определялись общим принципом: влить в горькую чашу народной скорби бальзам утешения и упования на милость Божию. Православные приходские батюшки и епархиальные архиереи, раввины и муллы, пасторы и ксендзы на протяжении всей войны лично благословляли уходящих на фронт, произносили вдохновенные проповеди, объезжали госпитали или пристанища беженцев, поминали погибших, неустанно увещевали тыловое население^{1295}. Как сказывалось это на религиозных настроениях?

Факты, характеризующие тыловую религиозность, противоречивы. Через год после начала войны церковная пресса отмечала, что «примирить и объединить церковные элементы, сблизить их, сплотить хотя бы во имя патриотической цели» все еще не удалось^{1296}. Разумеется, не обошлось при этом без ханжества, инициированного официальными лицами. Так, благотворительными сборами по церквам занялась А.И. Горемыкина, супруга премьера, а жена скандально прославившегося военного министра Е.В. Сухомлинова требовала содействия церкви в проведении уличных сборов^{1297}. Супруги этих дам не пользовались, мягко говоря, общественным доверием.

Несомненно, православное духовенство увидело в войне возможность укрепить свои позиции: как отмечали сами служители культа, «народ духовно воскрес». В ужасах войны (мобилизация, реквизиции, наплыв беженцев и военнопленных, первые потери и призрак голода) людям виделась кара Божья, а редкие удачи на фронте вселяли надежду на прощение. Повсеместно отмечался наплыв народа в храмы, участились обращения к исповеди и покаянию, а «в окнах деревенских изб светились лампадки… перед которыми россиянки молились по ночам». Приходские настоятели наблюдали увеличение «показателей обрядности»: росли продажи просфор, чаще заказывались молебны с акафистами^{1298}, а «частичные проявления безверия, распущенности и хулиганства», по их мнению, «гасли в общем массовом благочестии»^{1299}. Были отмечены массовые венчания перед отправкой на фронт, «дабы встретиться хотя бы на небесах»[132]. Наделе подобные явления относились скорее к области магического, нежели религиозного. Было заметно распространение всякого рода суеверий: женщины обращались к прорицателям и гадалкам, верили в скорый конец света^{1300}. В Тверской губернии «старые бабы пророчествовали пришествие антихриста и анчутки беспятого, свержение царств и бедствия народные»^{1301}.

В армии распространялись слухи об избавлении от смерти с помощью молитв, солдат посещали небесные видения^{1302}.

Общественности, как светской, так церковной, казалось, что большую роль сыграло «благодетельное отрезвление народа по Царскому слову» — прекращение торговли вином. Такую иллюзию вызвали первые итоги мобилизации. «Отовсюду идут сообщения, что за один месяц русский народ духовно совсем переродился», осознав, «каким великим благом может быть… трезвость», — с восторгом заключал корреспондент «Вестника военного и морского духовенства»^{1303}. В деревне вроде бы исчезли такие обычные прежде явления, как ссоры, кражи; сельские и волостные сходы стали проходить спокойнее^{1304}. На время простые люди словно забыли житейскую мудрость: «До Бога высоко, до царя далеко», перестали уповать на собственные силы и потянулись к церкви (символу Бога), к священнику (символу власти). На начальном этапе войны даже сократилась численность нищих и бродяг. Полицейские сводки рисовали трогательную картину осознания народом необходимости «войны на благо Родины»^{1305}.

Первые церковные праздники в августе 1914 г. прошли скромно и даже уныло. В день Успения Божьей Матери собиравшиеся в храмах богомольцы, особенно женщины, поговаривали, что война — наказание за грехи, особенно за разлады в семейной жизни. Священники также чувствовали себя неуверенно. Справиться со страхом непредсказуемости помогало «деятельное» отношение к войне. Прежде других осознали это священнослужители прифронтовых областей, они же преподнесли образцы христианского бескорыстия. Так, при больнице Почаевской лавры открылся перевязочный пункт, монахи поголовно стали братьями милосердия, приобретавшими при этом на свои средства перевязочные материалы, необходимый инвентарь, продукты питания. В Житомире был спешно создан церковно-общественный комитет во главе с Евлогием для координации деятельности госпиталей, размещенных в зданиях духовного ведомства. Врачи и священники, городские «дамы высокой души» зачастую обслуживали раненых прямо на вокзалах при транспортировке их по месту жительства. Скоро появились раненые и в центральных губерниях. Первых из них население встречало цветами, восторженными приветствиями, вкусной едой. Однако, когда по дорогам потянулись перегруженные подводы с изуродованными телами солдат (железнодорожного транспорта не хватало), которых по прибытии на место попросту сваливали на землю, стало ясно, что требуется серьезная организация помощи страждущим на всем пути их следования^{1306}. Между тем организация лечения больных и раненых находилось в состоянии беспорядка^{1307}. Сказывалась неподготовленность ответственных служб и хаотичность общественной благотворительности.

Co страниц церковной прессы раздались призывы к милосердию и оказанию общественной помощи пострадавшим^{1308}. К делу призрения раненых, беженцев, членов семей мобилизованных присоединились практически все епархии^{1309}. В Твери на августовском съезде монастырей было решено открыть лазарет при архиерейском загородном доме и выделить на его содержание 40 тыс. руб. из монастырских капиталов. Под помещения лазаретов отвели здания Тверской духовной семинарии (на 500 кроватей), двух духовных училищ — в Торжке и Красном Холме, а также помещения нескольких монастырей^{1310}. Нечто подобное происходило повсеместно. Студенты Петроградской духовной академии на собственные средства организовали лазарет на десять коек^{1311}. Московские монастыри постановили ежемесячно отпускать 12 000 руб. на содержание раненых, а в Сергиевой лавре устроили лазарет на 200 кроватей^{1312}. В Московской губернии практически все духовные школы разместили в своих классах раненых и больных инфекционными болезнями^{1313}. Уже в августе лазареты, открытые на епархиальные средства, появились в Перми, Томске, Барнауле, Пензе^{1314}. В Тамбове санитарные поезда на вокзале встречал сам архиепископ Тамбовский и Шацкий Кирилл (Смирнов).

В сентябре 1914 г. в Томске под руководством одного из протоиереев был открыт «Благотворительный в пользу раненых воинов кружок дам духовного звания», а вслед за ним подобные организации появились в Барнауле, Ново-Николаевске. В лазареты и в действующую армию направлялись вещевые посылки, в тылу открывались приходские школы для детей беженцев. Аналогичная деятельность развернулась в Пермской епархии^{1315}. Духовенство Пензенской епархии, возглавляемое архиепископом Митрофаном, уже в начале сентября собрало 2400 руб. на нужды военного времени и врачевание пострадавших^{1316}. Отдельные причты, епархиальные архиереи, жены священников жертвовали деньги и вещи — соответствующими сообщениями пестрели страницы епархиальной прессы^{1317}. Только в 1915 г. силами православного духовенства на нужды фронта было собрано 6,1 млн. руб.^{1318}

Активно включились в попечительскую деятельность евангельские христиане-баптисты. Они открыли несколько лазаретов в Петрограде, Москве, Балашове, Астрахани; на нужды Красного Креста регулярно жертвовали общины Тифлиса, Житомира, Риги; латышские евангелисты открыли мастерскую по пошиву одежды для солдат, а двух своих «братьев» направили санитарами на фронт^{1319}*.

В госпитальном движении активно участвовала и православная молодежь. В 1914 г. в составе санитарных семинарских дружин добровольцами на фронт направились воспитанники духовных семинарий и училищ. Даже в 1916 г., когда военно-патриотическая эйфория угасла, семинаристы продолжали рваться в действующую армию^{1320}.

Искренний энтузиазм не мог остаться незамеченным. Не случайно в официальной пропаганде постоянно использовалась православная символика: на плакатах, открытках и фотографиях раненый солдат непременно помещался на фоне церкви^{1321}. Однако общая картина бедствий войны становилась все более неприглядной. В госпиталях уже осенью 1914 г. свирепствовали сыпной тиф, дизентерия, холера^{1322} Число умирающих от ран и болезней нарастало.

Недостаток должного ухода за ранеными возбудил в прессе вопрос о восстановлении древнего института диаконис, которые могли бы стать квалифицированными наставницами сестер милосердия^{1323}. Церковное руководство готово было откликнуться на это предложение. Но развитие событий, как в тылу, так и на фронте, стали определять иные факторы.

4. Динамика межконфессиональных и внутриконфессиональных конфликтов

Вопреки официальной установке на преодоление конфессиональных противоречий и этнических конфликтов, с началом военных действий временное «религиозное перемирие», связанное с принятым в 1905 г. законом о веротерпимости, так или иначе закончилось. Правительство, а вслед за ним и официальная церковь все более подозрительно относились к представителям неправославных конфессий и всякого рода сектантам. Образ иноверца как внутреннего врага вольно или невольно усиливался в результате миссионерской деятельности, как правило, весьма агрессивной.

В условиях войны все граждане стараются выглядеть верноподданными хотя бы из потребностей самосохранения. Их поведение убеждало далеко не всех. Так, с началом войны потепление отношения к евреям было заметно лишь на уровне официальных деклараций и журналистских публикаций. В мусульманских анклавах расцвели подозрения в пантюркизме и панисламизме, которые якобы «подогревались» мусульманским духовенством^{1324}. Русские протестанты, как последователи «немецкой веры», все откровеннее рассматривались как потенциальные и явные немецкие агенты^{1325}. Пропаганда подкреплялась соответствующей изопродукцией для простонародья.

Между тем отголоски традиционной взаимной конфессиональной подозрительности дали о себе знать уже в первые месяцы войны. А. Оберучева отмечала, что успешная работа русских госпиталей и питательных пунктов в юго-западной прифронтовой полосе во многом зависела от отношения к их сотрудникам местного католического духовенства. Подчас взаимопонимание достигалось с трудом. Так, в монастыре Яна Собесского расположился питательный пункт и его персонал, состоявший по преимуществу из молодых людей. Не испытывая уважения к чужим святыням, они развлекались, запуская из окон ракеты, устраивая шумные игрища, а на статуях святых демонстративно или по невежеству развешивали одежду и оружие. Набожная Оберучева отмечала, что она скорее находила общий язык с местными ксендзами, чем с такими «православными»^{1326}.

Однако война не только разъединяла, но духовно сближала людей. В ряде случаев военнопленные славяне, особенно униаты, обнаруживали желание перейти в православие или просто посещали православную службу^{1327}.

В порядке привлечения симпатий чехов православная пресса даже попыталась подправить образ Яна Гуса — получалось, он был «по преимуществу христианским моралистом»^{1328}.

В силу официальной установки на «единство славянства» в начальный период войны в церковных кругах возник соблазн решить так называемый униатский вопрос. Однако руководители униатов во главе с митрополитом А. Шептицким слышать не хотели о переходе под омофор православной церкви. Тем не менее Евлогий по личному распоряжению императора и повелению Синода занялся воссоединительным делом в Восточной Галиции. Позднее он объяснял свое рвение тем, что накануне мировой войны в Карпатской Руси и Галиции «стало побуждаться стремление вернуться к вере своих отцов», но русское общество и правительство равнодушно отнеслось к этому вопросу^{1329}.

Официальная вероисповедная политика в Галиции, принципы которой были изложены в местной прессе, выглядела достаточно противоречиво. С одной стороны, провозглашалась «полная веротерпимость», отказ от насильственных обращений в православие. Вместе с тем было решено не допускать возвращения скрывшихся униатских и католических священников на прежние места службы как «недостойных иереев, бросивших паству»^{1330}. Местному населению приходилось выбирать между перспективой остаться без пастырей и согласием на православного священника. Сам Евлогий, как считал Шавельский, сформировал «целый полк сподвижников, огромный процент которых составляли иеромонахи Почаевской Лавры, полуграмотные, невоспитанные, невежественные». Им предстояло заменить прежних священников, которые «почти все имели университетский диплом и блестящую практическую выучку». Генерал-губернатор Галиции гр. Г.А. Бобринский «считал работу Евлогия вредной для русского дела, опасной для местного населения». Его пришлось удалить из Галиции. Тем не менее он все же получил за свои воссоединительные деяния высокую (особенно для его возраста и стажа работы) награду — бриллиантовый крест на клобук^{1331}. А в столице упорно напоминали о разрыве с униатством 17 галичан (это были дети-сироты) как о «торжестве православия»^{1332}. Цитировалась речь протоиерея Мануила Немечека по случаю присоединения московских чехов к православию в храме Христа Спасителя: «…Главнейшим источником величия, мощи и благоденствия русского государства была именно вера православная»^{1333}. В Одессе к концу 1916 г. присоединилось к православию 767 униатов и до 10 католиков из числа беженцев^{1334}.

Все чаще публиковались «пастырские беседы» особого рода. Получалось, что у России три врага — лютеранство, католицизм, мусульманство. Первого духовного противника представляют кичливые, ставящие себя выше других народов немцы; католиков, которые стремятся навязать свою веру всему миру, представляет Австро-Венгрия, а ислам, «насажденный в странах востока арабским лжепророком Магометом», исповедуют турки. На Кавказском фронте с мечетями не считались — сбросив полумесяц, водрузив крест и наскоро освятив, устраивали в них моления, к которым присоединялись даже старообрядцы-беспоповцы^{1335}.

Между тем осенью 1915 г. иллюзиям православного единения был нанесен ощутимый удар: Болгария выступила на стороне противников Антанты. «При первом известии о союзе болгар с Турцией дрогнуло русское сердце, почуяло оно грех и затрепетало, — писал священник Н. Сосунцов. — Онемеченное болгарское правительство толкает народ на ужасное преступление, и коварное стадо бессмысленно марширует прямо в геенну огненную…»^{1336} В этих словах звучало чувство, близкое к отчаянию. Логика войны все более расходилась с панславистскими и православно-мессианскими иллюзиями.

К числу острых вопросов конфессиональной политики относился и еврейский вопрос. Привычные заверения еврейских общин в лояльности императору и всему царствующему дому теперь не убеждали антисемитов. Миссионеры утверждали, что евреи, обосновавшиеся в госпиталях Земского союза, не позволяют вывешивать в палатах иконы^{1337}. В обывательской среде бытовало мнение, что «евреи, особенно в Галиции, больше сочувствовали австро-германской армии, нежели русской». Более того, из Ставки сообщали, что «среди еврейского населения имелось наибольшее количество неприятельских шпионов… доставлявших сведения через фронт или путем сигналов, либо поджидавших прихода неприятеля с готовыми данными о численности и вооружении русских войск»^{1338}. Бытовой антисемитизм усугублялся тем, что верующие евреи неукоснительно исполняли обряды. Персонал русских госпиталей тщетно обращался к раввинам с просьбой убедить санитарок-евреек (а их было немало) выходить на работу по субботам. Для решения проблемы Красный Крест вынужден был заменять персонал. Польское население, поддерживаемое ксендзами, отказывалось контактировать с ранеными солдатами-евреями^{1339}. А тем временем православный миссионерский журнал устами С. Бродского призывал евреев «проливать свою кровь, отдавать свою жизнь за человечность — во имя настоящей христианской культуры»^{1340}.

В центральной России под особым подозрением оказались евангельские христиане-баптисты. Им запрещалась проповедь, один за другим закрывались молитвенные дома, последовали аресты и ссылки активистов, как «пособников Германии» и «врагов русского царя»^{1341}. Антисектантские проповедники (в их ряды встали даже преподаватели духовных учебных заведений) отмечали усиление пропаганды сектантства, в особенности баптизма и штунды, в армии и госпиталях^{1342}. В церковной прессе указывалось, что «кивания на европейскую культуру, особенно когда затрагивается [вопрос] о свободе совести», также связаны с баптистами; отмечалось при этом, что с думской трибуны их защищает П.Н. Милюков. Здесь же приводился отзыв английского корреспондента о России, опубликованный баптистским журналом: «Там камни к земле привязаны. Зато бешеные собаки на свободе гуляют!»^{1343} По отношению к союзникам это звучало не вполне корректно.

Повторяющиеся рассказы о зверствах немцев на оккупированных территориях, разрушениях и осквернениях православных храмов, надругательствах над православными священниками призваны были внушить обывателю, что этнические немцы — прирожденные враги русского народа^{1344}. Штундо-баптизм объявлялся «порождением воинствующего германизма, сектой социально-религиозной, сулившей даровое спасение, святость, возможность прийти к Христу и во всей своей грязи», орудием «пангерманизма»^{1345}.

Борьба «с немецким засильем» развернулась и на конфессиональной почве. Так, от антинемецких настроений пострадали 84 лютеранских пастора (30 из них были сосланы в Сибирь, остальные принудительно выселены)^{1346}.

Осенью 1915 г. заволновались баптисты: прошел слух, что вслед за немцами их вышлют в Сибирь. Баптистские проповедники активизировались в Тифлисской и Елизаветпольской губерниях, в Тифлисе они даже выступали перед солдатами^{1347}. Добровольные пожертвования, благотворительные акции баптистов не меняли отношения к ним. Их лидеров стали выдворять за границу. В результате почти безграничное поле для прозелитизма сектанты нашли в лагерях для русских военнопленных: после окончания войны в Россию вернулось более двух тысяч новообращенных свидетелей Христа^{1348}.

Время от времени сектанты давали поводы для нападок. Так, в Сибири секта ваисовцев саботировала сбор пожертвований в пользу Красного Креста, мотивируя это тем, что это христианская организация^{1349}. Наибольшие подозрения вызывали религиозные пацифисты. Был составлен список антимилитаристов 18 исповеданий (духоборов, толстовцев, молокан, квакеров, адвентистов седьмого дня, баптистов, евангельских христиан и др.), который содержал несколько сот фамилий. Оказавшись в армии, они могли разлагающе действовать на окружение, в частности склонять к дезертирству. Постоянные «совращения» происходили и в тылу^{1350}. Православные миссионеры в связи с этим все агрессивнее нападали не только на «Биржевую газету» и кадетскую «Речь», но и прогрессистское «Утро России», именуя эту газету «раскольнически-лживой». Под огнем их критики оказалось не только Общество 1914 г., якобы неспособное вести борьбу «с немецким засильем» в церкви, но и «примитивный» циркуляр министра внутренних дел А.А. Хвостова «о незакономерных проявлениях сектантства»^{1351}.

Характерно, что местные иереи вели себя по отношению к иноверцам довольно пассивно. Так, Казанская епархиальная власть довольно либерально отнеслась к массовым молениям черемисов (марийцев)^{1352}. Некоторых «ревнителей православия» архиереи одергивали, заявляя, что иной «миссионер в сюртуке ничем не отличается от сектантского безблагодатного наставника»^{1353}. Действительно, подчас миссионеры вели себя так, словно единственная цель войны — избавление от всевозможных «еретиков» внутри страны.

В донесениях губернских жандармских управлений обычно отмечалось, что «сектантства… не наблюдается, штунды, баптизма и адвентизма …не заметно»^{1354}. Для людей подозрительных это могло означать, что «вредоносные иноверцы» ушли в подполье. Миссионеры не без оснований подозревали, что демонстрации лояльности иноверцев порой носили чисто показной характер. Когда в мае 1915 г. в Москве начались немецкие погромы, некоторые немцы и евреи выставляли в окнах квартир и лавочек портреты царя, российские национальные флаги^{1355}.

Миссионерская пресса возмущалась: дела о сектантах, даже скопцах, рассматриваются в судах слишком «либерально». Между тем возникла «целая народная литература… о близкой кончине мира и пришествии на землю антихриста в лице кровавого Вильгельма». В Бессарабской губернии сектанты-иннокентьевцы утверждали, что война «послана Богом России как наказание за непризнание иеромонаха Иннокентия Святым духом, Спасителем мира». Дело дошло до того, что они принялись молиться «о скорейшем даровании туркам победы над русскими, чтобы скорее водвориться в новом царстве Иннокентия»^{1356}.

Православно-политическая общественность становилась все более агрессивной. Съезд монархических организаций и правых партий в ноябре 1915 г. в присутствии известных православных епископов постановил «для спасения государства» объявить «жидовство» изуверской религией и всех евреев изгнать из России. Протестантов, как еретиков, предлагалось изгнать с государственной службы и конфисковать их земли***. К счастью, у Синода хватило благоразумия не заметить этих подсказок.

Духовная жизнь страны неуклонно политизировалась. Православные миссионеры объявили настоящий крестовый поход против «социализма, еврейства, масонства и неверия». Аргументация была проста: Карл Маркс и Фердинанд Лассаль были «типичными евреями со всеми свойственными этой расе нравственными недостатками»^{1357}. Трудно сказать, какая часть духовенства поддерживала подобные установки. В любом случае в главенствующей православной церкви назревала настоящая смута по центральному, как казалось, вопросу внутриконфессионального бытия. В августе 1916 г. в либеральной печати выступил профессор П. Верховский, усомнившийся в том, что грядущая церковная реформа должна увенчаться избранием патриарха. Как известно, в свое время Николай II запретил проведение Поместного собора РПЦ, побоявшись разобщения светской и духовной власти. Теперь же либеральный профессор принялся убеждать, что лишь до Петра I цели государства и церкви совпадали, затем последовала естественная секуляризация государственности. Поэтому «при современных изменившихся обстоятельствах восстановление патриаршества надо считать опасным делом прежде, чем не будет должным образом обеспечена полнота законодательной компетенции Гос. думы и Гос. совета». В противном случае церковь станет оплотом «иерархического бюрократизма» и «клерикализма»^{1358}. Консервативная церковная пресса восприняла это заявление как стремление к «полному изгнанию не только православной, но и всякой другой религии из государственной, общественной и семейной жизни и провозглашение государственного верховенства над всеми церквами и культами»^{1359}. В обществе считали по-другому. «Наши епископы… в сущности чиновники, подписывающие бумаги и чуждые горячего религиозного порыва», — считал историк М. Богословский^{1360}. Подобная полемика способствовала дальнейшему разобщению духовного пространства империи.

5. Упадок веры и появление антиклерикальных настроений

Религиозный аффект первых месяцев войны постепенно сменился растерянностью, перерастающей в отчаяние. Ежедневные заботы вытеснили страх Божий, в тылу нарастал разгул страстей отнюдь не христианского свойства. «Вера православная расшатывается, приход разлагается, влияние духовенства падает, сектантство растет, усиливается», — это заявление приходского священника Тихомолова в ноябре 1914 г. на фоне ура-патриотических публикаций смотрелось несколько необычно^{1361}. Однако уже в начале 1915 г. настоятели приходов отмечали снижение уровня даже внешнего благочестия: торжища по воскресеньям, уклонение от храмовых служб и исполнения треб, непочтительность к церковной братии^{1362}. Протоиерей И. Восторгов отмечал, что «все сознают, что современная война во многом нас разочаровала, много верований и воззрений поколебала»^{1363}. Священнослужители-депутаты Государственной думы в записке обер-прокурору Св. Синода В.К. Саблеру констатировали «оскудение в церкви религиозного духа и охлаждение к ней всех слоев общества»^{1364}. Подобные настроения отмечали епископы Вятской, Московской, Нижегородской, Вологодской, Рижской и Харьковской епархий^{1365}.

Епархиальные архиереи наперебой предлагали меры противодействия духовным настроениям. Тверской епископ Серафим (Чичагов), предвидя негативные последствия возвращения фронтовиков, озлобленных войной и казармой, призывал приходское духовенство вести работу в семьях мобилизованных, чтобы сдерживать «размахавшихся в штыковых боях» солдат^{1366}.

Безверие было связано и с другим фактором. Курский архиерей констатировал: «Хулиганство и легкомысленное отношение к вере встречаются по преимуществу среди той части молодежи, которая занимается отхожими промыслами». «Почти все молодые люди обоего пола из нашего края уходят на заработки… забывают храм Божий, и многие совершенно нравственно падают», — вторил ему нижегородский епископ^{1367}. Отмечалось, что молодежь стремительно проникается чувством вседозволенности и безнаказанности. В связи с этим поступали даже необычные для священников предложения соединить усилия церкви и земства, актуализировать тематику проповедническо-назидательных собеседований с молодежью^{1368}. В Харьковской губернии также отмечалась распущенность «пролетарской» молодежи, непочтительной «к родителям и вообще к старшим»^{1369}.

Некоторые иереи ополчились на редакции газет, которые, по их мнению, «захвачены в плен в огромном большинстве неверами, чаще — врагами Церкви, явными и тайными»^{1370}. Другие заявляли, что «распространение в народе неверия — результат работы деревенских просветителей». Деревня читает все, что попадет под руку, книжный рынок наполнен брошюрами и листками сомнительного содержания, и к этому склоняются те, «кому хочется оторвать народ от церкви»^{1371}. Считалось, что горожане развращаются чтением газет либерального содержания, кинематографом; как результат иные из них даже отказываются держать в домах иконы.

Возникали споры между светскими авторами и рьяными борцами с ересью: первые обвиняли вторых в том, что они используют «сомнительные в научном отношении материалы» и склонны выдавать за сектантов обыкновенных параноиков^{1372}.

Наиболее решительные служители культа считали, что «причину надо искать в самом духовенстве»^{1373}, намекая на внутрипричтовые раздоры довоенного времени. Действительно, иные из числа «духовных» давали повод усомниться в праве проповедовать слово Божье. Дурной репутацией пользовались некоторые монахи. Наиболее одиозный их представитель — иеромонах Илиодор (Труфанов) проявил себя не только как праворадикальный политик, некоторое время близкий к Распутину, но и как интриган, распускавший антидинастические слухи^{1374}. Ходили разговоры о ставленнике Распутина епископе Тобольском Варнаве (Накропине), который принимал в псаломщики для освобождения от военной службы, грубо обращался со священниками, а семинаристов обзывал «ослами»^{1375}. «В Москве суд над живым и талантливым священником Востоковым — судьями… состоят его злейшие враги», — грустно констатировал историк М.М. Богословский. Разумеется, В. Востоков духовным судом был наказан^{1376}. Авторитет церковных верхов катастрофически падал.

Грехи — реальные и приписываемые — приходских настоятелей обычно бывали попроще. Иные из них неоправданно завышали стоимость треб — благо панихид становилось все больше и больше^{1377}. В обращении к пастве пермский владыка Андроник (Никольский) скорбно признавал: «Братья-воины, на короткое время появляющиеся среди нас с поля брани, почти с омерзением наблюдают преступное легкомысленное и развеселое житие одних и унылое нытье от пустой праздности других». Епископ вынужден был признать, что в глубоком тылу наблюдались и «подлое хищничество, взяточничество», и стремление «нажиться на чужой беде»^{1378}.

Даже женщины, усердно посещавшие церковь, подчас проникались едва ли не ненавистью к ее служителям^{1379}. Это не удивительно. Непопулярная война все больше ассоциировалась не только с продажным правительством и бездарным командованием, но и беспринципным духовенством. Антипоповские настроения захватывали в первую очередь солдаток. Одни из них, отчаявшись, уже не находили в вере утешения. Другие, получая немалое пособие за мобилизованных мужей, забрасывали хозяйство и предавались сомнительным развлечениям с расквартированными в городах военными^{1380}.

В конце 1915 г. архиепископ Никон уверял, что воевавшие солдаты горят желанием «избавиться от беспутства, очиститься от скверны»^{1381}.

Напротив, в 1916 г. многие архиереи сетовали на то, что их прихожан «смущают» не только отходники и партийные пропагандисты, но и фронтовики^{1382}.

Повидавшие виды односельчане всегда впечатляли деревню. Но теперь рассказы бывалых людей обретали социально деструктивное качество. Со слов вятского преосвященного Феофана, проявления массовой деморализации обнаруживались постоянно: солдаты, раненые, отпускные «проповедуют гнусные идеи, прикидываются неверующими атеистами; доходят до богохульства и святотатства». Еще большее зло он усматривал в быстро распространявшейся привычке впрыскивать морфий, которая захватила и часть священников. «Я предвижу великие несчастья для нашей святой церкви», — пророчествовал Феофан. В тех же выражениях высказывались архиепископы Пензенский Владимир (Путята) и Уфимский Андрей (Ухтомский)^{1383}. Не удивительно, что в будущем они отошли от официальной церкви.

Потерявшие страх Божий ратники, оказавшись на время в тылу, бесстыдно воровали, позволяли «себе безобразные выходки, брань, угрозы и даже насилие». Так, нижние чины запасного батальона в Зубцове Тверской губернии «превратили кладбище в место общественных гуляний» и разгромили его так, что «стали видны кости покойников»^{1384}. Духовенство уже не могло противостоять всему этому. Практикующие священники признавали, что даже в праздники не наблюдалось былого благочестия, верующие демонстративно игнорировали посты, отказывались охранять храмы по ночам^{1385}.

Вызывало беспокойство церковного сообщества «размывание» духовного сословия. Писали даже о «полном подавлении и порабощении православно-русской богословской мысли чуждою немецко-протестантскою»^{1386}. На епархиальном съезде московского духовенства в 1916 г. владыка признал, что воспитанники духовных школ «уходят и для дальнейшего образования, и для практической служебной деятельности из-под крыла их Матери-Церкви»^{1387}. Действительно, проблема кадрового дефицита обострилась. Пытаясь решить ее, Св. Синод разрешил в 1916 г. епархиальным архиереям допускать женщин к исполнению обязанностей псаломщиков (естественно, с каноническими ограничениями) и поручать им церковное делопроизводство. Первыми псаломщицами становились, как правило, жены священников^{1388}.

В 1916 г. в специальном послании московской пастве митрополит московский и коломенский Макарий, поддержанный депутатами съезда благочинных, взывал уже не к патриотическим чувствам и христианской любви, а к здравому смыслу, откровенно признавая, что общественное недовольство войной и дороговизной «подрывают силы всего Царства». Иереи умоляли состоятельных москвичей, торговцев, благотворителей больше жертвовать на нужды ослабевших телом и духом сограждан, стращая при этом пагубными последствиями «всеобщего озлобления»^{1389}.

Все чаще со стороны духовенства звучали мрачные пророчества. Пермский владыка Андроник в середине 1916 г. в своих «Размышлениях епископа после путешествия по епархии» с горечью предрекал: «…Сама Церковь от нас — русских — может уйти… и даже весьма скоро»^{1390}.

Приняв на себя моральную ответственность за бремя войны, Русская Православная Церковь разделила печальную судьбу монархии. Героизм многих священников не спасал ситуации. В массе своей лица духовного звания оставались с народом, разделяя с ним тяготы невиданной войны. Доходы приходского духовенства упали более значительно, чем у других слоев населения^{1391}. В 1914–1918 гг. военное духовенство понесло немалые людские потери: около 40 священников погибло, около 400 были ранены или контужены, более 200 оказались в плену^{1392}. Погибали священники не только на поле боя, но и на оккупированных территориях^{1393}.

Подвиги духовенства были отмечены наградами. Священники получили 227 золотых наперсных крестов на георгиевской ленте, 14 орденов Святого великомученика Георгия, 85 орденов св. Владимира 3 степени с мечами, 203 ордена св. Владимира 4 степени с мечами, 304 ордена св. Анны 2 степени с мечами, 239 орденов св. Анны 3 степени с мечами. Сам протопресвитер был награжден орденами Александра Невского и св. Владимира 2 степени^{1394}. Но их духовные чада, с которыми они вместе оказывались под пулями, видели в них теперь своих врагов. Этому способствовала и светская пресса, «требовавшая от церквей продать на нужды войны драгоценные священные чаши и ризы с икон»^{1395}.

Как оказалось, государственная идеология, опиравшаяся на духовные ценности различных конфессий, не смогла в полной мере вдохновить фронт и тыл на победу. Сказывалось и сохранившееся с довоенных времен разномыслие в православной среде за формальным благочестием таилось и двоеверие, и отголоски язычества. Сказывались и лежащие под спудом межконфессиональные противоречия. Солдаты-мусульмане, не понимавшие официальных целей войны, воспринимали ее «как могилу, как приключившееся с ними несчастье, которого невозможно было избежать»^{1396}. Непродуманная конфессиональная политика, социальная и политическая напряженность, кризис верхов шаг за шагом вытесняли «казенную» веру.

Война, помимо всего, обернулась крушением многовекового союза государства и православной церкви. Не случайно после февраля 1917 г. «духовенство в массе своей… легко поддалось революционному психозу»^{1397}. И даже обретение церковью долгожданной самостоятельности не привело к ее возрождению и, как результат, не спасло от «апокалипсических гонений» со стороны большевистской власти.

1. Меры чрезвычайного характера

Жизнь российской провинции в годы мировой войны представляет собой особый пласт исторического наследия. На территории тыловых районов страны, где не велись бои, война нашла выражение не только в мобилизации в действующую армию части мужского населения, но и в реализации политики чрезвычайных мер, изменивших повседневную жизнь общества, вызвала появление новых национальных и социальных групп населения, оказала влияние на социокультурное пространство, обеспечивавшее досуг жителей.

В первые дни и месяцы войны население было охвачено патриотическим подъемом. Даже в небольших населенных пунктах наблюдалось оживление общества в форме проведения торжественных молебнов и манифестаций по случаю начала войны. С папертей церквей зачитывался императорский Манифест о войне с Германией. Публика встречала его криками «ура». Организовывались шествия с национальными флагами России и союзных держав, транспарантами с надписями: «Да здравствует армия и флот!», «Да здравствует Франция!», «Долой Австрию и Германию!», портретами императора, императрицы и наследника престола. В адрес Николая II и высокопоставленных чиновников направлялись телеграммы с выражением веры в победу России и пожеланием успехов российской армии, выражением верноподданнических чувств. Как отмечалось в костромской газете в августе 1914 г. жизнь стала «лихорадочной», всюду наблюдалось воодушевление, газеты и телеграммы переходили «из рук в руки», всем хотелось быть связанными с разворачивающимися событиями^{1398}.

Ход мобилизаций в сборных пунктах, где были подготовлены необходимые условия (помещения, питание, присутствовало достаточное количество сил по наведению порядка), осуществлялся без эксцессов, на волне эмоционального подъема. Жители тыловых районов страны выражали недовольство наличием «белого билета» для отдельных категорий населения. Однако некоторые обыватели высказывали нежелание идти на фронт и пытались избежать призыва путем членовредительства, устройства на работу на оборонное предприятие. Данное явление стало распространяться и по религиозным причинам среди мусульманского населения, чтобы не допустить возможности применения оружия против единоверцев — турок, и среди представителей старообрядчества, не желавших использовать оружие.

Мобилизации сопровождались временным притоком в города призывников. В результате в ряде населенных пунктов их сосредоточилось больше, чем проживало местного населения. Так, в период июльского призыва 1914 г. в Бугульме оказалось до 11 тыс. призывников (при собственном населении города менее 9 тыс. человек), в Саратове — до 30 тыс. запасных (при численности жителей в 242,4 тыс.), в Аткарске — до 35 тыс. призывников (при количестве местного населения около 14 тыс. человек).

Мобилизованные и призывники размещались в казенных и городских казармах, частных помещениях, распределялись по частным квартирам. «Квартирная повинность» часто ложилась на плечи местного населения. Так, в Свияжске при количестве жителей в 3 тыс. человек были расквартированы 4 тыс. нижних чинов, за предоставление помещения которым и его отопление городу были выделены средства, но их сумма оказалась ниже, чем затраты населения на постой.

Не везде местные власти успели подготовить все необходимые условия для мобилизации. Погромы торговых лавок, магазинов и даже административных учреждений при участии призывников и членов их семей происходили из-за отсутствия достаточного количества продовольствия, мест размещения призывников, организации структур по охране порядка во многих центрах проведения мобилизаций^{1399}.

В годы войны тыловые губернии переводились на положение «чрезвычайной охраны». Губернатор получал полномочия главноначальствующего с правом издавать обязательные постановления, регламентировавшие жизнь населения на территории губернии. Спектр ограничительных норм был весьма широк. Охране порядка содействовало введение запрета на организацию выступлений, «шествий по улицам».

Согласно обнародованному 17 февраля 1915 г. положению Совета министров, командующие войсками военных округов получали право при необходимости реквизировать продовольствие по установленным ими ценам, запрещать вывоз продовольствия и фуража с территории округа. Такое же право закреплялось и за губернаторами, позже за губернскими комиссарами Временного правительства^{1400}. На продукцию для обывательских нужд, закупки для армии устанавливались твердые цены, нарушение которых вело к штрафу или аресту. К такой продукции были отнесены хлеб, мука, сахар, мыло, керосин, мясо, крупы, яйца, молоко, рыба, дрова, овощи, дешевые ткани. Данный перечень различался в разных местностях на протяжении 1914 — начала 1918 г.

Начиная с июля 1914 г. в соответствии с высочайшим указом на территории России запрещалась продажа спиртных напитков, их отпуск лицам, не имеющим на это разрешения, распитие крепких напитков на улицах, дорогах и в других открытых местах, появление в открытых местах в состоянии алкогольного опьянения, хранение, домашнее приготовление, подвоз, продажа, передача, приобретение и употребление напитков, получаемых путем брожения и перегонки.

«Сухой закон» большинством населения был воспринят оптимистично. По итогам опроса, например, служащих кредитного товарищества г. Семенов Нижегородской губернии, проведенного осенью 1915 г. с целью выяснить отношение к мерам по борьбе с пьянством, введенным с начала войны, отмечалось: «Радость была великая! Радовались отцы и дети, мужья и жены, старые и малые… Уменьшились ссоры, драки, пожары, убийства и всякого рода хулиганства. Народ стал больше работать»^{1401}.

В годы войны «неблагонадежному элементу» циркулярами МВД (по ходатайству местных властей) запрещалось проживать на территории ряда губерний. Это объяснялось их «исключительным положением» — статусом центров снабжения армий. Например, в июле 1915 г. в число таких местностей вошла Астраханская губерния, в ноябре 1915 г. — Ярославская, с 1916 г. — Самарская. Высылка неблагонадежных лиц из одного населенного пункта сопровождалась их переселением в другой. Таким образом, участники революционного движения перемещались по разным городам при помощи самой власти.

С конца июля 1914 г. все австрийские и германские подданные мужского пола в возрасте 18–45 лет считались военнопленными и подлежали аресту и высылке, за исключением состоявших на действительной военной службе. Представителей последней категории следовало передать под стражей в распоряжение военного начальства, а признанных благонадежными — перевести из-под ареста под надзор полиции^{1402}. В начале августа 1914 г. были определены места для водворения военнопленных в России. На территории европейской части и Кавказа к ним были отнесены Вологодская, Вятская, Оренбургская, Заволжская, часть Казанской (кроме прилегающих к р. Волга и р. Кама территорий) губернии. С марта 1915 г. славянам-военнообязанным, подданным враждебных России государств, разрешалось жить в России на территориях, не включенных в театр военных действий и объявленных на военном положении, под надзором полиции, если они не обвинялись в шпионаже. В условиях войны была ограничена занятость на частной службе иностранцев, она допускалась только по разрешению губернатора и при условии, что «это не отнимает заработка от русских людей»^{1403}.

На предотвращение шпионажа, активизацию бдительности населения были направлены директивы МВД, ведомств полиции и жандармерии, публикации в прессе. Например, в приказе по Самарской городской полиции от 14–16 августа 1914 г. указывалось на недопущение «хождения по улицам и дворам города фокусников-китайцев, с шарманками, разных бродячих музыкантов и др. лиц», не имевших на это разрешения^{1404}. В Астраханской губернии по постановлению астраханского губернатора от 25 октября 1915 г. запрещалось содержать почтовых голубей^{1405}. Данные ограничения спровоцировали «шпиономанию», которая отмечалась, например, в Самаре, Казани, Нижнем Новгороде, Царево-Кокшайске и др. поволжских городах^{1406} и выражалась в подозрительном отношении к лицам немецкого происхождения, навязчивых идеях о полетах немецких аэропланов над городом.

Введенные в период войны новые нормы цензуры изменили информационную среду в тылу. 26 июля 1914 г. в «Собрании узаконений и распоряжений Правительства» № 203 был опубликован перечень сведений и изображений, касавшихся военной безопасности России, военно-морской и сухопутной обороны. Запрещалось «неосмотрительное оглашение или публичное распространение каких-либо статей или иных сообщений, возбуждающих враждебное отношение к правительству».

Чтобы ограничить распространение посредством почтовой корреспонденции нежелательной в условиях войны информации в губернские и некоторые уездные города приказом командующих военными округами назначались военные цензоры. Они должны были вскрывать письма и проверять их содержание, удалять (вырезать, зачеркивать) нежелательные для распространения сведения или задерживать корреспонденцию. На деле цензура, призванная не допустить беспокоивших население толков, слухов, путем исключения из писем и печати сведений о взрывах, катастрофах, неудачах на фронте, сама их и провоцировала. В письмах современников прослеживается опасение по поводу возможности вскрытия частной переписки военными цензорами, нелицеприятные выражения в адрес перлюстрирующих корреспонденцию, обида на сложившуюся практику, оскорбительную как для гражданских, так и для военных^{1407}.

Политика «чрезвычайных мер» в условиях Первой мировой войны, с одной стороны, в определенной мере предотвращала загрязнение городов, распространение эпидемий, неконтролируемость народонаселения, вывоз за пределы губернии необходимого продовольствия, препятствовала развитию шпионажа, массовой истерии, содействовала снабжению продовольствием армии. Но одновременно «чрезвычайщина» подрывала позитивный настрой общества, на фоне экстремальной ситуации внешнеполитического конфликта формировала бытовые проблемы, с которыми житель тыла сталкивался ежедневно.

Чрезвычайные меры стали частью жизни практически каждого человека. Они содействовали разочарованию обывателей в действительности, вызывали оппозиционное настроение в отношении происходившего и этим подрывали доверие к власти.

2. Коренное население и новые группы

Важным аспектом повседневной жизни являлось взаимодействие коренного населения с новыми группами. В годы войны на территорию тыловых губерний России хлынул поток фронтовиков, которые проходили в тылу лечение, а также беженцев, эвакуированных, военнопленных.

Территория России была разделена на эвакуационные районы. При крупных городах открылись распределительные эвакуационные пункты (РЭП) и окружные эвакуационные пункты (ОЭП), через которые больные и раненые фронтовики направлялись на лечение в тыл. Первоначально были учреждены 12 ОЭП в городах Кострома, Нижний Новгород, Казань, Саратов, Владимир, Калуга, Тула, Рязань, Орёл, Тамбов, Воронеж и Ростов-на-Дону. Но уже через несколько месяцев их количество увеличилось. К концу 1914 г. губернии и уезды внутреннего района империи распределили между ОЭП и РЭП. Были разработаны эвакуационные маршруты, эвакуация больных и раненых до железнодорожных городов — станций осуществлялась на специальных эвакуационных поездах. Например, в ОЭП, расположенный в Самаре, эвакуация проходила через Рязань, а из Самарского ОЭП поезда с ранеными и больными воинами следовали в Уфу и Оренбург. В соответствии с циркуляром Главного управления Генерального Штаба от 12 августа 1914 г. были назначены к формированию полевые сводные госпитали. Уже к 30 сентября 1914 г. сводные эвакуационные госпитали размещались в 20 городах, в том числе в Рыбинске (3), Костроме (3), Нижнем Новгороде (4), Казани (3), Самаре (3), Саратове (4)^{1408}.

Еще в первые месяцы войны в тыловых районах сосредоточилось большое количество фронтовиков. Например, в Ярославской губ. к 1 декабря 1914 г. только через городские госпитали прошли в Ярославле — 2151 фронтовиков, в Ростове — 954, в Рыбинске — 895, в сельскую местность были отправлены 622 раненых фронтовика^{1409}.

Прибытие в тыловые города раненых и больных воинов привлекало внимание местного общества. Приезд в город каждой партии фронтовиков, особенно в начале войны, был значимым событием. Его ожидали, он вызывал у людей бурю эмоций, в которых радость сочеталась с переживанием и состраданием. Когда в маленький город Плес в начале 1915 г. прибыла первая партия раненых, в региональной газете об этом сообщалось: «…После долгих ожиданий и многократных просьб… город Плес к великой своей радости наконец… получил 29 человек раненых, которые и размещены в давно приготовленные для них помещения»^{1410}.

В городах, на территории которых появлялись раненые, наблюдался подъем благотворительности. Например, в Казани для перевозки раненых к вокзалу была подведена трамвайная линия и несколько трамваев оборудованы кроватями-носилками. Была создана студенческая добровольная санитарная дружина для приема раненых фронтовиков. Тяжелобольными воинами занималась Казанская община сестер милосердия Красного Креста. В помещении Казанского университета работал лазарет на 75 коек. Купеческо-биржевым обществом были открыты в двух зданиях два лазарета на 20 кроватей, обеспечивалось 402 больничных койки^{1411}.

В условиях войны население губернских и ряда уездных городов тыловых районов столкнулось с новой реальностью — военнослужащими, которые на длительный период, а не кратковременно, как мобилизованные призывники и запасные, вливались в состав городского социума. Это было связано с расположением в городах гарнизонов и запасных частей.

Так, в Саратовской губ. в 1915 г. воинские формирования размещались в городах: в Саратове (3 пехотных и 2 пулеметных полка, 2 артиллерийские бригады, 2 отдельных артиллерийских дивизиона и пешая дружина); в Царицыне (3 полка и студенческий батальон); в Балашове, Кузнецке и Петровске — по 2 запасных пехотных полка и в Аткарске — 1.^{1412}

Пребывание гарнизонов и запасных частей в городе вызывало неудобства для местного населения. Среди них отметим невозможность использовать, как прежде, некоторые общественные учреждения, в первую очередь учебные заведения и кинотеатры, в помещениях которых разместили военнослужащих. Горожане были вынуждены размещать солдат и офицеров у себя на квартирах на постой, в том числе при ощутимых материальных затратах. Встречались случаи задержки в выплате населению денег за постой военнослужащих. Часть финансовых средств города, на территории которого находились воинские части, шла на их обеспечение. Так, в Карсуне на размещение войск в 1916 г. было израсходовано более 38 тыс. рублей из средств муниципалитета, в Алатыре — более 64 тыс.^{1413}

Пребывание в городе военнослужащих гарнизонов и запасных частей создавало проблему перенаселения. Например, в Симбирске к середине августа 1915 г. состав гарнизона включал порядка 40 тыс. человек, т. е. 40% от собственно городского населения^{1414}. В Царицыне в 1916 г. размещались три запасных полка — 93-й, 155-й и 141-й, в каждом из которых состояли на службе не менее 6 тыс. солдат и офицеров, т. е. их общая численность составляла 15% от численности городского населения^{1415}.

Поскольку состав воинских частей, размещенных в городах, в течение военных лет менялся, в городскую среду постоянно вливался новый социум. По мере изменения состава гарнизона, уменьшения числа кадровых офицеров и солдат, прошедших армию в предвоенные годы, порядки, царившие среди военнослужащих, переставали соответствовать понятиям дисциплины и субординации^{1416}.

Опасение за жизнь и здоровье у местного населения вызывали постоянные бесчинства с участием военнослужащих. Повсеместно наблюдались азартные игры, посещение проституток, драки, проявление неуважения к представителям власти и неподчинение им, открытое проявление неуважения солдат к офицерам, торговля интендантским имуществом, словесные оскорбления обывателей, использование в качестве угрозы против гражданских лиц холодного оружия, стрельба из револьверов, кражи и грабежи. Причем в большинстве случаев военные находились еще и в состоянии алкогольного опьянения. Человек с ружьем становился символом анархии и дестабилизации.

Рассказы фронтовиков рождали в сознании тылового населения чувство патриотизма, но одновременно они способствовали формированию представлений о несостоятельности правительства, необходимости его замены, о необходимости прекращения войны. Военные вносили в жизнь горожан ощущение беспокойства, нестабильности, хаоса. Однако они же вызывали в обществе чувство сострадания, желание оказать посильную помощь. Помогая фронтовикам, горожане включались в полезную для общества работу, что позволяло ощущать свою нужность, причастность к общегосударственному делу.

С начала войны на территорию тыловых районов России стали прибывать беженцы. С июля 1915 г., в связи с отступлением русской армии, началось массовое перемещение переселенцев во внутренние губернии России, кульминацией которого стал октябрь 1915 г.^{1417} Прибывшие в тыл беженцы в ряде населенных пунктов составили существенную долю населения. Например, в Ярославской губ. массовое расселение беженцев началось с конца августа 1915 г., а в сентябре их уже насчитывалось до 5–8,5% населения губернии^{1418}. В губернском городе Самара на 28 августа 1915 г. насчитывалось 7,5 тыс. беженцев, а к 21 февраля 1916 г. — более 36 тыс.

С началом войны на территорию тыловых районов осуществлялся переезд эвакуированных из западных губерний рабочих и служащих. Так, в Нижний Новгород в 1915 г. были перевезены заводы «Фельзер», «Новая Этна» и другие предприятия из Риги, военно-санитарная фабрика наследников Г. Эпштейна из Вильно, обмундировочная мастерская из Варшавы^{1419}. К 1 декабря 1915 г. в состав пунктов эвакуации учреждений и должностных лиц МВД губерний, находившихся в составе района военных действий, входили ряд городов, в том числе Саратов, Казань, Кострома.

В связи с эвакуацией и огромным наплывом беженцев изменился национальный состав населения тыловых губерний^{1420}. Среди беженцев было много русских, латышей, евреев, поляков, литовцев. Беженцы выступали как фактор полиэтничности и маргинализации городской среды, привносили в нее собственное видение национального вопроса в России. Прибывающих беженцев было необходимо обеспечивать жильем, работой, содержанием, что создавало дополнительные сложности для местного общества. Зачастую беженцам приходилось жить и в антисанитарных условиях, без необходимой обстановки и при большой скученности^{1421}.

Появление беженцев в тыловых районах было воспринято местным населением неоднозначно. По отношению к ним проявлялось не только сочувствие, оказывалось содействие в размещении, материальная помощь. Но со временем горожане стали выражать настороженность, сомнение в возможности разместить приезжих, боязнь роста дороговизны и сложностей в трудоустройстве, поскольку беженцам платили меньше, что перебивало цены на рабочие руки для местных жителей^{1422}.

Часто беженцы воспринимались как тунеядцы, потому что многие из них были нетрудоспособны по состоянию здоровья или не имели работы. Так, в Астрахани в феврале 1916 г. трудоспособными были только 72–86% из осевших в городе мужчин-беженцев^{1423}. В Самаре с августа 1915 г. до февраля 1916 г. количество работавших беженцев уступало их общей численности в 15–30 раз. В Ярославской губ. к началу 1916 г. среди беженцев нетрудоспособных лиц было 51,1%, отчасти трудоспособных — 18,1%, вполне трудоспособных — 30,8%^{1424}. Беженцы влияли на формирование у населения настроений недовольства местной и центральной властью. Проблема беженства в годы войны находила выражение в желании помочь пострадавшему человеку, в социальной практике — участии в благотворительной деятельности. Но вместе с тем росли зависть, озлобление, недовольство местной властью и правительством в преодолении кризисных явлений.

Еще одной новой социальной группой, появившейся в тыловых губерниях России в годы войны, были военнопленные, к которым относились захваченные в плен в ходе боев военнослужащие армий государств-противников; германские и австро-венгерские подданные, состоявшие на действительной военной службе и в запасе; германские и австрийские подданные мужского пола 18–45 лет. Внутренние сборные пункты мест постоянного водворения военнопленных в европейской части России находились в Москве и в Пензе, а лагеря для сосредоточения плененных военных располагались в основном за Уралом^{1425}.

Появление военнопленных — гражданского населения и военных — в тыловых районах страны отмечалось с конца лета 1914 г. — весны 1915 г. В этот контингент записывались проживавшие на месте лица, попавшие в категорию военнопленных, а также плененные в ходе боевых действий и перемещенные из западных районов страны. Многие из них имели ранения и размещались в лазаретах. Количество военнопленных и военнообязанных в тыловых губерниях составляло в разные периоды от нескольких десятков и сотен до двух и даже более пяти тысяч человек^{1426}. Национальный состав военнопленных был пестрым. Например, среди доставленных в уездный город Чистополь Казанской губернии в мае-июне 1915 г. 2,2 тыс. пленных были чехи, итальянцы, хорваты, поляки, русины, словенцы, сербы, немцы, венгры (мадьяры)^{1427}.

Содержались военнопленные в городах Поволжья в соответствии с российским законодательством, международными правилами и условиями, существовавшими в конкретном пункте. Вопрос о размещении военнопленных решался неодинаково. Рядовых часто селили в казармах, на частных квартирах, в других свободных помещениях, а офицеров — на квартирах и в гостиницах. Например, в Казанской губернии в конце 1914 г. военнопленных собирались размещать по казармам. В январе 1915 г. места были заполнены, и пленных было решено поселить у местных жителей «с довольствием от обывателей за кормовой оклад»^{1428}.

Порядок привлечения военнопленных на работы определялись специальными «Правилами» от 16 сентября 1914 г., «Правилами» от 17 марта 1915 г. и др. Согласно им, количество военнопленных, которые могли работать на конкретном объекте, ограничивалось в пределах 15% от общего состава работников. Труд военнопленных был востребован местными властями и частными лицами. На различные работы к 1916 г. были распределены в Московском военном округе более 90 тыс. пленных, в Казанском 170,8 тыс.^{1429} Военнопленные использовались в разных сферах. Например, в Аткарске Саратовской губ. в середине 1916 г. на работах в качестве прислуги и рабочих (дворников, лакеев, кучеров, столяров, колбасников) находились 16 пленных австро-венгерской армии^{1430}. В Астрахани к марту 1917 г. на поденных работах состояли 679 военнопленных, прикрепленных к 47 заведениям, мастерским и заводам^{1431}.

Отношение местного населения к военнопленным в годы войны изменялось. Военнопленные вызывали у обывателей любопытство, меняли представление о том, что война — это нечто далекое, не касающееся тыла, имели место случаи скопления публики при встрече и размещении военнопленных по квартирам^{1432}. В начальный период войны в ряде местностей жители восприняли появление военнопленных сочувственно, относились к ним с состраданием, как это было в Костромской, Симбирской, Казанской, Самарской, Саратовской, Астраханской губерниях. Особенно военнопленные вызывали сочувствие у горожанок, которые оказывали им помощь продуктами и деньгами, встречались и проявления личной симпатии, получившие скандальную славу^{1433}.

Часть жителей раздражало подобное, слишком «дружественное» поведение земляков. В феврале 1915 г. в казанской газете даже был опубликован материал с укором в адрес проявлявших чрезмерную заботу о раненых военнопленных, в то время как российские пленные терпят страдания^{1434}. Конечно, по отношению к военнопленным преобладали в целом отрицательные эмоции. Проблемы, вызванные войной, прежде всего рост дороговизны и ограничение потребления продовольствия в связи с введением «мясопустных» дней, нормированного ввоза продовольствия в ряде населенных пунктов послужили основой негативного отношения жителей к военнопленным. В пленных стали видеть «дармоедов» и конкурентов, отбиравших у местных жителей возможность заработка. Затягивание войны также превращало военнопленных в обузу для местных жителей и влияло на дестабилизацию ситуации^{1435}.

3. Реальности повседневной жизни

Повседневная жизнь городского населения тыловых районов страны в условиях военного времени претерпела серьезные изменения. Во многих городах основным способом передвижения к началу войны продолжал оставаться гужевой транспорт, хотя в ряде населенных пунктов с начала XX в. появились конка и трамвай. В годы войны расширилась потребность в трамвайном сообщении для осуществления перевозок увеличившегося пассажиропотока в связи с притоком в города новых групп жителей, в том числе беженцев, раненых и больных фронтовиков, рабочих на крупных производственных объектах. В Самаре впервые трамвай был пущен в феврале 1915 г. Однако полностью проблемы это не разрешило. Осенью 1916 г. в городе отмечались частые случаи нарушения публикой правил пользования электрическим трамваем, отмечалось, что пассажиры «висят на ступеньках, на предохранительных сетках, на щитках и буферных фонарях», поскольку по городу курсируют только 12 вагонов, а 30 пришли в негодность^{1436}.

Горожане столкнулись со сложностями и иного рода, так как ряд общественных зданий был занят под постой воинских частей. В Саратове уже в сентябре 1915 г. оказалось, что помещения всех учебных заведений отведены под постой войск, которые продолжали прибывать в город^{1437}. Горожанам стало сложно снимать жилье из-за растущей дороговизны. Наиболее сложным в восприятии новой повседневной реальности стал «продовольственный вопрос», связанный с ограничением свободной купли-продажи продовольствия, дороговизной продуктов питания, связанной с растущей спекуляцией. Цены на товары повседневного спроса в годы войны постоянно росли. Например, в Саратове по ряду товаров за период 1915–1917 гг. они увеличились в 2–22 раза.

Зарплата рабочих и служащих в абсолютных показателях в годы войны также увеличивалась, однако рост цен опережал рост заработной платы. Материалы по уездному городу Спасску Казанской губернии показывают, что за 1915–1917 гг. цены на основные продукты питания возросли значительно больше (на 280–400% и даже на 800%), чем зарплата рабочих, трудящихся на сельскохозяйственных работах (250%), и покупательная способность населения в итоге сократилась, что отражено в табл. 1.

Во многих городах с осени 1915 г. по причине дороговизны рабочие выдвигали требования к руководству предприятий о повышении зарплаты, организовывали забастовки, обычно завершавшиеся повышением зарплаты или увольнением недовольных.

Проблемы, связанные с обеспечением необходимыми продуктами, привели к формированию среди горожан различных поведенческих практик, не свойственных жителям города в довоенный период. Столкнувшийся с дороговизной и дефицитом потребитель стал искать способы приготовления недорогого обеда из доступных продуктов. В связи с недостатком мясной продукции в газетах стали публиковать рецепты обеда из овощей (суп-пюре из капусты, пирог из теста сдобного с рисом и яйцами, запеканка из моркови и т. п.)^{1439}.

С осени 1915 — весны 1916 г. жители ряда городов тыловых губерний были вынуждены стоять в так называемых «хвостах» — очередях, чтобы приобрести продовольствие. Пресса сообщала об этом явлении: «Длинные “сахарные хвосты” у магазинов за последнее время — обычное явление. Публика собирается к 4 ч. утра… простоять на улице 5–6 часов, дожидаясь очереди, получить 2 фунта… песку — удовольствие не из приятных»^{1440}.

Распространенным явлением в сфере торговли в годы войны стала спекуляция различных видов. Практиковалась продажа товаров по ценам, завышенным в сравнении с установленной таксой (максимальным размером цены на данный вид продукции). Например, в Самаре только в феврале 1916 г. за торговлю мясом и молоком по цене выше таксы были оштрафованы более десятка человек. Другим способом наживы стало сокрытие торговцами товаров до их подорожания. Особого рода спекуляцией являлась продажа товаров «скопом», т. е. в нагрузку. «В крупных бакалейных магазинах, — писала “Северная газета”, — сократили отпуск сахара… 10 фун. сахара отпускается лишь в том случае, когда покупается не менее 1 фун. чаю»^{1441}.

Явная и скрытая спекуляция «будоражила» обывателей, вызывала поток негативных эмоций и настроений, которые отражались в прессе, пестревшей заметками, критиковавших спекулятивную деятельность торговцев, именуемых «Кит Китычами», «шкуродерами», «кровожадными акулами», «жирующими мародерами»^{1442}.

Постепенно раздражение находило выражение в лозунгах наказания торговцев. Горожане призывали: «И чем власть беспощадней поступит, тем будет справедливее!»; предлагали применить меры «от реквизиции и спекуляции реквизируемых предметов до высылки… спекулянтов из пределов данной местности включительно», дискредитировать и саботировать спекулянтов^{1443}. С осени 1915 г. стали также практиковаться анонимные письма в адрес торговцев, содержавшие угрозу поджога лавок, магазинов и домов. В некоторых городах произошли погромы торговых заведений. Беспорядки на основе «продовольственного вопроса» отмечались, например, в Костроме, Самаре, Симбирске, Астрахани^{1444}.

4. Пространство досуга

В жизни тылового населения в военный период находилось место и досугу. Его возможности зависели от социокультурного пространства конкретного города. Однако можно выделить и типичные формы досуговой практики, связанные с обстоятельствами военного времени.

Досуговое пространство тылового города в годы войны включало разнообразные формы: развлекательные учреждения (кинотеатры, мюзик-холлы, рестораны), культурно-просветительские учреждения (театры, музеи, библиотеки, концертные площадки), прогулочные зоны, в том числе приспособленные для народных гуляний и концертных программ (сады, парки, скверы) и места спортивно-оздоровительного досуга (яхт-клубы, ледовые катки, футбольные площадки и т. п.), объединения, содействующие саморазвитию и преобразованию социокультурной среды (просветительские общества, любительские театральные коллективы).

Любимой и доступной формой досуга горожан в годы войны являлось кино^{1445}. В губернских городах действовала сеть кинотеатров. В Ярославле, Астрахани и Казани их было по 6, в Самаре — 16, в Саратове — 17. В уездных и заштатных городах количество кинотеатров зависело от масштабов города. Так, в населенном Рыбинске их было 5, в небольших Угличе и Мышкине — по 1. Киносеансы шли в удобное для горожан вечернее время. В годы войны на экранах появились документальные и художественные картины с «говорящими» названиями: «Цивилизованные варвары», «Война родит героев», «Ужасы Калиша», «Под пулями германских варваров», «Слава нам, смерть врагам», «Братоубийственная война», «Подвиг казака Козьмы Крючкова», «Военная быль», «Вооруженный мир», «Лицо войны», «Энвер-паша — предатель Турции», «Бельгия в дни тяжелых испытаний» и другие^{1446}. Многие киноленты носили антигерманскую направленность. Особой популярностью пользовались киноленты с трагическим или драматическим сюжетом. Кинофильмы превратились для людей в отдушину, помогавшую перенести трудные бытовые условия, забыть хотя бы на время о жизненных невзгодах. Современники отмечали, что они стали «своеобразным наркотиком», «противодействующим настроениям страха и беспокойства»^{1447}.

В годы войны в тыловых городах работали разнообразные театральные труппы — драматические, оперные, опереточные. В крупных губернских центрах театральных коллективов было больше, чем в уездных, они работали в разных театрах города. Среди актерских трупп были сезонные, постоянные, гастролеры, местные любительские коллективы. Спектакли являлись востребованным зрелищем в условиях войны. Например, в ярославском Городском театре за сентябрь-октябрь 1914 г. поставили 35 спектаклей, давших сбор больший, чем за весь 1913 год^{1448}. По данным нижегородского городского полицейского управления, в 1916 г. в городском театре на спектакли набиралось столько зрителей, что они не только сидели на приставных стульях, но и стояли в проходах. В июле-декабре 1916 г. театр посетила почти 51 тыс. зрителей, или более ¹/₃ всего населения города. Актер В.Ф. Торский, современник событий, в воспоминаниях о работе в казанском театре в сезон 1915–1916 гг. отмечал: «Война создавала повсеместно обстановку… беспокойства, повышенного нервного подъема. Люди стремились найти… успокоение, даже и развлечение. Театр был всегда полон»^{1449}. Билеты на спектакли были вполне доступны для широких слоев населения. Например, в Саратовском городском театре в 1916 г. их стоимость в зависимости от мест составляла от 23 коп. до 11 руб. 50 коп.^{1450}

В начале войны в театральном репертуаре, прежде всего профессиональных драматических трупп, наряду с традиционными постановками появились спектакли на военную тематику. Популярными у зрителей были постановки по пьесам «Король, закон и свобода» Л. Андреева, «Война» М. Арцыбашева, «Позор Германии (Культурные звери)» М.В. Дальского, «Орленок» Э. Ростана, «Старый закал» А.И. Сумбатова(Южина)^{1451}. В городских театрах часто ставились любительские театральные спектакли для сбора средств в помощь фронтовикам, беженцам, семьям фронтовиков^{1452}.

Для массового посетителя в городах организовывались просветительские лекции и народные чтения, которые проходили по будням и выходным, в вечернее время, вход был бесплатным или устанавливалась небольшая плата в размере 10–50 коп.^{1453} Посещаемость народных чтений была различной, от нескольких десятков до сотен и более слушателей. Тематика народных чтений включала широкий круг общеобразовательных сюжетов. С началом войны лекторы включали в программу выступлений актуальный материал, читались лекции на темы «Великая европейская война», «Насилие над миром. Европейская война и роль в ней России», «Изгнание немецкой культуры», «Для чего нужно продолжать войну», «Война и общественные настроения», «Что такое война и что делать во время войны», «Война народов», «Трезвый бюджет, война и налоги», «Дороговизна и меры борьбы с ней», «Государственная дума в дни войны», «Продовольственная разруха и народное здоровье», «Чему нас учит война», «Ужасы современной войны и надежды на лучшее будущее в русской действительности», «Война и дети»^{1454}.

Среди городского населения наблюдался рост интереса к просвещению, что отразилось на посещаемости библиотек. Открывались новые, в том числе бесплатные библиотеки. Например, в августе-ноябре 1916 г. в Самаре появились три новые бесплатные городские библиотеки^{1455}. Несмотря на материально-технические и кадровые проблемы, связанные с войной, во многих тыловых городах продолжали функционировать музеи. Коллекции ряда городских музеев расширились, в их составе появились экспозиции о текущей войне. Так, в Самаре в начале 1915 г. коллекционеры и любители истории содействовали открытию в Городском публичном музее отдела европейской войны, где были представлены боевое оружие, обмундирование, сведения о героях войны, их фотографии, письма, вещи. При Царицынском музее в 1917 г. был организован панорамный отдел, представлявший посетителям документальную хронику событий последнего времени^{1456}. В Астрахани при Петровском музее в январе 1917 г. начал работать отдел «памятников участия Астраханской губернии в великой европейской войне»^{1457}.

Распространенной формой досуга в годы войны стало участие горожан в деятельности различных обществ просветительской направленности. В деятельности просветительских обществ военного времени можно выделить ряд общих черт. Большинство из них создавались по частной инициативе и не являлись государственными учреждениями. Ведущую роль в культурно-просветительских, научно-просветительских и научно-исследовательских обществах играли представители интеллигенции и служащие. В годы войны многие общества, работа которых ранее ограничивалась лишь узким кругом участников, переориентировались на широкие слои горожан^{1458}.

Просветительская деятельность осуществлялась и обществами народных университетов. Ими проводились лекции и чтения, рассчитанные на самую широкую аудиторию, в том числе выздоравливающих фронтовиков. Например, при самарском обществе народных университетов за сентябрь 1914 — октябрь 1915 г. было организовано 17 обычных лекций, которые прослушали почти 12 тыс. человек, и 40 лекций для лечащихся в лазаретах фронтовиков^{1459}. На научно-популярных лекциях саратовского общества народных университетов в 1916 г. слушателям часто не хватало билетов^{1460}.

В деятельности музыкально-, литературно-, художественно-драматических обществ основным направлением было культурно-просветительское в виде лекций о литературе, художественном творчестве, музыкальных программ, театральных постановок. Например, Сердобский литературно-музыкальный и драматический кружок признавался единственным источником знакомства жителей этого городка с театром, одним из немногих средств «заполнения досуга самой разнообразной публики»^{1461}.

Несмотря на материальные затруднения, сотрудники ряда обществ продолжали деятельность в период 1914 — начала 1918 г., по инициативе активных горожан были образованы новые общества. Так, деятели Самарской губернской ученой архивной комиссии описывали в годы войны храмы и монастыри губернии, изучали историю ряда населенных пунктов края, собирали материалы по истории театра, родословной Самарского дворянского собрания, участвовали в создании отдела истории войны в Городском музее. В 1917 г. они спасли архивы бывшего Губернского правления и библиотеку Самарской духовной семинарии.

Горожане, предпочитающие активный отдых, в свободное время могли заниматься спортом. Летом на территории городских садов и загородной зоны устраивались велосипедные гонки, соревнования по гребле, заезды на ипподромах. С началом войны они часто сопровождались массовыми патриотическими мероприятиями. Так, в Костроме в июле 1915 г. состоялись велосипедные гонки с участием спортсменов из Ярославля и Москвы, завершившиеся гуляньем с фейерверком, музыкой и исполнением национальных гимнов союзных держав^{1462}. В Казани в июне 1915 г. одно из катаний на лодках в Яхт-клубе завершилось фейерверком «Бомбардировка Дарданелл», а в сентябре 1916 г. были организованы соревнования на первенство города в одиночной и парной гребле^{1463}.

При наличии средств любители «легкого» досуга могли провести свободное время в ресторане. Например, в Нижнем Новгороде в годы войны к услугам отдыхающей состоятельной публики были предоставлены рестораны «Аполло», «Повар», ресторан Л.Б. Бекназорова, «Россия», «Скалкин» (до войны назывался «Германия»), «Максим». В большинстве ресторанов посетителям предлагались наряду с трапезой и развлечения. Реклама ресторана Бекназорова оповещала, что «во время обедов и ужинов оркестром будут исполнены русские, французские и сербские гимны и марши»^{1464}.

Несмотря на экономические сложности большинство учреждений, составлявших социокультурное пространство города, продолжали работать в военный период. Война нашла отражение в содержательной стороне кинематографического и театрального репертуара, лекций и народных чтений. Даже в это экстремальное время горожанин мог заполнить свой досуг как познавательными, развивающими, так и увеселительными программами.

Итак, в годы войны в российской провинции продолжали сохраняться возможности культурно-развлекательного досуга, разворачивались благотворительные акции, патриотическое движение, содействовавшие поддержанию оптимистического настроя. Однако в повседневном быту горожане столкнулись с многочисленными проблемами. Они были связаны с притоком многочисленного, в том числе чуждого населения, трудностями с обеспечением привычного уровня потребления, необходимостью соблюдать чрезвычайные нормы военного времени, регламентирующие поведение, общение, трудоустройство, миграции и т. п. Эти проблемы вызывали у жителей глубокого тыла настроения неудовлетворенности жизнью, которые инициировали поиск виновника неустроенности и в конечном итоге дестабилизировали политическую обстановку в российской провинции, подрывая основы государственности.

Как уже не раз бывало в исторических экстремальных ситуациях, российское общество, с одной стороны, проявило порыв патриотизма и массового самопожертвования на фронте и тылу, усилилась тенденция к его самоорганизации и социальной конструктивной активности, а с другой — отчетливо проявилась тенденция к деструкции, социальному пессимизму и массовым стихийным анархическим действиям. После поражений на фронте и ухудшения положения в тылу вторая тенденция довольно быстро набирала силу, непосредственно угрожая государственности и единству империи.

Эта тенденция нашла свое выражение в дисперсности общественных настроений, разновекторности поведения различных социальных и политических групп в центре и национальных регионах, в размывании ценностных ориентиров, всплеске анархизма и экстремизма. Ни власть, ни здоровые общественные силы оказались не в силах преодолеть данную тенденцию, которая, набирая мощь, привела к катастрофическим последствиям.