Румия

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно. Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Все совпадения случайны

Верность предкам, ставшая бессознательной или невидимой (невидимая лояльность), правит нами. Важно сделать ее видимой, осознать, понять то, что нас заставляет, что нами руководит, и в случае необходимости поместить эту лояльность в новые рамки, чтобы обрести свободу жить своей жизнью. Анн Анселин Шутценбергер. Синдром предков

Часть I

Глава 1 Отъезд 1997, поселок П. под Актобе — Оренбург Город Румие́ всегда казался чужим. Как здесь одеваться, ходить, о чем уместно говорить, над чем смеяться? Однажды, когда она была еще маленькой, с двумя рыжеватыми хвостиками, родители взяли ее к городским знакомым. Их сын, красивый мальчик с темными волосами, рисовал фломастерами. Заметив, что Румия на них смотрит, он сказал: — Не трогай, у тебя на руки лягушки накакали! Румия отдернула пальцы и представила, как берет темно-синюю пасту, которая когда-то вытекла из ручки в кармане папы, запачкав рубашку, и размазывает по чистому, белому лицу мальчика. А чтобы не услышать больше ничего обидного, убежала в другую комнату. Мама говорила, Румию любит солнце. Хотя оно жжет ее бледную кожу и обсыпает в апреле противными конопушками. Повезло, что у нее они аккуратные, маленькие, будто наколоты иголочкой. Вон у соседского Руса веснушки словно нарисованы кистью — макнули в оранжевую краску, и точки расплылись в пятнышки. А может, это и правда от лягушек. Рус, как и она, ловит их в камышах затона. Только тот пугает зеленопузыми квакушками девчонок или бросается ими вместо камней, а Румия нежно гладит скользкую влажную кожу и отпускает. Сейчас ей семнадцать и у нее коса каштанового цвета — лишь отдельные пряди по-прежнему блестят медью на солнце. Румия едет в город поступать в институт в сопровождении своей тети Мади́ны. Та будто родилась в городе, хоть и выросла в поселке со старшей сестрой Айсулу́ — мамой Румии, ата́ — дедушкой Румии и аби́кой — ее бабушкой. У Мадины кожа цвета топленого молока, длинные тонкие пальцы, которые умеют складываться в изысканные жесты, и крашеные короткие светлые волосы. «Жемчужного оттенка», — добавляет она и запрещает обращаться к ней «апа́» и «тетя». «Орыс сияқты [1]», — поджимает губы абика, когда Мадины нет рядом. Оглядывается и уважительно продолжает, переходя на русский: «Баба́й [2] не позволял обижать младшую дочь». При этом ее подбородок, с которого свисает кожа, как у большой важной жабы, едва заметно трясется. Амантая ата давно нет, но абика и сейчас боится, что он услышит. — А мою маму тоже не позволял? — спрашивала Румия раньше. — Иди, иди, не болтай тут, — ворчала абика. Мадина перед отъездом осмотрела Румию с ног до головы: от черных туфель без каблуков до хвостика на макушке, стянутого резинкой, которую абика вырезала из велосипедной камеры. — М-да… А нормальное есть что-нибудь на ноги? Кроссовки? Кто ж со спортивкой туфли надевает? Костюмом-жёванкой — ярко-голубыми штанами и олимпийкой — Румия гордится. Папа выменял его у заезжих коммерсантов на старый велосипед. Абика раз попыталась погладить брюки — вовремя Румия увидела и выключила утюг. Кое-как объяснила, что ткань мятая специально: мода такая. Абика тогда недовольно покачала головой: — И что, будешь ходить в неглаженом, как бишара́ [3]? Кроссовок, конечно, не было, и они поехали так: Румия в туфлях и костюме, ставшем вдруг тесным, Мадина — в платье и «лодочках». Уезжали из дома абики, маленького и старого, с морщинками облупившейся краски на стенах, — он стоит через сарай от родительского, на другой улице. Абика в ночь перед отъездом, кажется, совсем не спала. Напекла пирогов с калиной, завернула в газету. Сварила манную кашу и остудила, чтобы она загустела. Румие нравится есть ее прямо из жестяной миски, холодную и чуть пригорелую. Обычно абика за это ругала и заставляла перекладывать кашу в тарелку. Но сегодня сама протянула миску. Все утро она посматривала в окно и вздыхала. Потом сказала: — Больше учить тебя уму-разуму некому! Долго рылась в сундуке и вытащила новые, еще жесткие, накрахмаленные носовые платочки. — На, пригодится. И погладила ее по руке. Ласку абика проявляла нечасто, и Румие захотелось ее обнять, но та приняла строгий вид: — Где Мадина́ опять? Иди посмотри. Румия вышла во двор, прошла по выложенной щебнем кривой дорожке мимо грядок с морковкой и раскудрявленным чесноком, старой печки, обмазанной глиной, и будки Жолбары́са. Тот выскочил и стал прыгать, натягивая цепь. Румия присела. — Жолба-арсик! Я уезжаю. Не грусти, хорошо? Он поставил лапы ей на плечи, облизнул нос. За сараем раздалось покашливание. — Вы здесь? Абика ждет. Румия обошла сарай и увидела Мадину. Та машинально спрятала руку за спину. — Да успеем, чего торопиться! Вечно за час всех построит. И сколько раз тебе говорить: обращайся ко мне на «ты»! Посторожи от абики. Она поднесла сигарету к губам. Румия встала так, чтобы видеть дорожку. Жолбарыс рвался с цепи и скулил. Мадина затянулась, выпустила в воздух колечко дыма. — А папка так и не пришел проводить? Румия мотнула головой. Докурив, Мадина запрятала бычок в трещине стены. — Ладно, пошли! У будки Румия снова погладила Жолбарыса. Абика стояла на крыльце: — Где ходите? — Мам, ну не наводи кипиш! Абика с подозрением принюхалась. — Мадина́, теперь ты за нее отвечаешь! — Мам, ну сколько говорить, не Мадина́, а Мади́на, так звучит современнее! Не беспокойся, присмотрю. В доме сели на расстеленные на полу корпешки [4]. Абика стала негромко и быстро читать молитву. Из потока непонятных слов Румия вылавливала знакомое с детства «Сирота мустахим [5], сирота мустахим, бисмилла». Почему в молитвах всегда говорят про сирот? Надо потом спросить. В конце абика перешла на казахский, назвала имена предков и пожелала доброго пути — ақ жол. За забором ждала облезлая машина соседа дяди Бéрика. Румия села назад, рядом с его дочерью-студенткой. Со всех сторон их обложили сумками. Дядя Берик завел машину. Абика что-то сказала Мадине, та нетерпеливо отмахнулась. Тут Румия увидела папу. Он торопливо шел, прихрамывая на правую ногу. Румия попыталась выйти, но помешали сумки. Папа через окно поздоровался за руку с дядей Бериком, открыл заднюю дверцу и заглянул внутрь. От него несло перегаром. Задержав дыхание, Румия чмокнула его в колючую щеку и улыбнулась. Мадина стала усаживаться на переднее сиденье. — Салют, Мадин! — сказал папа. Она не ответила. — Ой, забыл, — папа полез в карман поношенного пиджака, достал две смятые купюры, отдал Румие. Потом притянул к себе и поцеловал в лоб. Ей захотелось плакать, но она опять улыбнулась. — Пап, ты ко мне приедешь? — Конечно, Румчик! Он потрепал ее по волосам и отошел. Следом в салон просунулась абика. Она что-то шептала — Румия не расслышала, только видела, что глаза у нее влажные. — Долгие проводы — лишние слезы, — сказала Мадина. — Всё, всё, не на войну едем. Мам, давай! Дверь закрылась. Машина чихнула, запыхтела и поехала. В дороге Румию мутило: так было всегда, когда она нервничала. Пару раз пришлось останавливаться. Она присаживалась на край дороги, мыла ладони и лицо водой из пластиковой бутылки. Через три часа прошли пограничные проверки: одну с казахстанской стороны, вторую — с российской. Румия заполнила миграционный листок на улице возле будки, неудобно скорчившись и положив его на рюкзак: вписала свои данные, подчеркнула цель въезда — «учеба». Люди в форме проверили автомобиль и сумки, поставили штампы на документы и впустили их в Россию. На трассе дядя Берик пристроился за КАМАЗом: — Скоро ГАИ, увидят казахстанские номера — докопаются. Пост проскочили без остановки. К обеду въехали в Оренбург. В окнах мелькали серые пятиэтажки, промбазы, кричащие яркими цветами вывески «Трикотаж оптом», «Все для дома», «Свежая рыба». Когда проезжали через Урал, Мадина обернулась: — Здесь мост обычный, а в центре — роскошный. Это как раз недалеко от института! Студенты в Зауральную рощу бегают на физкультуру. За рекой чаще стали встречаться новые девятиэтажки. — Иномарок меньше, чем у нас, — заметил дядя Берик, когда встали на светофоре. Мадина хмыкнула: — Зато культурно водят! Включился зеленый свет, и не успела машина тронуться, как сзади стали сигналить. Дядя Берик усмехнулся, дернулся и поехал. Вскоре они остановились у серого здания с высокими колоннами. — Драмтеатр! — с гордостью сказала Мадина. — Я тебя потом туда свожу. — Дальше сами. По Советской ездить нельзя, — объявил дядя Берик. — Это как же мы сумки потащим? — возмутилась Мадина, но тут же сделала голос мягче. — Берик, поможешь? Дядя Берик, кряхтя, вытащил две тяжелые сумки и пошел вперед. Румия схватила рюкзак, Мадина перекинула маленькую сумочку через плечо. Миновав квартал, они перешли по пустой дороге к высокому желтому зданию педагогического университета. Дядя Берик поставил сумки. — Давайте! Удачи, Румия! — Спасибо! — сказала она, отряхивая штаны. Он сплюнул на асфальт и вразвалочку пошел к машине. Мадина поморщилась: — Хорошо, что никто из знакомых не увидел меня с этим колхозником! Мда-а, — она посмотрела на потрепанные сумки и перевела взгляд на туфли Румии. — Надо было, конечно, сначала тебя переодеть и завезти вещи домой, но так полдня потеряем. Ладно, жди здесь, пойду узнаю, что там да как. Румия села на здоровенную сумку, набитую книжками и продуктами. Высокие деревянные двери университета то и дело хлопали, выпуская студентов. Интереснее всего было смотреть на девушек — как на подбор высоких и стройных, в летящих юбках-брюках, обтягивающих джинсах, коротеньких юбочках. Румия в своем спортивном костюме и туфлях почувствовала себя как скотник дядя Салимжан, забредший однажды в валенках и малахае на Новый год в сельский клуб. Ноги ее затекли, спина взмокла, но снять олимпийку было еще хуже: футболка под ней была с нарисованными утятами; сколько ни пыталась ее выбросить, абика не разрешила. Наконец вышла Мадина. — Ну, теперь ты практически абитуриентка! Завтра начнут заявления принимать. Поговорила с одним человеком, возьмут без проблем, — сказала она. — На иняз не получится, туда конкурс большой: победители олимпиад, выпускники спецшкол, блатные… А вот на химбио пока недобор. Но экзамены нужно сдать минимум на четыре: все же своих они будут брать в первую очередь, казахстанских — потом. Она обмахнулась рекламной листовкой. Химия не была любимым предметом Румии, биология нравилась больше. — Чего задумалась? — спросила Мадина. — Не бойся, мы тоже не лыком шиты! Ты же у нас умненькая, медалисткой стала бы, если б не Галина Мухтаровна! Ладно, поехали. Мадина огляделась по сторонам, поправила блузку и подошла к невзрачного вида мужчине в очках: — Добрый день, молодой человек! Не поможете донести вещи до остановки? Мужчина удивленно потер переносицу и быстро заморгал. Пока он не опомнился, Мадина вручила ему сумки. Он нес, она тараторила рядом: — А говорят, люди тут равнодушные! Я вот сразу вижу, кто так себе, а у кого добрая душа! Вы, случайно, не преподавателем работаете? Их спутник молча потел и иногда тяжко вздыхал. Когда он затащил багаж в автобус, Мадина кокетливо вытерла ему лоб платком и что-то шепнула. Мужчина вышел, помахал с улицы, она послала воздушный поцелуй и звонко рассмеялась: — Мечтай, мечтай, дорогой! Ее изящная квартира так же странно смотрелась в обшарпанной пятиэтажке, как сама Мадина в ауле, когда, приподняв подол и выбирая, куда поставить ногу, шла в уличный туалет через скотный двор, где на каждом шагу попадались кучки куриного помета. Румию она заселила в комнату своей дочери Жанель, уехавшей учиться в Питер. Здесь стояли застеленная ярко-розовым пушистым покрывалом кровать, письменный стол-книжка и старый комод с железными ручками. Окно выходило в пустынный двор, где бродил мальчик, время от времени бросая мяч в баскетбольную корзину. В первый день ели то, что привезли от абики: беляши, айран, огурцы с помидорами. Во второй приготовили борщ. Румия помогла нарезать капусту и зелень. — Нам это на неделю! В городе горячее варят только по выходным, в остальные дни некогда, — Мадина попробовала бульон и добавила соли. — И вообще, за фигурой надо следить! Ты-то у нас худенькая, а в моем возрасте, — она втянула живот, — полнеют даже от воздуха. Румия оглядела стройную фигуру тети, пытаясь увидеть хоть один изъян. Ей хотелось быть такой же красивой и так же легко заговаривать с любым прохожим. Во время прогулок она смотрела в окна зданий и пыталась вышагивать, гордо неся свое тело, как Мадина, которая без конца поучала: «Румия, не шаркай ногами!» «Не прыгай через канаву, обойди по дорожке». «Не "кушать", а "есть"!» «Боже, Руми, ну что за привычка показывать пальцем, ты не в ауле!» За следующую неделю она сшила Румие плиссированную юбку до колен и голубую блузку. Отвела в парикмахерскую, чтобы сделать короткую модную стрижку. Румие с новой прической было не очень комфортно, но Мадина знала лучше. Интересно, что сказала бы Айка? Подруга Айка решила учиться в Актобе на повара. — Колледж! — узнав об этом, усмехнулась Мадина. — ПТУ есть ПТУ. Придумали же! Раньше мы вообще говорили «каблуха» [6]. При этом ей нравилось, что пединститут переименовали в университет. Мадина помогала Румие во всем: оплатила подготовительные курсы, приносила на тарелке яблоки, когда та сидела над книгами, гоняла ее по таблице Менделеева, учила определять, с какой одеждой какую обувь носить и как не пропускать нужную остановку. На первый экзамен, по химии, поехали на троллейбусе. Румия повторяла про себя формулы, Мадина без умолку говорила, и впервые в жизни пришлось ее перебить: — Можно потише? Мадина удивленно посмотрела на нее, совсем по-абикиному поджав губы. Стало неловко, и Румию затошнило. — Я повторяла формулы, — виновато сказала она. — Ничего, это нервы, — Мадина сняла с ее блузки пушинку. — Ты все знаешь лучше других! От этих слов скрутило желудок. Приехали рано, но перед кабинетом, где шел экзамен, уже толпился народ. — Кто в первую пятерку? — выкрикнул бойкий темноволосый парень. Он запомнился еще с курсов, потому что задавал много вопросов. Четыре человека набралось сразу, потом все замолчали. Мадина сжала Румие руку. — Иди! Ни пуха! — К черту! — пролепетала та и вызвалась пятой. Через порог шагнула с правой ноги. В школе она сдала все экзамены легко, почти не волнуясь. Но тут медленно подошла к столу, еле переставляя ставшие вдруг тяжелыми ноги, осторожно взяла билет. — На вас лица нет! — сказала женщина из комиссии, похожая на актрису из фильмов 60-х годов: с высокой прической и тонкой черной подводкой, протянувшейся за уголки глаз. — Все нормально? Румия кивнула. Учителя в их школе никогда не называли учеников на «вы». — Мне сегодня больше обмороков не нужно! Тяните! Румия прочитала вопросы. — Можно сразу ответить? — Пожалуйста. Через пять минут женщина прервала ее: — Достаточно. Она что-то написала на листке и протянула. У Румии подкосились ноги, захотелось присесть. — Воду? — спросила женщина. Румия кивнула, едва отпила из протянутого стакана и вышла в коридор. — Ну что, строгие? Валят? Что получила? — раздалось со всех сторон. Румия дрожащими руками развернула листок. Буквы прыгали, и она никак не могла понять, где оценка. Мадина забрала у нее бумагу, быстро пробежала глазами и просияла: — «Отлично»! Умница! По толпе прошел восхищенный вздох. На биологии Румия волновалась меньше и сдала ее тоже на «пять». Третьим значился диктант по русскому — по нему она впервые в жизни получила «четыре», в сомнениях поставив запятую не там. Мадина первой углядела в списках поступивших фамилию «Сеитова»: — Румия, золотце! Абика будет гордиться! Всем расскажу, что моя племянница учится в университете. Наши гены! Тем же вечером Румия написала письмо: Привет из Оренбурга, моя милая Айка! Можешь меня поздравить, я поступила! Хотела приехать домой до учебы, но абика сказала не тратить деньги. Пока буду жить у тети Мадины. А ты как? На дискотеки ходишь? Кого видела из наших? Пиши. Твоя Румия 6. Слово распространено в Самарской и Оренбургской областях, происходит, предположительно, от сокращения «КОБЛ» — «Куйбышевское областное (управление профтехобразования)». 5. Путь, ведущий к Всевышнему… (искаж. от «Сиратал Мустахим»); слова из мусульманской молитвы, которые ничего общего со словом «сирота» не имеют. 4. Традиционный вид народного творчества у казахов (көрпе); покрывала на пол, нары или скамьи. Корпешки шьют из разноцветных лоскутов и набивают шерстью или другими материалами. 3. …побирушка. 2. Здесь: дед (тат.); пожилые женщины иногда называют так своих мужей. 1. Как русская. — Здесь и далее приведен перевод с казахского языка, если не указано иное. — Прим. ред.

Глава 2 Ожог 1987, поселок П. под Актобе — Актобе Наконец-то абика, приготовив лапшу на ужин, ушла к себе. Пока мама придет, час точно есть. Румия накидывает кофту, надевает на колготки синие трикотажные гамаши и колючие шерстяные носки, на голову — пуховый платок, концы его скрещивает под шеей. Поверх всего — папину фуфайку: свое пальто в сарай неохота, провоняет навозом. Валенки с галошами тоже папины, ей выше колен. Дверь распахивается настежь, едва не срываясь от сильного ветра; мама вечно ворчит, что папа не поставит другую, покрепче. Острый снег колет глаза и щеки. Солнце еле светит тусклым пятном. Перед сараем Румия падает — галоши скользкие. Морщится — ушибла коленку. Поднимает проволочное кольцо над калиткой, заходит в карду [7], затем в большой сарай. Нечаянно наступает на свежий кругляш навоза и зажимает пальцами нос. Корова лежа жует жвачку. Румия почесывает ей теплую, с мягкими складками, шею. В загончике — овцы. Румия входит, захлопывает за собой легкую дверцу и ловит ягненка. Тот блеет, прижимаясь к стене, подныривает под баранов. Они тоже орут. Румия садится на колени, запускает пальцы в плотные кучеряшки. И чего раскричались? Она находит теплое тугое вымя овцы, подносит к нему ягненка. Тот начинает сосать, отрывается, снова блеет. Румия захватывает с собой ковш зерна из ларя, идет в маленький сарай. Оттуда, едва не сбивая ее с ног, вылетают голуби. Они собираются здесь погреться. — Нате, нате, — сыплет она зерно на дощатый пол. Голуби слетаются снова. Когда их набирается штук двадцать, Румия захлопывает дверь. А теперь ловить! Вот этот какой красивый, белый, с коричневыми пятнышками. Белые голуби самые аккуратные. Как будто знают, что отличаются от других. Она хватает его в верхнем углу сарая, под низким потолком. Голубь, пытаясь вырваться, машет крыльями. Румия бережно прижимает их к его тельцу. — Ну-ну, какой же глупый, я тебя не обижу! На! Сует под клюв зерно на ладони. Тот только вращает круглыми глазами. Почему в кино голуби умные, даже пьют изо рта у хозяина. А эти!.. Абика ругалась, когда увидела, что Румия хватала голубей: — Они же дикие! Заразу всякую приносят, не трогай! Теперь Румия ловит их, когда дома никого нет. — Ладно, лети! Голубь резко взлетает и бьется о потолок. Румия скрипит по снегу обратно в дом. Скучно. Айка заболела, не приходит уже неделю. Родители придут уставшие: «Руми, отстань! Без тебя голова кругом!» Она садится за стол, берет карандаши и новый альбом. Может, сегодня мама будет веселая? Почему-то в последнее время она все время злится. Румия слышала, как абика говорила ей: «Нам нельзя мальчиков!» Мама тогда на нее кричала. Странно, про каких это мальчиков? На листе возникают овал с острым подбородком, тонкие брови, растянутые в широкой улыбке губы, длинная шея с бусами, открытые плечи и руки, поясок, воланы наискосок на узком платье. Хотя мама улыбается только кончиками губ и не носит такое, ей бы точно пошло. Над головой папы Румия рисует лампочку на проводе, чтобы было понятно, какой он высокий. Острые уголки воротника рубашки, ремень на брюках. Абику рисовать сложнее всего: лицо у нее в морщинках, и, если сделать полоски, получается некрасиво, зато у нее бешпет [8] с узорами. Лицо папы Румия обычно закрашивает морковным цветом, его кожа темнее всех. Себя она изображает в пышной юбке, как у принцессы. Все четверо — папа, мама, абика и Румия — веселые и держатся за руки. И не нужны им никакие мальчики. — А-а-а, ма-ма! Голос Румии прерывается, она уже не кричит, а воет, взвизгивает, стонет, хрипит. Мама хватает ее и тащит к крану, сует красную ножку под холодную воду. Румия ненадолго затихает и снова кричит: — Больно! — Вот зачем лезла? Все молоко разлилось! — Я хотела помо-очь! Румия рыдает, жгучая боль захватывает ее от мизинчика на ошпаренной ноге до самого сердца. Прижимается к маме. — Терпи, доча! О Боже, ну что я сделаю? Хочется искусать ее. Как тут терпеть? Мамин халат от слез Румии становится мокрым. Она зарывается в пахнущие молоком складки и хватает зубами ткань. Боль-но. Боль-но. В больнице всё грязных цветов. Стены, выкрашенные до половины темно-зеленой краской, серый с бурыми пятнами потолок, облупленные тумбочки с остатками синей эмали. Даже небо в окне — мутное, как вода в ведре санитарки после мытья полов. Румия и себя чувствует грязной. Платье на ней то же, в котором ее привезла в город скорая: байковое, домашнее. Чешутся немытая голова с растрепавшимися косичками и обожженная нога. Абика говорит, когда чешется — заживает. Как же она заживет, если каждый раз, когда меняют повязку, сдирают кожу. Бинт присыхает к ране, и медсестра отрывает его вместе с запекшейся корочкой. В больнице Румия ненавидит утро. Оно начинается со света лампы, бьющего прямо в глаза, и громкого голоса: — На процедуры! Румие хочется дальше лежать под колючим одеялом, но она встает, сует ноги в шлепанцы и плетется в кабинет с белой раскрытой дверью, из которого горько пахнет. Медсестра разрезает повязку ножницами: ших, ших. Сейчас начнет драть. Румия заранее сжимает зубы и морщится. — Ай! — Не дергайся! Ух, какая нетерпеливая. Ты же большая девочка! Сколько тебе? — Семь. Медсестра бросает в ведро повязку с коричневыми пятнами, мажет ожог ярко-оранжевой мазью, которая чуть успокаивает боль, и туго обматывает ногу белоснежным бинтом. С Милой, соседкой Румии по палате, медсестра разговаривает по-другому, ласково, и касается ее ран осторожно. Может, все дело в том, что косички Милы аккуратно заплетены и одежду она меняет каждый день? Вернувшись в палату, Румия пытается расчесать колтуны, пропуская их промеж пальцев, но волосы запутываются еще сильнее, а расчески у нее нет. После обеда к Миле приходит мама. От нее вкусно пахнет шоколадной помадой, у мамы Румии такая была. Когда губнушка почти закончилась и ее стало трудно достать, мама выковыривала остатки спичкой с намотанной ваткой и водила ею по тонким губам. Румия тоже иногда залезала в помаду пальцем. Мама Милы со всеми приветлива. Относит надписанные банки в жужжащий кривой холодильник и спрашивает, что принести в следующий раз. Перехватив взгляд Румии, протягивает большое красное яблоко: — На, девочка! Как тебя зовут? Забываю постоянно. Рания? Румия молчит. Мама Милы кладет яблоко ей на тумбочку. Входит медсестра: — У вас все хорошо? Румия ложится и закрывает глаза. Слышит шепот Милиной мамы и медсестры: — Возьмите. — Да вы же вчера давали! — У вас работа тяжелая, берите. — Ой, спасибо! Вам больше ничего не надо? — Нет-нет! А к этой девочке из поселка так и не приезжают? Бедная… Как так можно? Румия отворачивается, чтобы они не увидели слез, которые вот-вот выкатятся из-под ресниц. «Почему не приезжают? — хочет сказать она. Громко и четко, как взрослая. — Мама недавно привезла апельсины. А папа — большую куклу. У Милы такой нет! Абика угощала всех эчпочмаками и сливовой пастилой! Ваша Мила лопала пастилу как миленькая. А моя мама в сто раз красивее вас и богаче! Она даст медсестре деньги, и та тоже станет со мной доброй. Думаете, я не знаю? Вы улыбаетесь, потому что Милина мама вам платит!» Ну и что, что на самом деле никто не приезжал. Абика старая, не знает, как ездить в город, а у папы и мамы много работы. И не надо ее жалеть. Абика всегда говорит: зато мы честные. Румия кусает губы, вспоминая, как обожглась. В тот день мама, придя с работы, первым делом увидела не ее рисунок, висящий на побеленной стене в прихожей, а перепачканные в навозе галоши. Она не ругалась, только сказала голосом, от которого у Румии заныл живот: — Я в твои годы мыла полы, поливала огород, пасла телят. Ты растешь избалованной и неаккуратной! Румия незаметно сняла рисунок с кривого гвоздика, скомкала и положила в карман. Мама надела теплые штаны, растянутую домашнюю кофту, сверху — застиранный халат, взяла чистое ведро и пошла доить корову. Полчаса спустя принесла парное молоко, пузырящееся, как газировка, процедила его через марлю в высокую кастрюлю, поставила на газплиту, села чистить картошку. Тут ее крикнули с улицы, и мама пошла узнать, в чем дело. Румия увидела, что в кастрюле поднимается белая пена, подбежала, стала мешать кипящее молоко ложкой — оно уже лилось через край и шипело. Румия схватила кастрюлю, хотела ее подвинуть, но отдернула пальцы. Кастрюля качнулась и стала падать. Завизжав, Румия отскочила. Мама в скорой сказала: «Хорошо, что обожглись только ноги». А надо было просто выключить газ. Румия перед сном расправляет смятый рисунок и кладет его под подушку. Мысли, как голуби, клюющие зерно, копошатся в ее голове. А вдруг за ней никто не приедет? Как она тогда попадет домой? И почему мама перестала ее любить? Ночью Румия просыпается. В горле будто застряло ядовитое яблоко. Колет в груди. Она хочет дотянуться до стакана с водой на больничной тумбочке. Хватает воздух и не может вдохнуть. — Ап-ап, — силится разомкнуть губы. Они слиплись, как в страшной сказке. Дерево в окне машет руками-ветками, и слышится скрипучий голос: — Ты ничего не умеешь! — Мама! — шепчет Румия сквозь слезы. — Забери меня, я буду аккуратной. Дома ослепительно выбеленные стены. Мама с абикой терпеть не могут пыль и бардак. Дома шторы ярко-голубого цвета, как акварельная краска. Дома можно ходить с голыми ногами, не бинтоваться и не сдирать новую кожу. Говорят, все равно останутся шрамы. Дома не будет кошмаров. Здесь все родные рядом. 8. Разновидность камзола, жилетка. 7. Загон для скота.

Глава 3 Общага 1997, Оренбург — Руми, не обижайся, но у меня личная жизнь. Сама понимаешь. Мадина встряхнула мокрую марлю и разложила на мужские брюки, которые принесли подшить. — Да не, все нормально. Румия выцепила взглядом из стопки неглаженого белья кружевной белоснежный бюстгальтер и мысленно сравнила его со своим, из плотной ткани в мелкий зеленый горошек. Мадина изящно провела утюгом по штанине. — И ездить легче будет. Отсюда целый час добираться. И потом — девчонки, мальчишки, романтика! Настоящая студенческая жизнь — именно в общежитии! Помню, как мы пели до утра под гитару, а как к экзаменам вместе готовились, эх… Мадина замолчала, улыбаясь. — А почему вы медсестрой не работаете? — прервала Румия ее мысли. — На эти деньги не проживешь, моя дорогая! А шитье меня вытащило из нищеты. Но ты все равно учись, когда-нибудь этот бардак кончится. Вторая стрелка ушла не туда, и Мадина, смочив марлю, прогладила ее заново. — У тебя должна быть профессия. Выйдешь замуж — кто знает, удачно или нет, но на хлеб с маслом всегда должна уметь заработать. Ничего, общага научит быть самостоятельной. Вот увидишь, тебе понравится! — Да. — Ну почему ты тогда такая? — Какая? — Смурная! Как мать твоя, когда ей что-то не нравилось. Вечно так же насупится — и пойди догадайся, что не так. — Я… я просто не знаю, как там. Айка рассказывала, как в общаге педучилища девушку убили. — Ну так это в Актюбинске [9]! И когда? Наверняка еще в начале девяностых. Да, тогда и грабили, и насиловали. Сейчас навели порядок. И потом училище — не институт! Просто не давай на себя наседать. Ты наивная слишком. Но это, увы, исправляется быстро. И одежду свою никому не давай, знаю общаговские привычки! Больше всего это меня бесило. — Хорошо. Мадина повесила брюки на дверцу шкафа и принялась за шелковую блузу. Убавила температуру на утюге, набрала из стакана полные щеки воды, брызнула на нежную лиловую ткань. — И вообще, как тебе повезло! Я-то сюда после школы совсем одна приехала. А у тебя все-таки я есть. Что надо — подскажу, и голодной не останешься. Зацепишься в Оренбурге, будешь нормально жить, не то что в поселке. Ну за кого там выходить замуж? Выйдешь, начнется: келiн [10] то, келiн сё, принеси, подай, иди на фиг, не мешай! А тут — свобода! В детстве ты была смелая, похожая на меня. А после того, что случилось, тебя как подменили. Все, бери жизнь в свои руки. Больше абика не сидит под боком и не читает нотации! Она передразнила абику, выпятив челюсть и сделав взгляд строгим. Румия улыбнулась. — Знаешь, — продолжила Мадина, — я всем тут говорю, что татарка. Ну я же не вру, есть у нас татарская кровь! Вон и абика по-казахски болтает, а хочет, чтобы ее называли на татарский манер — әби! Хоть что-то от матери своей сохранить пытается. Кстати, мальчиков-казахов только в сельхозе много, но зачем они тебе: опять в аул ехать? В остальных институтах раз-два и обчелся! Я ж в студенческой поликлинике работала, знаю. А татар среди городских немало. В пединституте татарское отделение есть. Так что татарина найти больше шансов! Ты же даже светлее меня. Не зевай! И имей в виду: в политехе женихи круче. Мадина повесила блузку в шкаф и показала на стопку вещей. — Остальное сама догладишь? Тут осталось несложное. Я к соседке. Если за брюками придет мужчина, позовешь. Будет женщина — возьми деньги сама. Переезжать решили в пятницу. Лифт в общежитии не работал. Румия с Мадиной, затаскивая сумки по бетонной лестнице, запыхались и взмокли. — К сентябрю сделают, — пояснила комендантша, бодро перешагивая ступеньки впереди них. — Солдафон, — так, чтобы она не слышала, процедила Мадина, поставила сумку на бетонную площадку между четвертым и пятым этажами и вытерла лоб. Передохнув, они снова взялись за перемотанные скотчем матерчатые ручки и после пары остановок поднялись на девятый этаж. Комендантша затарабанила кулаком в дверь слева: — Девочки! Открыла невысокая девушка с термобигудями на голове. Поздоровалась и отступила, дав поставить сумку в узком коридорчике. Комендантша, не разуваясь, прошла в большую комнату, за ней протиснулись Мадина и Румия. Внутри стояли четыре одинаковые кровати с железными дужками и покрывалами в ромбик. На одной, поджав под себя ноги, примостилась красивая светловолосая девушка, подводившая глаза маленьким черным карандашом. — Здравствуйте! — сказала она. За столом у окна спиной к вошедшим сидела крупная женщина. Повернувшись, она молча кивнула, не выпуская из рук книгу. — К вам подселение! — гаркнула комендантша, и Румие захотелось спрятаться за ее спину. Комната оказалась совсем не такой, как в общаге, куда они недавно ходили с Мадиной, чтобы отнести старые вещи ее подруге: никакого развешанного на веревках белья и вонючих мусорных ведер в коридорах, орущих детей, пьяных мужиков. Здесь все было вполне цивильно: почти новые бежевые обои, большое трехстворчатое окно, на широком подоконнике — цветочные горшки. С одного свисали полосатые листья хлорофитума, как когда-то у мамы в кабинете литературы, в другом ютился крошечный кактус. — Эта свободна, — показала на крайнюю кровать девушка с бигудями. — Здесь хорошие девочки живут, никаких проблем не приносят! Не пьют, не курят, парней не водят, так, Косицына? — сказала комендантша. — Да-да! — с готовностью откликнулась девушка с бигудями. Мадина выразительно посмотрела на Румию. Комендантша повернулась к ним: — Шкафы общие, тумбы личные, телевизор и холодильник берут напрокат. Она резко открыла тумбочку, и оттуда выпал журнал с моделью в купальнике. — Я уберу! — воскликнула девушка с бигудями. — Это крыло идеальное, тут преподаватели некоторые семьями живут, — комендантша многозначительно подняла палец вверх. — Кухня, санузел — все внутри. И не душ, а ванна, как в отдельной квартире! Где вы такое общежитие видели? — Ой, спасибо, Тамара Петровна! — затараторила Мадина. — Мы в долгу не останемся. Румиюша наша тоже спокойная, отличница, ей бы только учиться! Женщина за столом повернула голову, окинула Румию взглядом и поправила очки. Когда комендантша ушла, Мадина осмотрела ванную, где на раковине стояла пол-литровая банка с зубной пастой и щетками и чистая мыльница. В узком туалете пахло хлоркой, на кафельном полу лежала стопка газет. В кухне было несколько шкафчиков и холодильник с наклеенными листочками. — Вы как питаетесь — в складчину или по отдельности? — спросила Мадина девушку в бигудях, которая везде следовала за ними. — Вместе. Привозим и скидываемся. Продукты в холодильнике и в шкафу. Но сладости у каждого свои. Шоколадки точно лучше не трогать, это Алены. — И портрет тоже ее? — усмехнулась Мадина, кивнув на листок с нарисованным ручкой профилем, приклеенный к холодильнику рядом с какой-то таблицей. Они с Румией стали доставать из сумки замороженное мясо, бутылку топленого масла, бледно-зеленые помидоры с огорода (им следовало доспеть на подоконнике) и кабачок. Девушка наблюдала. — Остальное сами разберете, — сказала Мадина. Румия вышла ее проводить. Они спускались по лестнице, и стук каблуков Мадины отдавался эхом. Хотелось кинуться ей на шею, умолять, чтобы разрешила жить с ней. Румия была согласна мыть посуду, убираться, научиться готовить… — Ты давай тут пошустрее! — Мадина, брезгливо морщась, перешагнула лужицу на полу. — Первая девочка — простушка, но будет тех слушаться. А эти две крови попьют. Я таких чую за километр. Не прогибайся, поняла? — она поцеловала Румию в щеку. — Ну все, давай, если что, звони мне днем на работу. На вахту подойдешь, попросишь. Телефон записала, комендантше сказала, чтобы за тобой присматривала, больше ничего не забыли? Вроде нет. Пока! Она потрепала Румию по щеке и поцеловала. Румия смотрела на нее в окно холла, пока она не завернула за угол. Тогда Румия взбежала по лестнице и из окна второго этажа, что выходило на проезжую часть, снова нашла фигурку в кардигане лимонного цвета. Когда Мадина превратилась в желтую точку и смешалась с толпой на остановке, Румия вернулась в комнату. — Общую дверь за собой захлопывай, когда выходишь! Или в пещере родилась? — девушка, которая до этого красилась, оказалась очень высокой и несколько растягивала слова. Она расчесывала перед зеркалом длинные русые волосы. Глаза большие и круглые, с загнутыми ресницами, как у нарядной детсадовской куклы, которую давали, только чтобы сфотографироваться, а потом убирали на высокий шкаф. Румия почувствовала себя маленькой, некрасивой и спрятала руки в карманы кофты. — У тебя голос есть? Как зовут? — девушка смотрела на нее через зеркало. Румия назвала имя и одернула футболку, слегка задравшуюся на спине. — Татарочка? — Казашка. И сразу, чтобы избежать долгих расспросов: — А тебя как зовут? — Алена. А тетя твоя кто? — Как кто? — Ну, она так одевается ништяк. Откуда шмотки? — Сама шьет. — Да ну! Ничего себе. — А меня Наташа зовут! — приветливо сказала другая девушка, уже снявшая свои бигуди. — Мы все третьекурсницы, учимся вместе. А ты только поступила? — Да. — Это Таня, — Наташа показала на женщину, которая так и читала, не обращая на них внимания. — Ты, наверное, из Соль-Илецка или Акбулака? Обычно казахи оттуда. — Из Казахстана. — Ого! — А что, у вас своих универов нет? — спросила Алена. — Есть. Просто здесь тетя. — И как вы там живете? В юртах? — В обычных домах. — Так, на кухню шагайте, — Румия вздрогнула от низкого голоса Тани. — Мешаете своим щебетанием. Румия с Наташей прошмыгнули на кухню. — Таня у нас строгая, — прошептала Наташа. — Она тоже с вами учится? — Ага. — И сколько ей лет? — Девятнадцать, как нам. А ты привезла что-нибудь вкусненькое? — Да, беляши, — Румия начала вытаскивать промасленный газетный кулек. — Классно! Сейчас чай поставлю. Наташа набрала воду из крана в большой эмалированный чайник и водрузила его на электрический круг плиты, достала из холодильника «Раму» [11] в пластиковой упаковке, нарезала хлеб. По ничем не накрытому столу полз, подергивая усами, коричневый таракан. Наташа схватила его тряпкой, раздавила и выбросила в мусорное ведро под раковиной. Этой же тряпкой взяла чайник, когда он засвистел, и крикнула: — Девчонки, пошли чай пить! Новенькая беляшами угощает! Алена и Таня пришли из комнаты со стаканами. Румия, порывшись в сумке, кульках и пакетах, которые собрала абика, нашла свою пиалу, завернутую в чистое застиранное полотенце. — О, прикольная у тебя чашка, — сказала Наташа. — Узоры красивые. — Не понимаю, как без ручки чай пить, а если обожжешься? — Алена скривила губы. Таня взяла беляш, понюхала, поднесла к переносице и скосила глаза под очками, будто надеясь в нем что-то увидеть. Осторожно откусила и о чем-то задумалась. Румия рассматривала ее маленькие, прищуренные глаза и крупные руки. Таня больше походила на бабу Нюру, тещу дяди Берика, чем на студентку. — Завтра складываемся, — сказала Таня. — Так же, по десять тысяч? — спросила Наташа. — Нас же теперь четверо, может, хватит по восемь? — голос Алены прозвучал пискляво. — Так и есть больше будем! — Таня уставилась на Румию, словно оценивая, сколько та съедает. — Сейчас хлеб уже три тыщи стоит! Румия вжалась в стул. У нее всего сорок тысяч, которые она получила в обмен на тенге, но жить еще до зимы. А стипендия… Кто его знает, какая тут стипендия и получит ли она ее с казахстанским гражданством. — Мы покупаем на эти деньги хлеб, макароны и томатный соус, — объяснила Наташа. — Мясо и овощи привозим из дома. У тебя есть мясо? — Есть. И кабачок с помидорами. А на сколько складываетесь? — На две недели. Собираем деньги в коробку и покупаем продукты оттуда. — И дежурим, — добавила Таня. — Да, — подхватила Наташа. — По парам. Одну неделю мы с Аленкой, вторую — вы с Таней. Дежурные готовят и моют полы. Умеешь варить? — Ну… так. — Да мы каждый день тушим мясо, подливу и макароны, что там уметь. Румия промолчала о том, что макароны, плавающие в томатной жиже, которые давали в школьной столовой, она всегда отдавала Айке. В десять вечера зазвенел будильник. Девочки как по команде одновременно сложили книги, по очереди отправились в туалет и ванную, а когда умылись и переоделись в ночнушки, Наташа показала на выключатель над кроватью Румии. — Свет. В темноте было слышно, как кто-то переворачивался. Румия пыталась удобно улечься на полупустой подушке. В голову, как рыжие тараканы, лезли мысли. Что там в универе? С кем она будет учиться? Трудно ли там? И не ползает ли сейчас кто-нибудь по кровати? Она отряхнула одеяло и снова легла. Ей показалось, что только сомкнулись глаза, как прозвенел школьный звонок. Она опаздывала на математику, забежала в класс и… — Встаем! — сказала, будто ударила ее книжкой по голове, Таня. Включился свет, защипало глаза. Снова по очереди в ванную чистить зубы. Одеться. Перехватить кусок хлеба с маслом. Запить кипятком — чай заваривать некогда. Проверить сумку. В семь — на остановку. В семь сорок пять — сдать в гардероб вещи, подняться на второй этаж, подойти к огромному расписанию на стене, найти свою группу и место. В большой аудитории длинные узкие парты поднимались амфитеатром так, что студенты, сидящие сзади, оказывались на голову выше передних. Румия пристроилась на третий ряд. Вошла женщина, напомнившая Румие Мирей Матье — фотография певицы была наклеена на обложке маминого фотоальбома, и однажды она раскрасила ей красным фломастером губы. Гул продолжался. Женщина похлопала в ладоши, чтобы привлечь внимание, дождалась, когда все притихли, представилась и сказала, что будет вести психологию. Румия записала ее имя-отчество. Началась перекличка: — Анисимова! — Здесь! — Белякова! — Я! — Бойчук!.. Так, отсутствует. Вирва… Вырва… — Вырвикишко! — раздался голос, а следом всеобщий смех. Румия знала, что до нее с буквой «С» очередь дойдет нескоро, и осматривала ряды. Волосы длинные распущенные, волосы короткие, волосы, убранные в хвост. Сбоку — девушка с длинным носом, что-то пишет в блокнот. Почти все девчонки. Мадина так хотела, чтобы Румия поступила на физкультурный, где много мальчишек, но это точно не для нее. После бега кололо в боку. Она оглянулась и встретилась взглядом со скуластым парнем. Тот внимательно посмотрел на нее, и Румия отвела глаза. — Сеитова! Вздрогнув, она подняла руку: — Я! — Как правильно ударение: Ру́мия? — Румия́! — звонко сказала она и тут же втянула голову в плечи, так как многие обернулись. Сзади легонько похлопали по плечу. — Ты татарка? — спросил скуластый. Румия не успела ответить, как он встал и крикнул: «Я!» на фамилию Токтамысов. Вечером Наташа предложила сходить с ней за почтой на первый этаж. Письма были разложены на открытых деревянных полочках, подписанных заглавными буквами по фамилиям адресатов. Румия задумалась, отправила ли Мадина ее адрес абике, как обещала, и представила, как та, надев очки, разбирает квитанции, бурчит, что опять не так посчитали за свет, и исправляет что-то ручкой. Наташа перебрала пачку из квадрата «К-Л» и радостно ойкнула. — Это от моего парня из армии, — шепнула она. — Фотографию потом покажу. Около вахты возник шум. Вахтерша вышла из-за перегородки и стала выталкивать двух парней. — Девушка! — закричали они театрально. — Спасите нас! Высокая красивая брюнетка, на вид казашка, усмехнулась и помахала им. — Как вас зовут, прекрасная Шехерезада? — Зарина, — бросила она, покачивая бедрами, и пошла в другое крыло. Привет, Айка! Я заселилась в общагу. Живу с третьекурсницами. Мне нравится Наташа, она веселая. Алена вся из себя. А Таня такая вредная, я думала, что она старая и ей тридцать лет. В универе столько народу! Познакомились с девчонками, они из Соль-Илецкого района: Бота и Ира. Сами ко мне подошли, разговорились. Жалко, в другой общаге живут. Парней у нас мало. Один все время задает вопросы преподам, второй ходит загадочный, третьего называют Вовка-матершинник. Есть еще казах Токтамысов, учится на географа, они сидят с нами на педагогике и психологии. Он подошел познакомиться на перемене и показал фотографию своей девушки. Странный такой. Здесь почему-то все думают, что я татарка, и вообще часто спрашивают, кто я по национальности, и я тоже стала обращать на это внимание. Лекции у нас называются парами, потому что идут полтора часа — два урока, у вас тоже так? На скучных еле держусь, чтоб не уснуть. А некоторым все равно, спят, прикрывшись тетрадкой. Но есть классные преподы, один постоянно шутит и интересно рассказывает, никогда не видела таких учителей. Я хочу домой. К тебе, абике, папе и Жолбарысу. Я даже по нашей библиотекарше соскучилась, передавай ей привет. Жду встречи! Целую. Твоя Румия Дописав, Румия увидела на кровати записку: «10 000». Она пошла в ванную, закрылась, отстегнула булавку с внутренней стороны бюстгальтера (так учила прятать деньги Мадина), достала скрученные в резинку купюры, отсчитала десять тысяч, остальное сунула назад. Когда положила деньги в коробку на столе перед Таней, Алена хмыкнула. 10. Невестка. 9. Официальное название Актобе до 1999 г. В народе город называли и Актюбинск, и Актобе — по-казахски. 11. Немецкий бренд маргарина, популярного в 1990-е годы в странах бывшего СССР.

Глава 4 Жайлау [12] 1988, Актобе — Байганинский район Перрон актюбинского вокзала прожаривало жгучее июльское солнце. Мимо пробегали грузчики с пустыми тележками, женщина в засаленном переднике кричала: «Беляши!», хныкали дети, гудели поезда, то и дело раздавался свисток человека в кепке, который отгонял от путей зазевавшихся. Папа быстро шел впереди с дерматиновой сумкой (мама сложила в нее старую одежду: в ауле все сгодится!), чужой мужчина нес мешок муки, Румия семенила следом и боялась отстать. Если бы рядом были мама или абика, они бы обязательно крепко держали ее за руку. Но папа говорил: «Румчик, ты у меня взрослая!» — поэтому она старалась не ныть и быстро переставляла ноги. В правой руке Румия несла тряпичную сумку, куда они с мамой положили футболки, трусики, платье, альбом и цветные карандаши, в левой — одноглазую куклу Гюлярэн. Папа привез ее из Узбекистана, а соседский Рус, воспользовавшись тем, что Румия забыла ее на скамейке, расковырял кукле отверткой глаз. Имя «Гюлярэн» Румия придумала сама. Мама все время пыталась ее выбросить: «Страшная такая, людей только пугать. Есть же нормальные игрушки!» Румия жалела куклу. Когда никто не слышал, прижимала ее к себе и говорила, что она самая красивая. Гюлярэн, стоило ее наклонить, соглашалась, закрывая единственный пластмассовый глаз. Когда-то у нее были пышное платье, расшитый камзол и несколько косичек. Одежду Рус измазал краской, поэтому пришлось сшить другой наряд: узкий и длинный, из синего лоскута бархата — если сказать честно, просто кусок ткани, обернутый вокруг туловища и ног и зашитый на спине кривыми стежками. От былой красоты Гюлярэн остались только косички. В вагоне пахло, как в гараже дяди Берика. Люди суетились, грузили вещи, выясняли, где чье место, поднимали сумки на третьи полки и ставили под нижние, как в сундуки. Когда поезд тронулся, Румия увидела, что здание вокзала, вагоны на соседнем пути, столбы с проводами и провожающие поехали назад. За окном замелькали частные дома, одинокие карагачи и столбы, как солдаты, охраняющие весь путь поезда. Первое время станции попадались часто, потом реже, наконец, за окнами разостлалась почти голая, как дастархан [13] бедняка, выжженная солнцем степь. Румия сначала с интересом смотрела на желтые пятна полевых цветов и на встречные поезда, от рева и близости которых становилось немного тревожно. Потом ей все наскучило, и она стала рисовать платье для Гюлярэн. Когда принялась выводить накидку, папа позвал ее в коридор: — Румчик, смотри, верблюды! Она выскользнула из купе и прилипла к окну. Верблюдов она видела в первый раз. Хотелось разглядеть их получше, но издалека просматривались только горбы и длинные худые ноги. В полдень выгрузились на станции Байганин [14]. Папа куда-то убежал, оставив ее одну возле мешка с мукой посреди чертополоха и велев никуда не отходить. Румия стала успокаивать Гюлярэн, что он скоро придет. Папа вернулся на облезлом мотоцикле «Урал» с каким-то парнем. В люльку погрузили мешок, сумку, Румию усадили сверху и под стрекот мотора поехали по селу Байганину. Все казалось здесь другим, не как в их поселке с асфальтом, новыми двухэтажками, большой школой и автобазой. Улицы Байганина были пусты и состояли из серых, обмазанных глиной и кизяком жилищ, словно разбросанных в беспорядке песчаной бурей, а дорога походила на проселочную: петляла и раздавала тычки кочками да ямами. Когда подъехали к домику на краю села, папа слез и протер носовым платком солнечные очки, в которых он выглядел как певец с обложки зарубежной пластинки. Выскочила собака с длинной мордой, лениво гавкнула пару раз и села. Вышла женщина в красном халате и платке, поздоровалась. Папа назвал чье-то имя, что-то сказал по-казахски — и она пригласила их в дом. Румия последовала за папой, который, пригнувшись, вошел в низкий дверной проем. Внутри было темновато: маленькие окна закрыли белой тканью. Женщина провела их в небольшую комнату с сундуком в углу, на полу расстелила корпе, бросила подушки. Папа прилег. Вошла девочка, на вид ровесница Румии, в спортивном трико и футболке, с длинной тугой косой. Девочка расстелила клеенку-дастархан, принесла холодный айран в больших чашках, бросила взгляд на куклу Румии и тихонько присела рядом. — Маншук! — позвала женщина из другой комнаты. Девочка вскочила и убежала. Вскоре принесла поднос с горой бауырсаков [15], рассыпала их на дастархан. Поставила блюдце с ярко-желтым маслом, чашки с тары́ [16], талканом [17] и куртом [18]. Женщина внесла закопченный чайник и маленькие пиалушки — кесе́ — с красным казахским орнаментом. Девочка подала матери молочник. Вошел мужчина с черным, как чайник, лицом, поздоровался с папой за обе руки и сел рядом, скрестив ноги. Женщина наливала чай с молоком и подавала гостям. Румия съела два теплых, воздушных бауырсака и стала грызть курт. Мужчины разговаривали по-казахски, называли незнакомые имена, говорили что-то про корма и овец. Румия улавливала смысл отдельных слов, но понимала не все. В их семье почти всегда говорили на русском. Только абика иногда отдавала на казахском приказы: «Әкел! Отыр! Тамақ iш! [19]» Папа с мамой переходили на казахский, когда хотели что-то скрыть от Румии. В школе говорили только на русском. Румия училась во втором классе, и у них с зимы не было уроков «Қазақ тілі» [20]: говорили, что учительница уехала в город, а замены ей не нашлось. Однажды к ним в класс пришла новенькая из аула. Все смеялись, когда она сказала учительнице посреди урока: — Можно домой? Учительница ее отругала. Когда прозвенел звонок, лупоглазая Жамиля, сидевшая рядом с новенькой, закричала: — Фу, она описалась! Все стали хохотать, а новенькая заплакала, пряча под себя подол школьной формы. На следующий день в школу пришла ее мама и объяснила, что дочь не знала, как отпроситься в туалет на русском. Но девочку еще долго дразнили — пока она не переехала. Румия выпила чаю, взяла куклу, поправила ее наряд, вывернувшийся наизнанку. Ей хотелось играть, и дочь хозяев, будто угадав ее мысли, подошла, осторожно обойдя ноги взрослых. Тронула Гюлярэн за косичку, вопросительно посмотрела на Румию. — Бұл қуыршақтың көзi жоқ па? [21] — Да, сломался, — улыбнулась Румия. — Это Рус, дурак! А у тебя какие игрушки? — Қазір! [22] — девочка убежала в другую комнату и вынесла пупса с обгрызанными руками, мяч и скакалку: — Жүр, ойнайық! [23] Румия поняла, что ее зовут на улицу, но выходить в жару не хотелось. Девочка выжидающе посмотрела, потом снова села, взяла пупса и покрутила его перед куклой. — Менің атым Әлiбек [24]. Румия поняла эти слова. — Менің атым Гюлярэн! — она протянула руку куклы. И потом показала на себя: — Мен — Румия! Сенің атың Мәншүк, да? [25] Девочка кивнула и засмеялась, прикрыв рот ладошкой. — Сендердің аттарың қызық екен! [26] Когда немного спала жара, папа куда-то ушел, а Румия и Маншук пошли играть в мяч возле деревянных нар [27] на улице. Румия показала игру в десятки: надо было десять раз стукнуть мячом о землю, потом о стену, подбросить его просто так, затем с хлопком, а самое сложное — через поднятую ногу. Считать по-казахски ее научил папа. Маншук поначалу путалась в правилах, но вскоре стала обыгрывать Румию. Пока они играли, стало темнеть. Папа вернулся уставший, его рубашка промокла на спине и под мышками. Сказал, что был у начальника станции — их заберет КАМАЗ. Выезжать надо рано утром, чтобы успеть до полуденной жары. Маншук и ее мама принесли на нары корпешки и тяжелое одеяло с подушкой, пахнущее гусиными перьями. Они уговаривали гостей спать в доме, но папа сказал, что хочет на улице. Уснул он быстро. Румия, прижавшись к нему, смотрела на звезды и пыталась их сосчитать. Самая крупная, около луны, мерцала особенно сильно, а потом расплылась. Утром папа коснулся ее плеча и тихонько окликнул. Было светло, но воздух хранил ночную свежесть. Румия нырнула под одеяло. Когда папин голос стал строже, она нехотя встала, достала из сумки зубную пасту и щетку, подошла к рукомойнику, приподняла железную штуку, торчавшую вниз из выкрашенного синей краской цилиндра, — полилась вода. Набрала воду в ладонь, из нее — в рот, сполоснула и тут же выплюнула. Вода мгновенно впиталась в песок. Послышался рокот большой машины: перед домом остановился КАМАЗ. Папа закинул в кузов мешок и сумку, подсадил Румию и сел рядом с ней в кабину. Шофер в кепке подмигнул, покопался в карманах и дал леденец. Ехали долго. Румие казалось, что она косточка вишни, которую трясут в стеклянной банке. Солнце невыносимо палило сквозь стекло. Платье намокло, хотелось снять его и нырнуть в прохладную речку. Иногда Румия засыпала на плече у папы; голова прыгала, и он пытался ее придержать. Когда открывала глаза, картинка за окном оставалась такой же: сухая полупустыня с песчаными пригорками, полынью и верблюжьей колючкой, солнечный круг слева и огромное небо с редкими облаками. Если закрыть глаза и сжать веки, то светящийся круг внутри разделялся на несколько красных пятен. — Румчик, смотри! — тихонько толкнул ее папа. Она встряхнула головой и увидела за стеклом море цвета песка. Перекатывая волны, оно дышало и простиралось до самого горизонта. От моря отделилась река и потекла прямо на них. Румия схватила папу за рукав. Он засмеялся: — Это сайга [28], не бойся! КАМАЗ сбавил скорость. Река разделилась на два потока, и из нее стали выглядывать рогатые головы, а следом и сайгаки в полный рост. Прыгая наискосок, они словно не замечали, что на них едет машина. Водитель посигналил, море вздрогнуло и стало переливаться за край дороги. Когда солнце уже светило справа, Румия увидела извилистую реку и юрты. Их было шесть, покрытых темно-коричневой кошмой [29] с бордово-белым орнаментом, а сверху — плотным целлофаном. — Вот и жайлау, — сказал папа. Водитель остановил машину и не успел просигналить, как из юрт высыпали дети и окружили КАМАЗ. За ними стали собираться взрослые. Папа вылез, подхватил Румию на руки и поставил на землю. Пыль от машины еще не осела, и Румия прикрыла глаза, чувствуя мелкий песок на зубах. Закружилась голова — то ли от тряски в машине, то ли оттого, что все ее рассматривали. Мужчины здоровались с папой за обе руки [30], перекидывались парой слов и отходили, давая место другим. Сам он подошел к старой женщине в белом платке, наклонился, обнял ее, та похлопала его по спине. — Эта аже нянчила меня, когда я был маленьким, — папа повернулся к Румие, и женщина улыбнулась беззубым ртом. Чуть поодаль стоял высокий крупный старик. Папа подвел к нему Румию, сдержанно поздоровался. — Узнала ата, Румия? — Здравствуйте, — проговорила она. — Мә-ә, әбден орыс болып кеткенсіңдер [31], — с упреком сказал старик. Ата показался ей великаном: с сильной шеей, большими руками с надутыми венами, — а в его огромных ладонях мог поместиться целый арбуз. Взъерошив волосы Румии, ата жестом пригласил их в юрту. Когда подали кумыс, Румия прислонилась щекой к прохладной кесе, сделала глоток и поморщилась от кислого вкуса. — Эх, городская, — засмеялся кто-то из мужчин. Это были первые слова на русском, которые за последние дни Румия услышала от кого-то кроме папы. Наверное, ее назвали так потому, что у нее красивое платье: обычно городские внуки, приезжавшие в ее поселок к дедушкам и бабушкам, тоже сначала ходили нарядные. Одна такая девочка, Лена из Караганды, научила Румию прыгать через резинки, а Баур из Актобе заразил мальчишек игрой в колпачки. Теперь они собирали по поселку крышки от бутылок, шампуней и зубной пасты. И Румия вчера научила девочку играть в десятки — значит, здесь она точно как городская. Молодая женщина в платке стала разливать обжигающий чай — такой крепкий, что даже с молоком и рафинадом выходил горьковатым. Взрослые пили и вытирали лбы рукавами. В юрте стало душно, и Румия выскользнула наружу. На улице разделывали барана. Его подвесили на двух палках, с туши стекала в песок кровь. Румию замутило, и она снова вошла внутрь. Вечером папа повел ее на невысокий холм у извилистой речки с пологим берегом, заросшим камышом. Вдалеке показалось облако пыли. Оно приближалось, и можно было различить несколько всадников, которые гнали стадо. Подъехал на лошади ата, папа подсадил Румию к нему. Румие было неудобно сидеть и страшно смотреть на землю, но вскоре она поняла, почему ее подняли так высоко. Впереди стада шел огромный черный бык с большими рогами и кольцом в носу. Он раздувал ноздри, в его красные глаза было страшно смотреть. Румия прижалась к ата. Тот положил тяжелую ладонь на ее пальцы, и стало спокойнее. Стадо, до этого бывшее одним целым, повернуло к реке и распалось. Быки побежали вперед. Достигнув воды, потягивали ее степенно, отмахиваясь хвостами от приставучих мух. Рядом жадно и торопливо, будто боясь, что их вот-вот огреют плеткой, пили крупные коровы, пыряя в бока тощих и слабых. Телята носились по воде, подбрасывая задние ноги, точно река придала им сил. Выждав, всадники погнали стадо к огражденному загону. Один из них подъехал, спрыгнул с коня, обнялся с папой. Это был его младший брат Ерсаин. Тем же жестом, что и ата, Ерсаин взъерошил Румие волосы, и они пошли к юрте. Жена Ерсаина, Салтанат, вынесла кувшин с тонким носиком, он умылся. Вокруг юрты бегала лиса, привязанная цепью к длинной проволоке. Днем Румия ее не заметила. — От мышей и змей охраняет, — пояснил папа. Румия испуганно прошептала: — Здесь змеи? — Да не, сюда не залезут. Аташку все боятся, даже они, — рассмеялся папа. В большом казане кипела сорпа [32]. Салтанат бросала туда тонкие пластинки раскатанного теста — готовился бешбармак [33]. Неподалеку стоял верблюд. Румия наконец смогла рассмотреть его внимательнее — передние ноги были связаны. Он жевал колючку и равнодушно глядел вдаль. — А зачем ему ноги связали? — спросила Румия папу. — Чтобы не убежал. После бешбармака и долгого чаепития в юрте Ерсаина под свет керосиновой лампы, закоптившейся так, что огонек едва пробивался сквозь темное стекло, мужчины сели играть в карты. Они громко, но беззлобно спорили, смеялись над шутками папы. Румие стало скучно. Салтанат мыла посуду в тазу. У них с Ерсаином было пятеро сыновей, похожих друг на друга, как пять бауырсаков разного размера: крепкие, загорелые, с круглыми бритыми головами. Румия выучила их имена: Аязбек [34] — родился в мороз, Боранбек [35] — в метель, Курманбек [36] — появился на свет в праздник Курбан-байрам, Коянбек [37] — когда он выходил наружу, в юрту забежал заяц. Правда, было сложно запомнить, кто из них кто. Только Алтынбек [38] отличался светлыми, будто выгоревшими на солнце бровями и таким же ежиком волос, золотистых, как у его матери. Мальчишки поначалу глазели на Румию, как на диковинного зверька, а теперь носились вокруг взрослых, то и дело наталкиваясь на них и получая оплеухи. Папа стал играть с самым младшим, лет четырех, и спросил Ерсаина: — Когда вы успели? Каждый год, что ли, рожаете? — Не каждый, зато все пацаны, — важно сказал Ерсаин. — Брака не выдаю. Папа нахмурился и ссадил с себя мальчишку, норовившего вскарабкаться ему на шею. Румия захотела в туалет и вышла на улицу, взяв с собой Гюлярэн. Ночь была черной и тихой, и она снова подумала, что тут не как в их поселке, где светили фонари, а летом с улицы часто раздавался рев мотоциклов и звук гитары. Шагнув вперед, Румия натолкнулась на что-то большое и мягкое. Эта огромная масса, зашевелившись, начала подниматься. Румия вскрикнула и упала. Перед ней вырос силуэт верблюда. Она прижала куклу к себе. Казалось, гигант занесет над ними ногу и раздавит. Верблюд издал звук, похожий на фырканье, Румия закричала. Выскочили мальчишки, за ними — взрослые. — Тихо, тихо, — папа взял ее на руки и коснулся губами уха. — Испугалась? — Бисмилла [39], бисмилла, — зашептала с другой стороны Салтанат и поплевала на землю, что-то приговаривая. На ночь она заткнула всем детям уши ватой, чтобы не заползли двухвостки, снующие под кошмой. Румия боялась, что ее искусают, но под смешки мальчишек быстро заснула. Утром ее разбудил Алтынбек. — Жүр! [40] — позвал он. Румия надела трико под одеялом, футболка была на ней. Когда они вышли, у юрты стояли остальные четверо братьев, все босиком. — Кеттiк! [41] — сказал самый старший, и все побежали за ним. Румия помедлила, но надела сандалии и панамку, решив идти с ними: играть все равно больше не с кем. Они пробежали кусты, перепрыгнули мелкий ручей и у отдельно стоящей юрты увидели нары, сверху которых деревянные палки образовывали прямоугольный навес из натянутой ткани. Средний запрыгнул на спину старшего и стал тянуться вверх, пошарил руками, достал что-то, отряхнул. — Бол, тез! [42] — крикнул старший. Средний мальчик спрыгнул на землю и разжал кулак. В руке лежали два коричневых кругляшка курта. — Мә! [43] — он протянул их Румие. Румия взяла один. Вчера она пробовала такой во время чая, и курт ей очень понравился: сладкий, а не как у них дома, белый и кислый. Второй курт старший разгрыз на куски, достал изо рта и поделил между всеми. Румия поморщилась. Он быстро заговорил по-казахски, а другие мальчишки показывали ей что-то жестами. Румия не поняла, чего от нее хотят. Средний заскочил старшему на спину и спрыгнул назад. Видно, настал ее черед доставать лакомство. Румия подошла к мальчику, обхватила его за шею, и руки других мальчишек подняли ее на загорелые плечи. Она была выше и легче, поэтому ей удалось заглянуть на крышу. Курта здесь лежало много, но его облепила копошащаяся масса из жучков и муравьев. — Фу-у! — Румия замотала головой. — Я не буду его брать! — Ал! [44] — закричал старший, и она, зажмурившись, скинула с крыши несколько шариков, а затем спрыгнула. Пока мальчишки собирали их с песка, Румия пошла к ручью. Из юрты выскочила старуха и начала кричать. Мальчишки догнали Румию, хохоча и передразнивая друг друга. Вода в ручье была удивительно холодной в такую жару. Румия вымыла руки и попила из ладони. Алтынбек снял футболку, намочил ее в ручье и сразу надел, вскрикивая от восторга. Остальные повторили за ним. Румия намочила волосы, шею, руки до плеч и позавидовала, что не может, как мальчишки, снять футболку и надеть ее мокрой. По дороге домой им встретились девочки. Завидев Румию, они закричали, показывая на нее пальцами: — Орыс! [45] Орыс! Старший что-то резко сказал, и одна, самая визгливая, показала ему язык. Он погнался за ней. Девочка убегала, а другие кричали: — Бақа, бақа, бақ-бақ, басың неге жалпақ? [46] Мальчишка отстал и показал кулак. — Темір қалпақ киген соң, басым содан жалпақ! [47] — засмеялись девочки. Только одна, высокая и красивая, с угольно-черными, словно крашеными волосами и в пестром платье, стояла поодаль и по-доброму улыбалась. Когда Румия вернулась в юрту, внутри над чем-то смеялись женщины. Салтанат, раскрасневшись, хохотала громче всех. Увидев Румию, она откашлялась и пригласила ее присесть. — А где мой папа? — спросила Румия. — Ол еркектермен кеттi [48], — махнула рукой Салтанат. Мальчишки принялись уплетать бауырсаки, но Салтанат прикрикнула на них: — Барыңдар! [49] Те похватали еду и высыпали на улицу. Шустрая смуглая женщина ловко размешала засаленные карты и раздала по шесть штук каждой, кто сел играть. Через какое-то время старая аже, которая нянчила папу Румии маленьким, послюнявила пальцы и, высунув кончик языка, внимательно рассмотрела свой расклад. Высоко замахнувшись, она бросила карту: — Пики король! — Ой-ей, — зашумели женщины, кто с радостью, кто с досадой. — А мы чай будем пить! — сказала Румие Салтанат и подмигнула, вытащив из кармана шоколадную конфету «Грильяж». Когда мужчины вернулись, уже темнело. Папа сел рядом с Румией на кошму у юрты. Он курил в сторону и был в хорошем настроении: в такие моменты он прикрывал глаза, точно хотел уснуть. — А почему только Ерсаин с Салтанат здесь говорят по-русски? — спросила Румия. — Как почему? Потому, что все казахи. Как и мы. Но без русского языка жить сейчас можно только в ауле. Поэтому я тебя сюда и привез. Хоть увидишь, как тут живут, и научишься говорить на своем языке. Папа притушил сигарету о камень. — А как ты выучил русский? — Сначала в школе немного. А когда мне было двенадцать лет, аташка отвез нас с Ерсаином в Актобе, в интернат. Учитель меня хвалил: способный, мол, к математике. Я ведь даже немецкий выучил! — Немецкий? — А то! Sprechen Sie Deutsch? [50] Румия засмеялась, и папа начал ее щекотать. — Ну пап! — она, хохоча, вырвалась. — А что потом? — Потом… — Папа посадил ее к себе на колени и поцеловал в висок. — Я поступил в кооперативный техникум. А Ерсаин, шалопай, не учился как следует. После восьмого класса вернулся в аул. — А Салтанат откуда взялась? — Ерсаин ее своровал, когда она из райцентра приехала на свадьбу к подружке. — Как своровал? — Ну, не насильно, конечно. Договорились как-то. — А вы с мамой как поженились? — спросила Румия, водя пальцем по папиным небритым щекам, широким бровям, крупному носу. — Она в пединституте училась, — папин голос потеплел. — Тоненькая, красивая, глаза в пол-лица! Я увидел ее на танцах в парке. Подошел, познакомился. У меня были брюки клеш, по тогдашней моде. Мы вечно с шанхайскими дрались. Это район такой, там самые хулиганы жили. Свадьбу студенческую сделали, позвали друзей на речку, абика еще возмущалась: все не по правилам! — А твоя мама? — Она умерла, когда мне было десять лет. — Как ее звали? — Нургайша. Папа замолчал, и они долго смотрели на тонущее в розовой дали солнце. — Ты по ней сильно скучал? — Я и сейчас скучаю, — папин голос дрогнул. Он приподнял Румию, посадил рядом, встал и закурил снова. — Знаешь, как мама пела! Так красиво! Как бы она радовалась тебе! Все было бы по-другому! Батя, тот жесткий, а мама нас защищала. А когда ее не стало, он женился на мачехе и… — папа махнул рукой. — Ладно, пошли. В ту ночь Румие снился мальчик. Безобразная женщина кричала на него и била палкой. «Ты не моя мама!» — плакал он. «Бақ-бақ!» — квакала женщина и вдруг превратилась в огромную жабу с бородавками на морде. Румия подняла палку и хотела ударить жабу, но та ускакала. 32. Мясной бульон. 31. М-да, вы совсем русскими стали. 30. Традиционно у казахов-мужчин принято здороваться двумя руками — в знак уважения, сердечности и тепла, особенно в аулах и с более старшими по возрасту. 29. Войлок, свалянный из овечьей или верблюжьей шерсти. 28. Вид антилоп. 27. Традиционные деревянные лежанки или широкие скамьи, используемые в казахской и других кочевых культурах как место для сидения и сна. 26. Чудны́е у вас имена! 35. Боран — буран. 34. Аяз — мороз; основа «бек» добавляется к мужским именам и означает «вождь, командир, знатный человек». 33. Блюдо казахской кухни из мяса и отваренных в бульоне тонко раскатанных квадратов теста, приправляют луком. 43. На! 42. Давай, быстрее! 41. Уходим! 40. Идем! 39. Во имя Аллаха (араб.) — с этого слова начинаются мусульманские молитвы. Его произносят также перед началом дела, в целях защиты либо от неожиданности. 38. Алтын — золото. 37. Коян — заяц. 36. Курман — жертва. 45. Русская! 44. Бери! 15. Пончики, кусочки обжаренного в масле теста квадратной или круглой формы, широко распространенные в кухне тюркоязычных народов. 14. Сейчас Карауылкелды. 13. Традиционное место для совместной трапезы у народов Центральной Азии, которое может быть как столом, так и скатертью, расстеленной прямо на полу. 12. Летнее пастбище. 21. У этой куклы нет глаза? 20. Казахский язык. 19. Принеси! Сиди! Ешь! 18. Сухой кисломолочный продукт (құрт) в виде твердых комочков округлой или удлиненной формы, обычно кисло-соленый на вкус. 17. Перемолотое обжаренное зерно, чаще всего пшено, ячмень или пшеница, подают со сметаной и сахаром. 16. Очищенное и обжаренное пшено, кладут в чай для вкуса. 25. Тебя зовут Маншук, да? 24. Меня зовут Алибек. 23. Пойдем играть! 22. Сейчас! 46. Лягушка, лягушка, ква-ква, почему у тебя голова плоская? 50. Вы говорите по-немецки? (нем.). 49. Идите! 48. Он с мужчинами ушел. 47. Я носила железную шапку, поэтому у меня голова плоская!

Глава 5 Цепная реакция 1997, Оренбург Практические занятия по химии проводили во внутреннем дворике университета, в отдельном одноэтажном здании, снаружи похожем на склад. Здесь стояли длинный стол для опытов и шкафы с открытыми полками, которые были заставлены склянками с растворами реактивов, банками с сыпучими веществами, мерными цилиндрами, штативами, толстыми книгами с тяжелым запахом сырости. В кабинете было тесно, холодно и темно: крошечные окна со старыми деревянными рамами пропускали мало солнца, а лампы давали слишком тусклый свет. Но студенты любили сюда ходить — тут разрешалось свободно перемещаться и разговаривать. Преподавательница Лариса Павловна, сухая и строгая на лекциях, здесь совершенно преображалась. У нее был крючковатый нос, и, когда она смешивала разные вещества, казалось, что Баба Яга варит свое колдовское зелье. Она куталась в старый клетчатый плед и, если кто-то путал пробирки или Вовка-матершинник пытался лизнуть таблетку сухого спирта, трясла седой головой — то ли от смеха, то ли от возмущения. Ее маленькие глазки зыркали то на одного, то на другого из-за стекол очков и с живостью, даже как будто с коварством, наблюдали за реакциями: химическими — внутри дымящихся колб, восторга или испуга — на лицах студентов. Быстрее всех выполнял задания всезнающий Кондратьев, второй обычно была Румия, и Лариса Павловна почему-то именно ее просила помочь другим, если у тех что-то не получалось. Иногда она резко спрашивала: — Что такое цепная реакция? Румия поначалу запиналась, потом выдавала смелее: — Это реакция, в ходе которой исходные вещества вступают в цепь превращений с участием промежуточных активных частиц. Лариса Павловна прищуривалась, и было непонятно, довольна она или нет. На лекциях Румия сидела далеко от преподавателей и, когда они что-то спрашивали, обычно знала ответ, но стеснялась выкрикнуть его на всю аудиторию и проговаривала себе под нос. Иногда кто-то более шустрый громко повторял ее слова и перехватывал похвалу. Одногруппница Бота возмущалась потом в столовой: — Ну почему ты говоришь так тихо?! Покажи, что мы тоже не халям-балям [51]! Молчаливая Ира согласно кивала. Под «мы» Бота подразумевала «сельские». Им всем хотелось говорить красиво, как местные городские, вставляя «по моему мнению», «на первый взгляд», «важно подчеркнуть», свободно жестикулировать и спорить с преподавателями. Но пока они тоже не решались и молча ждали, когда им дадут слово. Иногда казалось, что мозг, как исписанная тетрадка, переполнился новыми терминами и студенческими приколами. В нем, как вещества в колбе, смешались принцип Паули, правила Зайцева и Марковникова (причем последний писался через «а»), знание о том, какие джинсы модные и как на один талон в столовке умудриться взять второе и суп. Даже хлеб в Оренбурге называли по-другому. В поселке можно было сказать: «Одну булку белого, две серого», — и продавец понимал. Белый ставили на стол, а серый, горячая корочка которого часто сгрызалась до прихода домой, замачивали в помоях и отдавали курам или телятам. Иногда папа привозил хлеб «Карл Маркс». Румия поначалу думала, что так его называли из-за пышной «бороды»: он был круглый с наплывом. Но все оказалось куда прозаичнее: хлеб продавали приезжие из совхоза имени прославленного немца. В оренбургских магазинах серый хлеб называли черным и продавали несколько его разновидностей: дарницкий, столичный, ржаной, деревенский, крестьянский… Он не был подписан, но люди откуда-то знали эти названия. Попав в хлебный отдел в первый раз, Румия попросила булку и получила булочку с маком. На следующий день она полчаса простояла в магазине, боясь снова назвать что-то не так. — Кирпичик, — сказала бабулька с авоськой. Ей дали обычный белый хлеб. — Один, — указал на батон толстый мужчина. Когда подошла очередь Румии, она не смогла ни выдавить из себя так же непринужденно «кирпичик», ни ткнуть пальцем, и проговорила: — Этот… Один. — Какой? — Вон… тот… — Девушка, язык проглотили? — Кирпичик! И, схватив белый хлеб, поспешила выйти. По выходным они с Ботой и Ирой отправлялись в библиотеку имени Крупской — готовиться к занятиям по истории. Потрепанные редкие книги с собой не давали, приходилось часами сидеть в библиотеке, выписывая в тетрадь важные даты и факты. При этом три понедельника подряд Румия робела поднять руку, не уверенная в том, правильно ли все поняла. Только на четвертый, когда никто не ответил и Бота ткнула ее локтем, Румия отчеканила тему и получила удовлетворенный кивок преподавателя и долгожданное «пять». В один из теплых дней бабьего лета Румия ждала после института автобус. Подошла симпатичная девушка в берете. — Тоже из педа? — спросила она, кивнув на пакет с учебниками. — Да. И ты? — И я, — улыбнулась девушка. — Первокурсница? — Ага. Разговор завязался легко, и вот Румия уже рассказала новой знакомой Рите про неожиданную двойку по ботанике — никто не сказал, что домашнюю работу записывают на листочке и вешают на стену, вот и не выучила. Посетовала, что задерживают стипендию, а Рита в ответ рассказала смешной анекдот. В автобус вошли вместе, протиснувшись между других пассажиров. Румия поставила тяжелый пакет на пол, между ног. Сумочка болталась на правом плече. Смеялись и разговаривали всю дорогу. Когда водитель резко притормозил и она чуть не упала, Рита помогла удержаться. На остановке возле общежития она попрощалась. — А ты не в общагу? — с сожалением спросила Румия. — Нет, сегодня в другое место! — До завтра! Запомнила номер моей комнаты? — Да-да, жди в гости! Румия, улыбаясь, направилась к общежитию, думая, что Рита может стать ей подругой. — Девушка, у вас сумку порезали! — крикнули сзади. Румия остановилась и увидела, что из сумочки снизу торчит носовой платок. На дне, как улыбка Квазимодо, зияла прорезь, сквозь которую вывалились ручки и зеркальце. Румия, присев на корточки, стала собирать все в пакет. Кошелька не было. Пропал студенческий проездной. Она долго сидела, как будто ее стукнули лопатой по голове, пока кто-то не тронул ее за плечо. Это была Наташа. — Что с тобой, Румия? Узнав о происшедшем, она спросила: — Кто был рядом? — С девчонкой одной познакомилась. Из универа. — Ты ее раньше видела? — Нет. — Это она! — Что? — Украла! — Да ну, нет! Она все время со мной разговаривала. — Тогда подельник. А эта гадина тебя отвлекала. В голове пролетели картинки. Она идет к остановке. Девушка в коричневом берете — Рита — разговаривает с парнем. Подходит. Совпало, не может быть. — Она сказала, что живет в 959-й комнате. — Такой в общаге нет. — Наверное, я перепутала номер, завтра найду ее в универе. Наташа развела руками. — Девчонки, прикиньте, Румие порезали сумку! — сообщила она с порога соседкам по комнате. — Умеет находить проблемы, чего уж, — усмехнулась Алена. — Ко мне за три года ни разу никто не залез. — А мне резали на первом курсе, — вздохнула Наташа. — Надо держать ее вот здесь, в ногах, — она взяла сумку в руку, опустила ниже колен. — Туда не дотянутся. — Я хоть где буду держать, у меня не порежут, — сказала Алена. — Это вы вечно в облаках витаете. Таня не оторвалась от учебника. Румия рассматривала сумку, размышляя, можно ли ее зашить, но дерматин был слишком плотным. Алена надела фартук с подсолнухами, посмотрелась в зеркало и эффектно прошлась по комнате: — Ладно, хватит траурные лица строить, я буду делать печеньки. — Ура! — подпрыгнула на кровати Наташа. — У тебя такие вкусные получаются! — Губы только не особо раскатывайте! Ко мне гость придет. — Оу, — сделала кокетливое лицо Наташа. — Коля или Степан? — Только не шуметь тут, — отозвалась Таня. — Сидите на кухне. У меня контрольная завтра, и у вас, между прочим, тоже! Коля оказался симпатичным парнем с улыбкой Гагарина, ростом ниже Алены. Все, кроме Тани, уселись пить чай с печеньками и шоколадкой, которую он принес. — А Румия тоже из Казахстана! — сказала Наташа. Алена недовольно на нее глянула. — Да ты что! Откуда? — Коля развернулся к Румие. — Из-под Актобе. — А я из Мартукского района! — Серьезно? — Қал қалай? [52] Румия заулыбалась, ей даже захотелось обнять Колю, как родного брата, но она сдержалась и только сказала: — Жақсы! [53] — Что калякаете, непонятно! — надула губки Алена. — Это неприлично, может, про нас что-то плохое говорите? — Да просто спросил, как дела, — пожал плечами Коля. — Только в поселке и были настоящие друзья. Как уехал, так больше и не ездил туда, — он взял печеньку. — Ой, — воскликнула Румия. — У меня же есть курт! Будешь? — Давай! Она достала из верхнего шкафчика пакетик и протянула. — Офигеть! Спасибо! — положив печенье, Коля откусил курт. — М-м-м. — А меня за печенье кто поблагодарит? — снова надула губы Алена. — Вкусно! — в один голос сказали все. Наташа осторожно лизнула курт и запила чаем. — Ну так, можно погрызть. Алена поморщилась: — Фу, как такое едят? Коля стал задумчивым, разговор не клеился. — Ладно, я пошел! На работу надо заскочить, — он встал. — Румия, приятно было с тобой познакомиться! Алена вышла в коридор за ним. — Интересно, они целуются? — мечтательно сказала Наташа, убирая со стола чашки. Румия накрыла печенье салфеткой. Алена пришла через полчаса, сразу зашла в ванную. Вышла с опухшими глазами и, проходя мимо кровати Румии, пнула ее тапку. — Терпеть не могу тихонь, которые строят подляны, — сказала она. Румия удивленно посмотрела на нее, взяла книжку и отвернулась к стене. — Ничего, у нее еще один ухажер есть, — усмехнулась Наташа, когда Алена с Таней ушли проверять почту. — Зануда такой, зато из семьи профессора. А Коля обычный, на машзаводе работает. Жалко, что она ему голову морочит. Сразу видно, городская. Она же из Орска. Кстати, Коля тебе понравился? — Да, хороший. А почему Алена на меня обиделась? Я ничего не поняла. Из-за курта, что ли? Наташа усмехнулась. — Да у нее вечно другие виноваты, не обращай внимания. — Ну ладно, если она его обманывает, значит, так ей и надо. — Слушай, у тебя деньги хоть есть? А то могу одолжить. — Есть, — Румия незаметно потрогала грудь и нащупала скрученные купюры на прежнем месте. — Ну хорошо! Тогда давай танцевать! Наташа включила магнитофон и встала. Румия следом. Они замахали руками, переставляя ноги, а в какой-то момент стали кружиться. Когда музыка остановилась, расхохотались и только тут увидели, что за ними наблюдает неслышно вошедшая Таня. Что-то похожее на удивление или зависть мелькнуло на ее лице и тут же исчезло. — Тебе телеграмма! — сказала она и бросила на подушку бумагу. Румия схватила лист, и перед глазами запрыгали печатные буквы: «Оренбург, Пролетарская… Сеитовой Румие». Она опустила взгляд ниже: «Казахстан… Кадырова Зейнеп». Абика! В телеграмме сообщалось, что на 25 сентября, 18 часов, назначены телефонные переговоры. Это был завтрашний день. 53. Хорошо! 52. Как дела? 51. Здесь: не лыком шиты, не так просты, как кажется.

Глава 6 Папина родня 1988, Байганинский район — поселок П. под Актобе — Ж-ж-ж! Муха села на нос, и Румия смахнула ее. — Ж-ж-ж-ж! Когда это кончится! Вставать и ловить лень, да и не видно ничего в такой темноте. Рядом никого, здесь рано встают даже дети, и Румия обычно утром выходит из юрты последняя. Муха коротко зажужжала и затихла. — Ш-ш-ш! — раздалось едва слышно. Стало тревожно. Возле ног опять зашипело. Румия приподнялась на подушке и замерла. Душный воздух юрты давил со всех сторон. По голени медленно ползло что-то шершавое и холодное. Румия затаила дыхание, боясь шевельнуть ногой. Когда «это» перестало ее касаться, она вскочила и выбежала из юрты, на входе перепрыгнув через серую змею длиной с ее руку, и закричала: — Папа! На улице было светло, у костра крутились мальчишки. Они подлетели за пять секунд. — Жылан! [54] Старший схватил лопату, лежавшую на земле, и перерубил змее голову. Тонкое, как веревка, тело продолжало извиваться, и он стукнул его острием лопаты еще раз. Пару раз шевельнувшись, змея застыла. Румия со страхом разглядывала задравшиеся чешуйки, струйку темной крови и круглые желтые глаза с продольным зрачком. — Жылан! — радостно закричали мальчишки и стали топтать змею. Румию затошнило, картинка перед глазами качнулась и начала гаснуть, как в экране старого телевизора. Очнулась в юрте, когда ей брызнули водой в лицо. Вбежал папа: — Не укусила? — Все нормально, — сказала Салтанат. — Я хочу домой! — захныкала Румия. — Здесь ужасно! — Румчик, ну ты что, — попытался успокоить ее папа. — Это уж, он не ядовитый. — Жоқ, улы жылан! [55] — мотнул головой Алтынбек, и Салтанат шикнула на него, сверкнув глазами. — Когда мы уедем? — всхлипнула Румия. Папа положил ее голову к себе на колени и погладил. Алтынбек достал из кармана сломанную печеньку, протянул. Салтанат, прятавшая сладости в сундуке и выкладывавшая их только перед гостями, грозно взглянув на сына, шлепнула его по спине тряпкой. Он притворно заохал. Румия улыбнулась. Увидев это, все стали ее смешить. Старший сделал сальто. Младший надул голый живот и щеки. — Машина келдi [56], — средний мальчик надавил ему пальцем поочередно на обе щеки, — сигнал бердi [57], — он нажал на нос, и малыш резко выдохнул: — Пф-ф-ф! Остальные захохотали. — Ту-у-у, мыналар құтырып кеттi! [58] — проворчала Салтанат. Папа посадил Румию на плечи и понес на улицу. — Ерке қыз [59], — раздался вслед голос Салтанат, и в нем послышалась то ли досада, то ли грусть. — Ну, куда пойдем, Руми, моя принцесса? — сказал папа. — Да куда тут идти? Ничего нету! — Как ничего? — весело закричал папа и побежал так быстро, что Румия крепко ухватилась за его шею, боясь свалиться. — А речка? А ручей! А бескрайняя земля! Здесь можно бежать три года. — И никого не встретить… — А вот это ты зря! В то же мгновение, как в сказке, раздался гудок — и вдалеке возникли пыльное облако и грузовая машина. Встречать новых гостей сбежался весь аул. Когда грузовик остановился, с одной стороны кабины спрыгнул водитель, с другой — женщина, одетая по-городскому, в платье, шляпке и босоножках, а также мальчик примерно возраста Румии, худенький, в модных шортах и кедах, с ежиком темных волос. Дети вытаращились на них как на инопланетян. Здесь обычно донашивали одежду старших, пока она не становилась непонятного фасона и цвета. У мальчика было замученное лицо, но, отряхнув с шорт пыль, он точно сбросил с себя усталость. Надел кепку, сунул руки в карманы и, подняв подбородок, уверенно оглядел окружающую толпу, как полководец осматривает войско перед битвой. Вскоре выяснилось, что гости приехали к чабану Габидулле и нового мальчика зовут Аслан. Пока их угощали кумысом и чаем в юрте, местные мальчишки, сев на корточки неподалеку, стали что-то горячо обсуждать. Папа ушел помогать резать барана на бешбармак, Румия примостилась с альбомом на расстеленную кошму в тени. Подошла Кызгалдак — красивая девочка, которая не дразнила ее вместе с другими. Она с любопытством посмотрела на изображение городской женщины в шляпе и поцокала языком: — Күшті! [60] Румия предложила нарисовать ее, и Кызгалдак с готовностью села позировать, перекинув на грудь две черные косы, переплетенные шерстяными нитками. На бумаге возникли глаза в форме косточки чернослива, маленький нос, пухлые губы, уши с круглыми золотыми сережками. В это время городской мальчик вышел из юрты с подростком Момышем, племянником Габидуллы. — Куда идем? — деловито спросил Аслан, проходя мимо девочек. — Күресемiз! — с хитрой улыбкой сказал Момыш и, задрав майку, почесал живот. Слово было похоже на «көрiсеміз» — «поздороваемся». — Они идут знакомиться? — спросила Румия у Кызгалдак. Та кивнула, прыснув в ладошку, и стала внимательно наблюдать за ними. Румия тоже перестала рисовать и ждала, что будет, держа карандаш. Со стороны мальчишек раздался одобрительный гул. Аслан протянул каждому руку. Момыш показал пальцем на головастого мальчика лет двенадцати и, когда тот встал, приставил его к Аслану, ладонью сравнив их рост. Они были примерно одинаковые, только местный раза в два шире. Момыш одобрительно кивнул. Местный встал напротив Аслана, чуть наклонившись вперед, и растопырил ноги и руки. Мальчишки засвистели и начали громко считать: — Бес, төрт… [61] Местный смотрел на Аслана в упор. Тот недоуменно вертел головой, как бы спрашивая, что делать. — Үш, екi, бiр! [62] Толпа заулюлюкала. Девочки встали и подошли ближе. Местный обхватил Аслана и мгновенно бросил через бедро в песок. Пацаны восторженно закричали, размахивая руками и подпрыгивая. Аслан вскочил, отряхнулся и возмущенно обвел всех взглядом. Румия посмотрела на Кызгалдак. Та пожала плечами. Момыш почесал затылок и жестом позвал следующего соперника, лет десяти, чуть ниже, но достаточно крепкого. Аслан напрягся, сжал зубы — и через минуту снова полетел в песок. Зло сплюнув, он вытер губы и сделал несколько шумных выдохов носом: видно, туда тоже залетели песчинки. На третий раз напротив поставили Боранбека, который был ровесником Аслана, при этом доставал своей макушкой ему только до подбородка. Они схватились, и Аслан попытался перевернуть его, но цепкий и жилистый противник не поддавался. Наконец, улучив момент, он сделал подсечку и бросил Аслана. Тот вскочил и врезал сопернику кулаком в нос. По растерянному лицу Боранбека потекла кровь. — Э-э-э, — возмутилась толпа. — Болмайды! [63] Аслана окружили и начали что-то орать. Кызгалдак, закусив кончик косы, переводила взгляд то на одного, то на другого. Из юрты выскочила городская женщина и стала кричать. Румия хотела побежать за папой, но тот вышел сам. — Хорош! — раздался его зычный голос. На следующий день Кызгалдак рассказала Румие, что мальчишкам запретили бороться с новеньким, а Момыш получил от деда кнутом по заднице. Румия потихоньку привыкала к жизни на жайлау. Она стала понимать многие слова, могла и сама сказать что-то простое на казахском, подружилась с девочками, дразнила с ними — «Айман, көтенде жылан! [64]» — вредную молодую женщину, отгонявшую их от казана с бауырсаками, ела курт с заполненной насекомыми крыши, перестала бояться верблюдов и полюбила куырдак [65] из сайги и кумыс. Только вечером скучала по абике и маме. Хотелось рассказать им, как она научилась спасаться от жары, надевая на шею мокрый платок, и показать белую кобылицу, у которой под ноздрями такая мягкая кожа. Мама ехать на жайлау не захотела: сказала, что это не отдых, потому что она не может спать в юрте и не переносит жирную еду. Они с папой из-за этого даже поссорились. У Румии появился друг — приезжий Аслан. Оказалось, он из поселка со смешным названием Птичка и тоже почти не понимает казахский. Они часто разговаривали, сидя у ручья. Красотка Кызгалдак сначала дулась и обзывала их «тили-тестом», а потом попросила говорить с ней по-русски медленно и, даже если не все понимала, смеялась и охала над байками Аслана вслед за Румией. Новая история у их товарища была припасена на каждый день. Он рассказывал про кафе-мороженое в городе, про белого козленка, который запрыгивал ему на плечо, про огромное, как море, Актюбинское водохранилище, которое он якобы переплывал. Сегодня девочки слушали, как дядя взял Аслана на лошадях в степь, где на баранов напали волки. Мужчины помчались их отстреливать, а его оставили одного в овраге. — И ты не боялся? — спросила Румия, заглядывая в глаза Аслана с короткими пушистыми ресницами. — Ну, немного, — он горделиво приподнял голову. — Волки ведь могли и на меня напасть. Но я схватил палку и готовился с ними драться! Кызгалдак уважительно посмотрела на него и угостила припрятанной в кармане карамелькой. На следующий день аул перекочевывал на другое жайлау, где росло больше зеленой травы. Румию усадили между горбами старой верблюдицы, которая шагала медленно и выглядела спокойной. На других верблюдах, навьюченных поклажей, уже сидели дети и женщины. Мужчины ехали верхом: им нужно было перегнать на новое место стадо коров и отару овец. Позади с лаем бежали собаки, но никто не обращал на них внимания. Когда переходили овраг, папа взял верблюдицу за веревку и пошел рядом. Та опустила голову и встала на крутом склоне почти вертикально. Румия боялась скатиться по длинной мохнатой шее прямо в овраг. Закрыв глаза, она вцепилась в шерсть. Верблюдица медленно переставляла ноги, и с каждым шагом сердце Румии стучало громче. Когда достигли дна, она выдохнула. Но скоро начали подниматься, и стало страшно, что верблюдица упадет назад. На новое стойбище приехали ночью. Измученная дорогой Румия уснула, как только папа взял ее на руки. Утром дети побежали осматривать окрестности. Рядом располагался аул с саманными домами, а на его краю — большая цистерна, откуда черпали ведрами воду, взобравшись наверх по железной лестнице. Румия увидела внутри цистерны мертвого воробья. Салтанат, к которой она прибежала с криками, спокойно взяла шумовку на длинной ручке, выловила птицу, выбросила ее и, как ни в чем не бывало, зачерпнула воду для чая. На следующее утро Румия увидела, что верблюды засовывают в цистерну длинные шеи и пьют. Аслан тоже привык к аульской жизни, почернел и катался с мальчишками на ишаках или крутил хвосты молодым бычкам: кто сильнее схватится и дольше удержит, пока телок брыкается. Правда, кеды не снимал, как и Румия сандалии. — Здесь рождаются с подошвами толще, чем у нашей обуви! — смеялся он. Аслан любил подшучивать над Кызгалдак. Однажды рассказал, как сделать белую, как у Румии, кожу: надо намазать қаймақ [66] и лежать целый день в тени. Кызгалдак мазалась три дня, но потом рассердилась и сказала, что и так красивая, а Румия похожа на пятнистую бледную рыбу. Иногда в поселок заезжала автолавка — грузовая машина, с которой торговали одеждой, игрушками и домашней утварью. Аулчане сбегались к ней и выстраивались в очередь. Папа говорил, что здешние чабаны иногда получают премии по тысяче рублей. Румия, глядя на мужчин в истрепанной одежде и их чумазых детей, была уверена, что он, как обычно, шутит. Теперь они почти не смотрели на небо и не разговаривали вечерами: папа чаще играл в карты и пил водку с другими мужиками. Иногда приезжали городские и обыгрывали местных, увозя с собой много денег. Папа ругался: «Шулеры! Опять накололи!» — и просил ничего не говорить маме. В последние недели стало скучно. Аслан уехал, Кызгалдак загрустила и перестала приходить. Зато Салтанат теперь чаще разговаривала с Румией, научила ее раскатывать тесто на бауырсаки и ласково называла Ерке қыз. Салтанат ходила все медленнее, часто садилась и поглаживала живот, выпирающий под халатом. Однажды утром в пятницу она испекла лепешки шелпе́к и позвала Румию. Пока Салтанат наливала чай, лицо ее было задумчивым. Румия усадила рядом Гюлярэн. — Подари мне куклу! — попросила вдруг Салтанат, подавая пиалу. — Зачем вам? — удивилась Румия, отставила кесе и взяла Гюлярэн в руки. — Я загадала: если подаришь, у меня родится дочка. Румия поперхнулась. Салтанат похлопала ее по спине и грустно сказала: — Так и знала, что не дашь. Они долго сидели молча. — Давайте лучше я нарисую вам девочку, — наконец произнесла Румия. — Хорошо! — обрадовалась Салтанат. — Ты красиво рисуешь. — А вы научите меня песне? — Какой? — на этот раз удивилась Салтанат. — Не знаю, казахской. Как папина мама пела. — Ну… ладно. — Только никому не говорите, это будет наш секрет! — Румия протянула палец, и Салтанат дотронулась до него в знак согласия. Через две недели папин отпуск подошел к концу. Накануне отъезда вечером все собрались в юрте дедушки. Поели бешбармак, выпили наваристую сорпу с сузбе́ [67] и черным перцем. Румия встала и, смущаясь, сказала: — А у нас сюрприз! — Какой же? — папа привстал с подушки. Румия подошла к сидящей Салтанат, взяла ее за руку, и они запели песню о красавице Камажай, по которой тоскует влюбленный в нее жигит. Румия сначала смотрела под ноги, затем потихоньку перевела взгляд на папу — он слушал с серьезным видом, — потом на ата — тот улыбался, трогая редкую бородку, — и Ерсаина, восхищенно смотревшего на жену. Мальчишки пораскрывали рты, а Кызгалдак, пришедшая проститься, тихонько подпевала, покачиваясь в такт. Песню подхватили женщины, и даже ата начал шевелить губами. Только папа так и сидел неподвижно. Румия закрыла глаза и представила, как кружится по юрте, поднимается к шаныраку [68], а в конце взлетает в чистое голубое небо. Когда песня закончилась, она вернулась в оглушающую тишину. Через несколько секунд все захлопали. — Кел, айналайын [69], — подозвал ее ата и поцеловал в лоб. Люди оживились, гладили ее по голове, хвалили: «Жарайсың [70]», целовали, вытаскивали из карманов припрятанные карамельки или монеты. Румия подошла к папе. Он крепко обнял ее, но так ничего и не смог сказать. Уезжали рано утром. Проводить вышли все. Ата протянул Румие сто рублей: — На, мороженое купишь. — Это много! — сказала она и оглянулась на папу. — Бери, у аташки денег целый сундук, — засмеялся тот. Старенькая аже принесла мешочек из ткани, наполненный куртом. Девочки обнялись с Румией, мальчишки вдруг застеснялись и опустили глаза. — Эх, еще бы чуть-чуть побыла — и қазақша судай [71] говорила б, — улыбнулся Ерсаин. Салтанат поехала в город с ними, чтобы показать пятилетнего Коянбека докторам: он сильно хромал. Она теперь везде таскала с собой сложенный вчетверо рисунок девочки, иногда доставала его из кармана и гладила. Ехали снова на КАМАЗе, набившись в кабину, потом в душном плацкарте. С вокзала пришли в семь утра на остановку и долго ждали автобус. Румия, снова услышав русскую речь, заволновалась. Казалось, она забыла, как правильно говорить, — но ей хотелось запомнить и казахские слова, которые успела выучить. Когда въехали в поселок, Румия спрыгнула с места, помогла Салтанат с сумкой и взяла за руку Коянбека. Тот крутил головой по сторонам, когда они шли по центральной улице, мимо ярко-желтого магазина, и удивлялся: — Мә-ә-саған! [72] Показалась крыша их дома. Румия еле сдержалась, чтобы не побежать первой. Мама развешивала белье во дворе спиной к ним. Папа приставил палец к губам, тихонько открыл калитку и стал подкрадываться. Мама, что-то почувствовав, обернулась. Румия бросилась к ней. Папа сжал обеих в объятьях. Мама расцеловала Румию в щеки: — Как выросла, доченька! А загорела! Румия от избытка чувств не знала, что и сказать. Мама высвободилась, чтобы поздороваться с Салтанат, и посмотрела на запылившиеся ноги Коянбека: — Господи, какие черные! — сказала она своим привычным голосом. — Давайте в душ! Душ стоял во дворе, в дощатой кабине, прикрытой клеенчатой занавеской. Румия пошла первой. Скинула одежду, сандалии, встала на плоские теплые камни и повернула кран. Из бака сверху полилась горячая вода. Наконец-то можно было помыть голову шампунем — в ауле обходились хозяйственным мылом, от него волосы делались жесткими и плохо расчесывались. Мама принесла полотенце и чистое платье, сама вытерла Румию, одела и снова расцеловала в щеки. — Ну, как там в ауле? — Хорошо, — сказала Румия и попробовала на вкус это слово. Кажется, она произнесла его так же, как раньше. Дома ждала абика. Она суетилась, без конца говорила про пирог с капустой, который не успела сделать к их приезду, спрашивала про жайлау, а потом, наконец, села за накрытый по торжественному случаю в зале [73] стол и погладила Румию по руке. — Абика, мен сені сағындым [74], — прижалась та к ней и тут же почувствовала себя неловко. — Жаным, солнышко мое! Аул пошел тебе на пользу! — абика пододвинула яблоки на плоском блюдце. — Почистить тебе кожуру? Салтанат стеснялась и все время пыталась встать, чтобы помочь. — Да сама справлюсь! Напашешься в ауле, — мама мягко усадила ее, когда та попыталась поднять чайник. — Сиди уж со своим животом! Стали есть борщ. Папа рассказывал про поездку: — Там одна женщина из аула что учудила! Сидит в туалете, а проводница не посмотрела, закрыла на станции дверь. Эта кричит: «Көмектесіңіздер! Біреу мені өлтіргісі келеді! [75]» Ой и поднялся шум-гам! У Румии от смеха болели щеки. — Пап, а расскажи про баклажаны! — Заехали мы с Ерсаином в райцентр, к начальнику станции. Аязбек со мной. А у них все как у нас: макароны по-флотски, салат из огурцов с помидорами, цивилизация, в общем. Аязбек увидал у них в огороде баклажаны и спрашивает: —Мынау ет өсіп жатыр ма?! [76] Все снова захохотали. У мамы блестели глаза, она подкладывала папе треугольные манты, а он продолжал: — Сижу в Карауылкелды у начальника железной дороги, слышу, там какой-то франт по телефону говорит: «Ты не представляешь, Степаныч, в этом Учкудуке живут по московскому времени и играют в покер, а я постоянно остаюсь в дураках!» Мама вытерла выступившие от смеха слезы. — А почему по московскому, у нас же два часа разница, у них разве нет? — спросила она папу. — Там станция — на железной дороге время всегда по Москве. Когда абика пошла проверять пирог в духовке, папа сжал мамину руку: — Я тоже соскучился! Румия улыбнулась и выскользнула в кухню. 68. Деревянный обод с решетчатой крестовиной, фиксирует отверстие на верху юрты, предназначенное для освещения и вывода дыма; символ семейного благополучия и мира. 67. Подсоленный кисломолочный продукт. 66. Сметана. 75. Помогите! Убивают! 74. …я по тебе соскучилась! 73. Здесь: большая комната в доме или в квартире. 72. Вот это да! 71. …по-казахски хорошо… 70. Молодец. 69. Подойди, родная. 76. Это что, мясо растет?! 54. Змея! 55. Нет, ядовитая змея (гадюка)! 57. …посигналила. 56. …приехала. 65. Жаркое из свежего мяса и субпродуктов. 64. Айман, у тебя в заднице змея! 63. Так нельзя! 62. Три, два, один! 61. Пять, четыре… 60. Круто! 59. Избалованная девочка, любимица. 58. О-ой, разбаловались!

Глава 7 Мясо 1997, Оренбург Каждое утро Таня съедала кусок хлеба, намазанный «Рамой», запивала несколько таблеток кипяченой водой со вкусом хлорки и ехала в универ. Вечером часов пять подряд читала учебники. Тетради Таня помечала крупными инициалами «ТБК». Ее туфли стояли с обувью других девчонок, как корабли Петра Первого рядом со шлюпками. Когда она наполняла свою кружку, уходила треть чайника. А ее тяжелая коричневая сумка напоминала Румие портфель бывшего поселкового парторга, который сошел с ума и продолжал ходить в пустую контору, думая, что СССР не распался. Румия украдкой наблюдала за Таней и вспоминала учительницу черчения, у которой из-под губы торчал нижний зуб, делая ее похожей на пиранью. — Может, красивыми были не все, но молодыми точно все были! — часто приговаривала она. Румие казалось, Таня никогда не была маленькой девочкой. Наверное, она еще в детстве ворчала бабушкиным тоном: — Не мешайте мне тут! Скорее всего, Таня станет преподавателем и будет сидеть в заставленной пробирками лаборатории, а когда очередной бестолковый студент задаст дурацкий вопрос, она схватит его за шею и сунет пустую голову в кипящую чашу с кислотами. Таня стояла у плиты, занимая полкухни, и Румия представляла ее с родными: большая Таня, не менее крупная мама и громадная бабушка. Все с низкими голосами, с хмурыми взглядами подслеповатых глаз в очках с толстыми стеклами и в старомодных платьях с воротничками. Таня бросала кубики мяса в сковородку на шипящее бесцветное масло и накрывала крышкой. В одной кастрюле кипела томатная подлива, в другой — макароны. Пятый день Румия ела их, хотя ненавидела. Когда готовила Наташа, из макарон варился суп. Иногда, подогрев на сковороде топленое масло, Румия макала в эту жижу хлеб и подсаливала. Девчонки смотрели на нее, точно она ела лягушку. Румия умела жарить яичницу и гренки. Но Таня сказала, что покупать яйца на такую ораву невыгодно. Дома Румия помогала чистить картошку, делать салаты, снимать пенку с бульона, лепить пельмени и класть начинку в пирог. Но в ее голове, легко запоминавшей сложные формулы, не складывалось, как делается все остальное: тесто, начинка, как это варится и печется. В общаге она резала лук, убирала со стола, подметала, мыла полы и посуду. Надо будет попросить абику и Мадину научить ее самым простым блюдам, подумала она, начищая содой подгоревшее дно сковородки. Абику и Мадину! Внутри все заплясало от радости. Сегодня будет звонок! Ради этого она готова есть макароны. — Казахстан, вторая кабинка, три минуты! — крикнули из окошка, и Румия с Мадиной побежали к телефону. В переговорном пункте они встретились десять минут назад. — Мам, ну как ты? — затараторила Мадина. — Не беспокойся, у нее все нормально, сама-то как? Анализы сдала? Ну мам, я же просила контролировать сахар! Да сейчас! На, Румия! Схватив трубку и услышав голос абики, Румия не смогла ничего сказать. На глазах выступили слезы, но она побоялась напугать родных плачущим голосом и только выдохнула полушепотом: — Абика! — Жаным [77], солнышко мое, ботақаным [78], как ты? — Хорошо, — Румия сглотнула. — Учеба как, общежитие, не обижает никто? — Нет-нет, все нормально. — Ох, я ни спать не могу, ни кушать, кусок хлеба в рот не лезет, думаю, как там моя Румия, вдруг голодает… — Хорошо, абика! Как твое здоровье? — Ай, ничего, потихоньку, старые люди всегда болеют. — Папа как? — Да как, съездил в аул на похороны, теперь пьет. Он тебе мясо передал через Берика… Голос в трубке прервался, пошли гудки. Румия растерянно посмотрела на Мадину. — Это все? Про какие похороны она говорила? — Ой, мы же не хотели тебя расстраивать, а абика забыла, видно. Аташка твой умер. Они вышли на крыльцо переговорного пункта. У Румии зашумело в ушах. Перед глазами поплыло, она ослабла, превратившись в подтаявшее мороженое, стало нечем дышать. Удержалась за поручень. — Ты что? Тебе плохо? Мадина похлопала ее по щекам. — Нормально, — откуда-то издалека ответила Румия и стала приходить в себя. — Ты сегодня ела? — Угу. — Гемоглобин надо проверить. Или ты из-за аташки расстроилась? — Не знаю, если честно, он был для меня таким далеким. А почему он?.. — Инсульт. Хорошо пожил, восемьдесят. — У абики такой голос. Вдруг она заболеет? — Не беспокойся, я подругу попросила за ней присмотреть. Если что, она мне сразу позвонит. Пока волноваться не о чем, абика еще ого-го. Может, переночуешь у меня? — Химию надо учить, с собой ничего не взяла. — Ладно, тогда смысла нет ехать, потом возвращаться одной поздно опасно. Давай где-нибудь посидим. Они зашли в небольшое кафе. Мадина взяла молочный коктейль, Румия — мороженое из автомата. Мадина тщательно протерла салфеткой стол — этим она напоминала абику, та тоже вечно что-то чистила и натирала до блеска. — Рассказывай! — О чем? Учеба нормально. — Не сомневаюсь. Как там соседки в общаге? — Да пойдет. Жанеля пишет? — Звонит, засранка, когда деньги нужны. Стой, а почему ты без сумочки? Руки в карманах, что за… — Порезали в автобусе. — Вот сволочи! Так. Возьмешь мою. — Да не надо! — У меня еще есть. Мадина вытащила из красной кожаной сумки пакетик, сложила в него кошелек, зеркальце с розой на крышке, помаду, носовой платок, пачку «дирола». Глянула на часы. — Ой, ко мне же на примерку сегодня должны зайти, совсем забыла! Беги, моя золотая, выше нос! Она поцеловала Румию, и та долго несла на себе запах сладковатых духов. Около общежития Румия увидела скорую. В дверях комнаты столкнулась с врачом в белом халате. Он обернулся и бросил через плечо: — На учет в поликлинику! Наташа сидела с испуганными глазами. Алена мазала руки кремом. Таня лежала горой на кровати в белой майке, похожей на мужскую, с растрепанными волосами, без очков — и оттого какая-то другая. — Что случилось? — шепотом спросила Румия. Алена бросила взгляд на ее новую сумочку. — Она болеет, завтра готовишь ты. Таня не встала утром, когда зазвенел будильник. Девочки молча поели холодную скользкую овсянку со вчерашнего завтрака, оделись. Алена с Наташей вышли, Румия задержалась и подошла к Тане: — Тебе что-то нужно? Воды? Она качнула головой: нет. На остановке, когда Алена отошла к другим девчонкам, Наташа наконец рассказала, что произошло. — Тане резко вчера стало плохо, чуть не упала. Я побежала вызывать скорую. Приехал врач, она называла какие-то болезни, там их несколько и все сложные. Я о таких даже не слышала. — Жалко ее, — вздохнула Румия. — Ага. Когда Румия вернулась из универа, в коридоре стояла большая тряпичная сумка. — Это тебе привезли, — сказала Алена. — Там подтекло, вытри. В сумке лежало несколько кусков мяса, разложенных по пакетам, конская колбаса шұжық и записка корявым почерком: «Румчик! Это мясо из аула, передала Салтанат. Очень соскучился, люблю! Папа». Румия, убедившись, что никто не видит, поцеловала бумажку и положила ее в карман. Вытерла с пола кровь, принесла миску из кухни, переложила мясо. Сумку бросила в таз, посыпала порошком. Встала Таня. Прошла в ночнушке в туалет, выпила лекарство и снова легла. Румия отложила мясо в морозильник, а большой кусок на кости и шұжық решила сварить. Это было нетрудно: залить водой, зажечь газ и вовремя снять пенку. Круто было бы сделать беш [79], но для него нужно замесить тесто и накатать жайму [80], это она пока не умела. Хотя если отварить в сорпе целиком картошку, тоже будет вкусно. Она положила мясо в большую кастрюлю, проткнула тугой шұжық вилкой, чтобы не лопнул, налила воду и поставила на плиту. Через полчаса терпкий аромат окутал всю комнату. Не обычный запах варящегося мяса, а дух дома, абики, гостей, лоснящихся пальцев, которыми едят бешбармак из общего блюда, больших пиал с айраном, казана на печи, свадеб, поминок, встреч и провожаний. — Что там воняет? — спросила Алена, поморщившись. — Конина, — ответила Наташа. — Дядька, который привез, сказал. — Фу-у! Румия, ты что, совсем обалдела? Румия растерялась. — Знаете, какая она вкусная! — Я такое есть не буду, — Алена зажала нос и вышла. — Пойду за почтой схожу. Через какое-то время в дверь постучали. — Сеитова? На вахту зовут, — сказала незнакомая девушка. Румия спустилась на первый этаж. — Нет, я тебя не звала, — вахтерша тетя Зина не подняла глаз от газеты. — Может, комендантша, но она уже ушла. Слушай, столица Австралии, восемь букв, вторая — «а». — Канберра, — ответила Румия и поспешила к себе. Запах мяса ощущался с пятого этажа. Приятно засосало в желудке. На днях кто-то жарил рыбу, и так хотелось ее попробовать. Наверное, сейчас все проходящие мимо студенты жаждут мяса. Румия вошла к себе и от нетерпения сглотнула слюну. В кухне не горел газ. — Кто выключил?! — вскрикнула она и подняла крышку. В кастрюле было пусто. Только на стенках остался жирный налет. — Где мясо? — Румия вбежала в комнату. Алена ухмыльнулась. — Мы выкинули эту дрянь, — она взяла помаду и начала красить губы у большого зеркала. Наташа опустила глаза. — Дуры, — послышался голос Тани. Румие хотелось подбежать к Алене, вцепиться в ее тщательно расчесанные волосы, рвать их, чтобы она визжала от ужаса. Но вместо этого она стояла и хватала ртом воздух. — Ты чего? — послышался голос Наташи, когда в глазах потемнело. Румия пошатнулась, но устояла на ногах, потом присела. — На, попей, — Наташа подала стакан. Румия взяла его. Зубы так стучали, что она никак не могла влить в себя воду. — Куда дели мясо? — Танин низкий голос был страшнее крика. Алена поджала губы. — Мясо — в мусорку, бульон — в унитаз, — пропищала Наташа. — Сами с помойки у меня жрать будете! В Наташиных глазах застыл ужас. — Ну Тань, ты что! — Алена присела. — Это ж конина, ну давайте мы еще будем собачатину, как корейцы, есть! — Замолчи! Румия, возьми из коробки деньги за мясо. Алена, хлопнув дверью, ушла. Наташа, спешно взяв полотенце, отправилась в ванную. Только тогда Румия расплакалась. — Правильно — плачь, когда гниды не видят, — сказала Таня. 79. Сокр. от «бешбармак». 78. …верблюжонок мой… (ласк.) 77. Душа моя… 80. Сочни для бешбармака, тонко раскатанные круги теста.

Глава 8 Айка 1990, поселок П. под Актобе У Айки пухлые щеки с ямочками, полные руки с короткими пальцами и сильный голос. Когда она поет, все заслушиваются. С Айкой всегда весело. Даже когда она кричит на корову: — Зорька, ну-ка стой, скотина! Айка умеет доить, убирать навоз, принимать роды у кошки и замешивать тесто. С первого класса она стирает сама. Кипятит в большой кастрюле на газплите растянутые материны рейтузы. Берет здоровенную деревянную «прищепку», вытаскивает из кипятка белье, морщится, шмякает в таз на полу. Наливает холодную воду и дальше стирает руками. Румия дружит с Айкой сколько себя помнит. Однажды они нашли выпавшего птенца под деревом. Возле него галдели сороки. Айка с Румией взяли его — в гнездо не положишь, высоко — и пошли во двор детсада, он в выходные пустой. Взрослые все равно не разрешат держать дома. Птенец был большой, но летать не умел и пищал. Девочки спрятали его в детский деревянный домик и побежали за едой, а когда вернулись, увидели только перья. Длинноногий Гошка засмеялся и сказал, что птенца съели кошки. Румия заплакала, Айка обняла ее: — Он бы все равно умер. Она часто разговаривает как взрослая. Еще она потом предложила отравить Гошку, и они угостили его конфетой, в которую засунули кусочек мыла. — Вот увидишь, у него будет понос, — пообещала Айка. Гошка конфету выплюнул и обозвал их дурами. Айка всегда хочет есть. До пяти лет сосала во сне руку. В прошлом году они с Румией так увлеклись, когда рисовали стенгазету, что их закрыли в школе. Румия хотела вылезти со второго этажа на козырек крыши и позвать на помощь, но Айка отговорила ее и попыталась открыть дверь столовой, чтобы найти что-то съестное. Потом они увидели в окно соседского Руса, постучали ему, и он позвал взрослых. Летом Румия с Айкой искали коров в овраге, и Айка упала — покатилась по каменному склону вниз. До сих пор на ногах шрамы, как у Румии от ожога. Тогда Румия уговорила ее идти домой без коров. На ранки они прилепили листочки пыльного подорожника. Айкина мать Бизада апай стала кричать, почему нет коров, а когда Румия ушла, побила Айку шнуром от утюга. На следующий день Айка задрала футболку и показала Румие синяки на спине. — Мамка больше всего злилась, что я не плакала, — сказала она, переворачивая бауырсак в шипящем масле. Румия никогда не видела, чтобы Айка плакала. Она носом не шмыгнула, когда поранилась об острые камни. Лишь сжала губы, когда упала с велосипеда и вывихнула ногу. И смеется, вспоминая, как ее укусил тарантул и как у нее в носу застряла вишневая косточка. — Может, у меня просто кожа толстая? — веселится она. У Румии слезы всегда близко. Когда у Айки текла кровь по ноге, у Румии заныл живот. А узнав, что подругу побила мать, она хотела возмутиться, закричать. Но только погладила Айкину мягкую руку. Бизада апай работает в школе техничкой и похожа на швабру, которой гоняет пацанов. Она все время спрашивает, кем работает папа Румии: — Он у вас такой представительный. При костюме. А еще любит говорить, что Румию с Айкой перепутали в роддоме: — Ты похожа на меня больше, чем моя собственная дочь! Румие неохота быть на нее похожей. Мама говорит, Бизада апай — вдова. Страшное какое-то слово. Произнося его, мама качает головой и вздыхает. Иногда она говорит: — Вас с Айкой надо смешать в кучу, разделить пополам, и тогда будет два нормальных ребенка! А то одна худая как щепка и всего боится, а вторая — хохотушка-пампушка. «Пампушка» звучит по-доброму, и Айка не обижается. Но Румия злится, когда ее называют худой. Даже мама. Тем более мама. Айка просит никому не говорить, что Бизада апай ее бьет. Но разве от родителей скроешь! Когда Айку отлупили за двойку, у Румии заболела спина, точно это ее хлестали. Мама тогда пришла с работы пораньше, спросила: — Доча, ты не заболела? — Нет. — А чего такая, меня не встречаешь? Румия рассказала про Айку. — Да-а, всякое бывает. Я-то тебя никогда не бью, а меня отец бил. — Аташка? — У Румии защипало в глазах. — Да, ох и крутой у него был нрав! Только Мадину не трогал. А мы с мамкой бегали от него, если выпьет. Лицо мамы сделалось таким же, как Айкино: она не грустила, не злилась, рассказывая, что ее били. — Мам, ты его ненавидела? — Нет, что ты, доча. Это ж отец. Он не виноват: у него так голова после войны болела, что готов был на стенку лезть. — Но зачем вас бить? — Ладно, доча, забудь. Мы же с папой тебя не обижаем. — И ты не будешь меня бить? — Румия заглянула маме в глаза. — Алла сақтасын [81]. Никогда. Обещаю. Мама посадила ее на колени, как маленькую, и стало так хорошо, что Румия уснула. На следующий день она отнесла Айке рисунок. Она часто рисовала девушек в красивых нарядах. Все были худенькие. — Мне такой никогда не быть! — вздыхала Айка. И вот Румия нарисовала девочку, похожую на Айку, с пухлыми руками, в роскошном платье с оголенными плечами и шляпкой с розой, как на старинных картинах. — Ужасно красивая! — воскликнула Айка и повесила рисунок на стену. В ответ она подарила браслет из переплетенных шерстяных ниток, написала в песеннике, распухшем от наклеенных фотографий артистов, «Я и Румия — подруги навек» и нарисовала большое сердце. Айка в семье одна и мечтает о братьях и сестрах. Румия тоже одна, но ей никогда не хотелось, чтобы в семье были другие дети. Она слышала, как мама говорила тете Мадине, что Ермек — папа Румии — просит сына. Но мама и так устает, какие тут дети. Хорошо, что Румия не создает ей хлопот. Это тоже мама сказала. Наверное, маме хватает детей, потому что она учительница. Школьники целый день шумят, иногда ее ругает за это завуч, она расстраивается. Вечером несет домой стопки тетрадей и сидит над ними до ночи. Папа бурчит: тебе за это медаль, что ли, дадут? Больше всего мама боится комиссий. Перед их приездом она заполняет какие-то таблицы и много пишет. А после них у мамы болит голова, и она лежит с мокрой повязкой на лбу. Абика ей помогает. Хоть и ворчит, но готовит суп. Гладит Румие вещи. — Ты счастливая, — говорит Айка. — У тебя есть папа, абика, и мама тебя не бьет. — Но иногда родители ругаются. — У всех ругаются! А мой папа тоже меня любил, я его не помню, но точно знаю. Слушай, а давай будем сестрами? — Это как? — Ну, просто… — Айка задумалась. — Если у тебя случится что-то плохое, я тебе всегда помогу. А если у меня, то ты. Хорошо? У нас даже шрамы на ногах похожие. Румия кивнула. Айка написала на последней странице песенника: «Я и Румия — сестры». 81. Упаси Бог.