Румия

Глава 22 Любовь — это… 1994, поселок П. под Актобе К выходным торговля пошла хорошо. С утра те, кто ехал в город, забегали за сигаретами и жвачками. К обеду больше покупали «сникерсы» и просили чего-то поесть. Абика стала жарить пирожки с картошкой, они улетали на ура. К вечеру молодежь подходила за пивом, потом брали вино — чаще всего модное ярко-розовое игристое «Мадам Помпадур». Ближе к ночи тянулись за спиртом. Мама закрывала ларек в девять часов, но люди все равно шли. Стучали в окно, просили водку, кричали и матерились. Многим отпускали в долг. Мама тщательно записывала фамилии и цифры в большую тетрадь, похожую на школьный журнал. Румие казалось, что она выставляет оценки: «Павлов — 100 тенге. Тройка. Баймуратовы — 50. Четыре. Гейгер — 200. Оставить на второй год». Первое время, когда родители ездили за товаром, они запирали ларек — но люди приходили, возмущались, поэтому на торговле начали оставаться Румия с абикой. — Если что, рядом дядя Берик, — говорил папа. — Свисток в кармане? — перепроверяла мама. Румия звала Айку, чтобы не было скучно. Абика с покупателями не церемонилась, особенно с теми, кто приходил за спиртным: в долг не давала. Если это были женщины, им доставался презрительный взгляд. — Үй, албасты! [108] — говорила она, когда те отходили подальше. Румия с Айкой хохотали. — Абика, а вон тот усатый на кого похож? — На Чапаева! — А откуда ты его знаешь? — Э-э, девчата, думаете, я совсем из ума выжила? Кино смотрела, на Урале он утонул. — Абика, а почему по-татарски красивая — это мотор? — Мотор емес қой, матур! [109] — А аташка тебе говорил: моя матур? Подружки покатывались со смеху. — Смейтесь, смейтесь! — укоризненно качала головой абика. — Эх, молодые. Замуж выйдете — наплачетесь. Это почему-то веселило больше всего. К концу лета мама стала оставлять Румию одну в ларьке: она знала все цены, могла объяснить разницу между сигаретами и спокойно ответить недовольному покупателю. Внешне тоже изменилась: подросла и окрепла, хотя и осталась невысокой и худенькой. Мама давно перестала заплетать ей косички, и Румия собирала волосы в хвост. На первое сентября она надела обновки: черную расклешенную юбку до колена и белую блузку с воланами. — Совсем девушка! — восхитился папа. — Ох, лучше бы оставалась подольше маленькой, — мама вздохнула. В школе одноклассники с удивлением оглядывали друг друга. Все девчонки выросли, кое-кто стал выше учителей. У Вальки появилась тяжелая грудь, у Жанарки — завлекательная походка. Некоторые мальчишки тоже вытянулись и покрылись прыщами, но смотрелись пока нелепо, как бледные побеги в тени раскидистых деревьев. Айка явилась на линейку в джинсовке и с обесцвеченной челкой. Ее мама тоже ушла из школы — теперь она торговала вещами на рынке. — Что за внешний вид, Копжасарова? — прошипела классная Галина Мухтаровна. — Завтра же приведи себя в порядок, и никакой джинсы! Румия стояла во втором ряду, и все ее раздражало: синтетическая блузка, которая чесалась под мышками, стихи первоклассников, фальшивые пожелания учителей, которые через час зайдут в классы и начнут орать, а Ромку, стоявшего рядом и постоянно хихикавшего, хотелось стукнуть чем-нибудь по спине. Наконец директор объявил, что линейка закончена, и все разошлись по классам. — Оба-на, Сеитова! — одноклассник Мáра перегородил им с Айкой проход. — Чё, говорят, у вас бабок теперь до фига? У Мары два брата сидели за воровство, а третий стоял на учете за драку, поэтому с ним старались не связываться. — Отвали, а, — сказала Айка, убирая его руки с косяка. — Ты чё такая бóрзая, — Мара взял ее за подбородок. — Не врубаешься, с кем базаришь? Румия стала оттаскивать Айку. — Э, убрал руки, — сказал кто-то за ее спиной, и она невольно отодвинулась к стене. Это был Азамат из одиннадцатого класса — одного роста с Марой, но крепче. — Тебе-то чё? — процедил Мара. — Там поговорим, — Азамат кивнул в сторону лестницы, и они отошли. — Ты видела? — восхищенно прошептала Айка. — Он за меня заступился! Может, я ему нравлюсь? — Наверное, — внутри Румии все сжалось, когда она представила драку. — Или это ты ему нравишься? — Да вряд ли. Пошли посмотрим, что там. На лестнице никого не было. — А вдруг Мара его побил? — заволновалась Румия. — Да не, Азамат же боксер, не знаешь? Помнишь, ему кубок какой-то на линейке вручали? На урок Мара опоздал минут на десять. Прикрывая руками правый глаз и нос, он буркнул: — Можно? — Схлопотал? — усмехнулся историк. Мара зло посмотрел на него, по пути толкнул в плечо гоготавшего Ромку, громко отодвинул стул и сел. Школьники часто забегали в ларек. На шоколадки деньги у них бывали редко, а на жвачки с наклейками «Love is…» хватало. Мама разрешала Румие брать одну жевательную резинку в день, и она могла уже определить вкус по обертке: в голубой — банан с клубникой, в оранжевой — ананас и апельсин, в черной — черешня с лимоном. Вкладыши собирала в коробку, оклеенную цветной бумагой. Как-то они с Айкой после школы сели разглядывать их. — О, смотри, «Любовь — это преодолевать ваши различия». Это как? — спросила Айка. — Ну это, например, если ты влюбишься в Мару, хоть он и придурок. — Ту-у, не гони, а, — фыркнула Айка. — А вот тут: «Поцелуй при лунном свете». Они захихикали. — Здесь: «Не ворчать по поводу того, что на умывальнике остались ее волосы». Фу-у! — А давай возьмем жвачки в школу, — предложила Айка. — Продавать. Накинем сверху по одному тенге и себе возьмем. — Спрошу, если мама не против. Мама приехала с базара поздно, и Румия взяла разрешение у папы. На следующий день она принесла в школу коробку со жвачками. Половину раскупили на первой же перемене. Слух о том, что в девятом «Б» продают «Love is…», быстро разлетелся по всей школе. Айка собирала деньги в маленькую «коммерческую» сумочку на животе. — Это еще что такое? — раздался голос Галины Мухтаровны, когда Ромка клянчил скидку на третью жвачку. Гул стих. Галина Мухтаровна подошла к девочкам, взяла коробку с таким видом, будто в ней были навозные жуки, и поставила на свой стол. — Конфискую до выяснения. Сеитова, Копжасарова, завтра с родителями к директору. Устроили тут базар! Вечером мама, узнав, что случилось, разнервничалась. — Какой позор! Румия, как ты могла до такого додуматься! — она быстро ходила по залу и то поправляла заломанную занавеску, то перекладывала долговой журнал, лежавший на столе. — Мам, мы же все равно продаем их в ларьке. — Но это школа! Представляешь, что обо мне скажут коллеги? Мало того что продавщицей стала, так еще дочь!.. — мама подошла к окну, взяла кувшин с водой, полила цветок. — Ну ты же сама просила тебе помогать! — Да, это моя ошибка. Больше ты не торгуешь, — она повернула горшок другой стороной к свету. — Айсулу, — миролюбиво сказал папа. — Ну что ты кипятишься? Ничего страшного не случилось. Сейчас же не Советский Союз! — А ты вообще молчи, зачем разрешил? — Не разговаривай так со мной, — резко ответил папа. Мама посмотрела на него убийственным взглядом. Румия вжала голову в плечи. К директору папа не пошел, сославшись на то, что у него болит зуб. Когда Румия с мамой столкнулись у дверей с Айкой, та поздоровалась и сказала, что ее мать уехала. — Понятно, — произнесла мама. — Значит, буду за всех отдуваться. Директор встретил их тепло, предложил сесть. — Айсулу Амантаевна, как приятно вас видеть! Жаль, жаль, что вы ушли. — Давайте о деле, — прошипела Галина Мухтаровна. — Да, вот такой неприятный случай, — директор стал вертеть в пальцах ручку. — Школа, как вы понимаете, не место для такого э-э… — Это не базар! — отрезала Галина Мухтаровна. — Да, я все понимаю, — сказала мама. — Виновата, не уследила, больше этого не повторится. — А так Румия — хорошая девочка, — директор погладил смешного игрушечного котенка на своем столе. — Отличница. — Неизвестно, как в этом году будет! — снова вмешалась Галина Мухтаровна. — Татьяна Павловна жалуется, что она не поднимает руку. Мама вопросительно посмотрела на Румию. Та поежилась. — Когда спрашивают, я отвечаю. — На нее Копжасарова плохо влияет, а та, как известно, троечница и балаболит на всех уроках! Румия незаметно взяла Айку за руку. — И вообще она совершенно изменилась. Я думаю, ей не на пользу ваш род занятий, — добавила Галина Мухтаровна. Мама встала, поправила пиджак и велела девочкам выйти. Через пять минут она горделиво выплыла из кабинета. Следом вылетела Галина Мухтаровна с красным лицом и скрылась. Родители торговали по очереди. На оптовку в город ездила мама: папа не умел выбирать товар, и его несколько раз обманули с ценами. Румие велели заниматься учебой и к ларьку не подпускали. Однажды вечером к ним зашла тетя Даша. — Садись, — мама пригласила ее к столу. — Ужин не успела приготовить, угощайся чем Бог послал. Та с недовольным лицом присела, задержала взгляд на тарелке с нарезанными колбасой и сыром. — Неплохо вам Бог посылает! — сказала ехидно. Мама удивленно глянула на нее. — Ну да, не жалуемся. — Конечно, — тетя Даша отодвинула от себя еду. — На других навариваетесь! — Ты что говоришь? — мама остолбенела с бутербродом в руке. Румия глядела то на нее, то на тетю Дашу. — Берика моего как дурачка используете. — Неправда! Я ему плачу как за такси. И вдобавок то коробку печенья, то конфет даю. — Не нужны нам ваши подачки! — громко сказала тетя Даша и встала. — Торгаши недорезанные, — она направилась к двери. — Больше он тебя не повезет! После того как она хлопнула дверью, мама встала, открыла кран, умылась и провела ладонями по щекам. Румия приникла к ней. — Отойди, доча, — мама схватилась за голову и присела. — Тебе плохо? — Румия дотронулась до ее спины. — Ничего, пройдет. Фу, живот скрутило. Когда с улицы вошел папа, мама рассказала ему обо всем. — Гнилье эта Дашка! — выругался он. — Не обращай внимания. Любой тебя отвезет, — он сел за стол, положил на хлеб сыр и колбасу. — Нормальной еды нет? — Когда мне готовить? — вскипела мама. — Ты еще тут нервы треплешь! Ну, Дашка! Я Берика спрашивала: нормально плачу? Он сказал, все так берут. — Ладно, не злись, — папа запил бутерброд остывшим чаем. — Зависть — такое дело. Когда у нас все было плохо, она тут щебетала и радовалась. А хорошее не может вынести. Не разговаривай с ней, да и все! Наутро, когда Румия вышла в школу, а родители собирались открывать ларек, на нем красовалась надпись мелом «Горите в аду!». Мама взяла тряпку: — Неужели она? Не могу поверить. — Пойду поговорю с Бериком, — папа бросил окурок в пустую пивную банку. — Не надо, я сама все выясню, — мама обернулась к Румие. — А ты иди, чего взрослые разговоры слушаешь? В следующий раз встретив тетю Дашу по дороге в школу, Румия помедлила, но поздоровалась: — Здрасьте. Тетя Даша скривила губы и отвернулась. 109. Не мотор, а матур! 108. Нечистая сила!

Глава 23 Тишина 1998, Оренбург Когда Румия думала о том, что случилось, желудок сжимался в комок, точно она проглотила, не пережевывая, кусок жесткого мяса из университетской столовой. Все время подташнивало и хотелось спать. Однажды она проехала свою остановку; в другой раз не смогла ответить на вопрос преподавателя, хотя знала тему. Бибка забегала к ней каждый день и молча сидела рядом. Следовало бы испытывать к ней благодарность, но Румия не могла ее в себе найти. Это напоминало, как в детстве она пыталась оживить полудохлых цыплят: тыкаешь их клювиками в воду, суешь корм, а потом видишь вялые лапки и тусклые безжизненные глаза и понимаешь, что все бесполезно. Летом она возьмет корпешку, постелет в абикином дворе под старой сливой и забудет про эту долгую ужасную зиму. А пока надо просто жить: волочиться в универ и обратно в общагу, учить конспекты и поменьше думать о личном. В последний день февраля она ехала из универа в набитом троллейбусе, в своем обычном теперь заторможенном состоянии. На повороте тряхнуло, ладонь сорвалась с поручня. Румию толкнули сбоку, и она едва не упала на женщину впереди. Извинилась, снова встала на место. Было тесно, и кто-то прижался сзади. Румия отодвинулась. Надавили сильнее. Она немного развернулась, но отдалиться совсем не удалось. Почувствовались странные чужие движения. Ее тело сжалось от отвращения, но она не могла понять: нарочно это или случайно. Снова попыталась отдалиться, но ее явно не отпускали. Кто-то задышал ей в затылок и стал тереться сзади. Она хотела закричать, но не смогла открыть рот, словно ей склеили губы. Люди вокруг стояли, уткнувшись каждый в свои мысли, и ничего не замечали. Наконец на остановке женщина впереди резко продвинулась, в этот момент что-то внутри Румии дернулось, она ухватилась одной рукой за поручень, толкнула локтем второй человека, стоящего сзади, вырвалась и выскочила в открытую гармошку двери под чьи-то ругательства. Плюхнувшись на скамейку, долго приходила в себя. Вокруг была тишина, хотя сновали туда-сюда люди, ездили машины и автобусы. Все виделось мутным и не хватало воздуха, как если бы ее накрыли грязной стеклянной банкой. Когда проходивший мимо мужчина наступил ей на ногу и выматерился, она очнулась и поняла, что вышла на три остановки раньше. Куда-то делись перчатки — может, выпали? Пальцы замерзли. Она сунула руки в карманы и отправилась в общагу пешком по затоптанному снегу на тротуаре, наступая в большие и маленькие следы. Открыв дверь, она скинула пальто, бросила сумку на пол и заперлась в ванной. В зеркале увидела припухшие глаза с синеватой кожей под ними, волосы, собранные в пучок. Она почувствовала себя грязной и не смогла вспомнить, когда в последний раз мылась. Позавчера или неделю назад? Понюхала блузку под мышками — запаха не было. Мыло тоже не пахло. Набрала полную ванну, разделась, легла и ничего не почувствовала. Раньше ей нравилось, как тепло размягчало кожу и расслабляло мышцы, но в этот раз никаких ощущений не было. Включила горячую воду, еще горяче´е. Только когда стало больно жечь, повернула кран. Натерла жесткой мочалкой докрасна ноги, руки, живот, грудь. Тело горело. Она открыла холодную воду и подставила под струи лицо. Выйдя из ванны, тщательно вытерлась, намотала полотенце на голову, надела халат, резиновые сланцы и пошла в комнату. Алена и Наташа разговаривали, но Румия не разбирала слов, точно это был иностранный язык. Высушив волосы, переоделась и, взяв туалетную воду, побрызгала ее себе на запястье. Понюхала. Запаха не было. Не зная зачем, пошла на первый этаж. Там увидела Бибку с Зариной, которые зашли с улицы и отряхивали с одежды снег. — Ты к нам? — обрадовалась Бибка. — Пошли! Зарина приобняла Румию, та чуть отстранилась, но пошла с ними. — Девчонки! — раздался голос Сереги сзади. Девушки обернулись. Увидев с ним рядом Ильгама, Румия медленно пошла вперед. Серега болтал с Зариной, но Румия слышала только звук шагов Ильгама сзади, как поскрипывает при движениях его куртка и как стучит ее сердце. В комнате Румия села на кровать, взяла со стола фотоальбом и стала листать. Зарина с Бибкой ушли на кухню, позвав Серегу с собой. Ильгам сел рядом, и ей показалось, что на нее накинули тяжелое одеяло, под которым трудно дышать. — Ты ничего не объяснишь? — спросил он потухшим голосом. — Что я должна объяснять? — вышло шепотом. Она всмотрелась в фотографию группы Зарины: раньше не замечала, что у нее такие тонкие брови. — Алик сказал, ты не хочешь со мной встречаться, но я пришел, чтобы услышать это от тебя. — Я не хочу? — у нее опять вышло тихо. Она отложила альбом, встала и подошла к окну. Женщина по дорожке везла ребенка на санках, и Румие захотелось оказаться на месте этого малыша, лежать беззаботно и ощущать на ресницах снежинки. — Зачем ты пришел? — теперь получилось громче. — Поговорить нормально. Я соскучился. — Не ври! — наконец крикнула Румия, развернувшись к нему. — Если бы соскучился, пришел бы раньше. — Но ведь ты передала, что не хочешь меня видеть. — Я? Это ты сказал, что Зарина тебе больше нравится! — Блин, я тогда был не в себе после той ночи. Еще по пути сюда пацанов встретил, выпили, развезло. Все, что я ей сказал, — фигня, — он опустил глаза. — Поэтому я и попросил Алика сходить и все выяснить. Самому стыдно было. Ну, прости, я больше никогда так не сделаю. — Где-то я такое уже слышала. А Алик… — у нее задрожали губы. — Зачем ты его ко мне подослал? — она опять отвернулась к окну. — Чтобы унизить? Он подошел сзади и положил на ее плечо руку. Она вздрогнула. — Не пойму, объясни! — он развернул ее к себе. — Не трогай меня! — закричала Румия. Его взгляд был удивленно-испуганным. — Уходи, — прошептала она обессиленно. — Но почему? — Потому, что я тебе больше не верю. Она медленно вышла из комнаты. Возле кухни, где стояли Сергей и девчонки, ускорила шаг. — Румия! — крикнула Бибка. Догнала на лестнице, взяла за руку. — Мне плохо, — Румия облокотилась о перила. — Сейчас упаду. Бибка обхватила ее и повела назад. — Не хочу его видеть, — прошептала Румия. — Хорошо! — Бибка постучалась в комнату Ольги и вошла. — Оль, можно нам у тебя поговорить? — Да, — удивленно сказала та, больше ничего не спросила и вышла. — Вот так, — Бибка усадила Румию на кровать, и та прилегла на подушку. — Что Ильгам говорит? — Что был пьяный. И Алик ему передал, что это я не хочу с ним встречаться. — Но Алик нам говорил, что Ильгам с тобой больше не хочет ходить после того, как… — она помедлила. — Алик и мне так сказал. Не знаю, кто из них врет, — Румия закрыла глаза и подтянула к животу ноги. — Холодно. Бибка взяла с другой кровати толстое покрывало и накинула на нее. Потрогала лоб Румии: — Ты вся горишь! — Что вам еще Алик говорил? — М-м-м. Ничего… Мы удивились тогда, решили тебя не расстраивать. Слушай, вот Алик сволочь! — Бибка щелкнула пальцами. — Всех запутал. А если и правда Ильгам по пьяни Зарине все это сказал? Может, поговоришь с ним все-таки? — Надо было спросить про записку, получил он ее или нет. Все вылетело из головы. Ну и ладно, все равно у нас ничего не выйдет. Не хочу, чтобы он до меня даже пальцем дотрагивался. — Из-за Зарины? — Нет. Обещаешь, что никому не расскажешь? — Клянусь! — Бибка придвинулась. — Алик ко мне приставал, — сказала Румия с закрытыми глазами. — Что? Это тогда? Румия кивнула. — Вот я дура! Как сразу не догадалась. Ну получит, падла! Вот почему он исчез! — Дай воды, пожалуйста. Всю следующую неделю Бибка таскала Румию везде: в спортзал на волейбол, в библиотеку, в общагу медучилища к подруге. Румия соглашалась, ведь как только она оставалась одна, начинали течь слезы. Наташа несколько раз пыталась с ней заговорить, но Румия отворачивалась к стенке. В субботу Бибка уговорила ее пойти на татарскую дискотеку. Сначала Румия отнекивалась, но Бибка сказала, что Ильгам с Аликом туда больше не ходят, а Серега придет к Зарине и она попросила оставить их наедине: Василя как раз уехала на выходные домой. Сидеть с Аленой и Наташей не хотелось, поэтому Румия согласилась. На дискотеку пошли втроем: она, Бибка и Ольга. Встали в круг, и Румия сразу почувствовала на себе чей-то взгляд справа. Она механически танцевала, не поворачиваясь в ту сторону. Музыка смолкла, девчонки вышли в холл. — Смотри, Ильгам, — расширила глаза Ольга. Румия напряглась. Бибка положила руку ей на плечо и прошептала на ухо: — Я ему все рассказала. — Что?! — Прости! Но этот козел Алик должен ответить. Сзади раздался шум и девичий визг. Румия обернулась. Ильгам свалил Алика на пол и ударил по лицу. Тот вырвался, но Ильгам схватил его и швырнул Румие под ноги. Ольга, вскрикнув, отпрыгнула. Из носа Алика текла кровь, он хлюпал им и улыбался, как ненормальный. Ильгама удерживали парни. У него были окровавленные руки и разъяренный взгляд. Румия смотрела то на него, то на Алика, и ее стало мутить. Она взяла Бибку за руку и порывисто вдохнула. — Тебе плохо? — спросила Бибка. — Пошли. До общаги их вез на машине Ольгин новый знакомый. Пока она флиртовала с ним впереди, Румию на заднем сиденье тошнило, и она попросила открыть окно. — Ты не беременная? — прошептала сидящая рядом Бибка, запуская в узкую щелочку сверху морозный воздух. — Нет, — замотала Румия головой. — У меня бывает такое. — Ну смотри, а то, может, лучше провериться. — Говорю же, нет. Ты пришла вовремя, ну тогда, когда Алик… — Фух! А Ильгам? — Что? — Зарина сказала, он намекал на это, или она не так поняла… — Вы что, думали, я с ним спала? Получилось громко, и Ольга обернулась. Бибка стала еще тише говорить в ухо: — Да, еще Алик потом подтвердил, а мы поверили, вот балабол! Извини. И за то, что Ильгаму сказала, прости: я думала, тебе станет легче. — Не стало. Ладно, закрой окно, холодно. Румию пробрала дрожь, она уткнулась Бибке в плечо и прошептала: — Мама говорила, от мужчин одни несчастья.

Глава 24 Фотография 1994, поселок П. под Актобе — Нос какой острый! Точно, Дашка! — Да не, это вообще мужик! Мама с бабой Ниной стояли на кухне спинами к Румие, и она не могла понять, что же они рассматривают. — Думаете, мужчина? — мама склонилась над столом ниже. — Ну да, — баба Нина ткнула во что-то пальцем. — Да нет же, женщина! Но не Даша. Кто же это? — с отчаянием воскликнула мама и обернулась. Румия успела увидеть темно-коричневое пятно на дне чашки. Мама дернулась, гневно посмотрела на нее, и Румия ушла к себе в комнату. Вспомнила, как та спорила вчера с абикой, убеждая ее погадать на кофейной гуще. — Ту-у, что удумала, — ругалась абика. — Нинка тебе наврет с три короба! В прошлом году она сказала Махфузе, что корова найдется, а воры ее прирезали. — Нашлась же, — не сдавалась мама. — Она не сказала, живой или мертвой. — О-ох, астапыралла! Лучше соленой водичкой в ларьке побрызгаем и молитву почитаем. Тогда плохой человек пройдет мимо! — Мам, это точно не действует. Если б так было, все бы верили в Бога! Что-то он тебя не защищал, когда… — Замолчи, Айсулу! Аллах все видит! — Но я должна узнать, кто нам вредит! Абика набрала в ковш воды, в ладонь — соли и пошла в ларек. …Значит, мама все-таки обратилась к бабе Нине. Дом бабы Нины дети обходили стороной. Каждое утро, когда они шли в школу, та брела с топором и мешком в лесопосадку. Старшеклассники пугали малышей, что в мешке баба Нина носит отрубленные головы. — Человеческие? — шепотом спрашивали те. — Может, и да, — поднимал указательный палец Петька, сосед бабы Нины. — А я слышал, она куриные головы носит ночью в лес и там колдует! — добавлял Жаник. Надо пойти к абике и все рассказать: вдруг баба Нина сделает что-то плохое маме, подумала Румия и выскользнула во двор. У ларька ошивался Мара. — Я не понял, чё закрыто? — процедил он, надвинув на глаза кепку. — Мама сейчас выйдет, — ответила она и хотела повернуть к дому абики. — Тогда ты открой! Мне сигареты нужны. — Нет, не могу. Мара встал перед ней. Румия попыталась его обойти. Он сделал шаг в ту же сторону и, ухмыляясь, посмотрел на нее. Румия сжала кулаки в карманах. — Уйди! — Слушай, не парь мозги, дай сигарет, — его голос с каждым словом становился наглее. — Мама не разрешает мне торговать. — А-а-а, нам мамочка не разрешает! — он потянул палец к подбородку Румии, но она отвела его рукой. — Ах ты, мұрынбоқ! [110] — раздалось сзади. У Мары вытянулось лицо. Румия выглянула из-за его спины и увидела абику. Та с лопатой в руках, раскрасневшаяся, сердито шагала к ним. — Аже, я ничё, просто сигарет спросил! — Мара выставил вперед ладони. — Пошел вон кепенемáтри [111]! — закричала абика. — Мал еще сигареты брать! Кімнің баласысың? [112] — Не твое дело, старая карга, — процедил Мара, пнул камень и вразвалку направился прочь. — Ох, не доведет этот ларек до добра, — забормотала абика, схватившись за поясницу. — Арак [113] нельзя продавать, грех! Раньше разве так разговаривали со стариками?! Она приставила лопату к забору и пошла в дом, откуда баба Нина еще не ушла. Румия не захотела слушать ее ссору с мамой и побрела в уличный туалет, где в старой сумке на гвоздике ждала книга о королеве Марго и засушенных сердцах ее любовников. На школьной перемене они с Айкой рассматривали песенник Вальки, распухший от наклеенных фотографий певцов, которые та повырезала из журнала. — Девя-я-ятый класс! — растягивая слова, как жвачку, закричала долговязая Настя. — Фотки пришли! Все девочки побежали к столу и стали разбирать стопку со снимками. Румия с Айкой тоже: теперь у них были деньги фотографироваться и с классом, и поодиночке. — Ха, Жамиля как нос задрала! — смеялись девчонки. — Как всегда, понтуется! Румия, а что это у тебя за пятна? Румия схватила фотографию и перестала дышать. Какой ужас! Скомкала ее и выбежала из кабинета. В коридоре развернула: вот же уродина! Нос огромный, глаза как щелки и, точно этого мало, коричневые пятна покрывают щеки и лоб. На мгновение ей даже почудилось, что это расплылись ее веснушки, но потом она поняла, что пятнами ее наградили фотограф или некачественная бумага. Под оглушающий звонок Румия разорвала снимок на клочки. Галина Мухтаровна гаркнула у двери: — Сеитова, для кого звенело? Быстро в класс! Румия вошла, сунув обрывки в портфель. За партой Гарик толкнул ее в спину: — Дай списать! — Отвали! Дома стала разглядывать себя в зеркала трельяжа. Прыщик на носу. Длинное лицо. Неровные зубы. И худая. Страшно худая. Когда в пятом классе в школу пришла медкомиссия, одна врач с улыбкой сказала: — Айсулу Амантаевны дочка? Что ж такая тощая? Мама не кормит? Еще раздражала прическа. Когда Румие надоели длинные волосы, она еле уговорила маму разрешить сделать каре. Абика тогда долго ругалась. И была права. С каре Румия стала как Гоголь в учебнике. Теперь приходилось собирать волосы в дурацкий пучок. Если повернуть одно зеркало трельяжа так, чтобы отражаться боком в другом, то Румия в профиль почти красивая. Но не будет же она ходить ко всем боком. Она так и хотела сфотографироваться, но фотограф сказал: — Сядь прямо! Зачем она послушалась? — Румчик, — подошел папа и погладил ее по голове. — Пап, — Румия запнулась. — Что? — Я хоть чуть-чуть красивая? — Конечно! Самая-самая! А глаза у тебя какие! — Ты просто так говоришь, потому что я твоя дочь, — она распустила волосы и стала их расчесывать. — Румия! — раздался разгневанный голос мамы, как только за папой закрылась дверь. — Ну-ка иди сюда! Румия медленно пошла в спальню. Мама держала в руках оранжевую косметичку. — Это ты сломала мой карандаш? — Мам, я… — Сколько раз тебя просила не трогать косметику! — мама говорила зло и резко, как будто хлестала ее по щекам. — Тебе рано краситься! — Все красятся! — Ты не все! Если все прыгнут с обрыва, ты тоже? У Румии брызнули слезы, и она отвернулась. — Ничего мне не разрешаешь! Ни обесцветить челку, ни постричься короче! — Зачем портить то, что дано тебе природой?! У тебя красивые густые волосы. В общем, еще раз увижу, что ты красишься, — не выйдешь из дома! — Я и так никуда не хожу, кроме этой долбаной школы! Все ходят на дискотеки, а я… — Ты как со мной разговариваешь?! Совсем от рук отбилась! Чтобы больше я такого не слышала. Румия зашла в свою комнату и громко хлопнула дверью. На книжной полке сидела ее одноглазая кукла. Румия взяла ее в руки: — Эх, Гюлярэн… Потом достала ножницы и состригла кукле косички. Волосы торчали криво, и Гюлярэн выглядела жалко. Румия закинула ее на антресоль. Утром достала из маминой косметички помаду. Накрасила губы, взяла портфель и быстро прошла мимо кухни, где сидели за столом родители. — Румия, а завтракать? — крикнула мама вслед, но она даже не обернулась. На втором этаже у стенда «Лучшие ученики школы» собралась толпа. Все шумели, смеялись, что-то рассматривая. — А Шмагин какой дрыщ! А-ха-ха! Румия протиснулась к стенду, пробежала взглядом по верхнему ряду снимков и обомлела. Ее уродская фотография с пятнами! Как она сюда попала? Побежала к учительнице, которая оформляла стенды. Затараторила: — Там мое фото вчерашнее! Я не хочу! Оно страшное, в пятнах, уберите! — У нас только такое, — невозмутимо ответила та. — Надо было сразу менять. — Но я не знала, что у вас есть еще! Учительница продолжила писать. Румия попыталась сказать жалобнее: — Наклейте, пожалуйста, другого ученика! — Это решать не тебе. Отличница — будешь висеть на доске почета! На литературе Динара Аманжоловна декламировала стихи. Румия чертила в тетради каракули. Фотография не выходила у нее из головы: это позорище прямо сейчас висит у всех на виду. На английском завуч объявила, что учительница заболела, и велела сидеть тихо, а сама ушла. Гарик вытащил карты, мальчишки стали играть в дурака. Девочки сели заполнять анкеты и перечитывали переписанный от руки рассказ про парня, который воткнул нож в сердце предавшей его девушки и утопился. Жалели почему-то больше его. — Сеитова, а чё у тебя там на доске почета лицо пятнистое? Заболела, что ли? — толкнул Румию в бок Мара. Она вскочила и вышла. Айка за ней. Быстро-быстро, почти бегом они поднялись по лестнице на второй этаж. В коридоре слышались только приглушенные голоса за закрытыми дверьми классов. Дверь в учительскую была приоткрыта. Подошли к стенду. Румия протянула руку. — Ты что, хочешь порвать? — прошептала Айка. Румия кивнула. — Ну даешь! Меня бы повесили тут, я б гордилась. — Чего гордиться, такая страшная, все смеются! — Ну и пусть ржут, дураки! Румия упрямо мотнула головой и сорвала фотографию. Это вышло неожиданно громко, и почти в ту же секунду они услышали скрипучий голос: — Сеитова! Как ты смеешь?! Румия втянула голову в плечи. Через несколько минут все вокруг шумели: — Зачем ты это сделала? — кричала Галина Мухтаровна. — Я же говорила! Мне не нравится моя фотография! — Испортила всю доску! Я вчера до ночи ее делала, — возмущалась учительница, клеившая стенд. — Давайте разберемся! — пыталась всех успокоить завуч Валентина Петровна. — Она же хорошая девочка, может, с ней что-то случилось? — Да, конечно, родители совсем за ней не смотрят! Торгаши! — Галина Мухтаровна погрозила кому-то пальцем. Подошел директор, кашлянул в кулак: — Так, все успокоились! Сеитова — ко мне. В кабинете Румия тихо расплакалась, а директор дал ей носовой платок. — Всё-всё! Подумаешь, фотография. Завтра принеси другую, повесим. — У меня нет больше нормальных, — Румия хлюпала носом. — Только детские. А сейчас я некрасивая. — О-о, девочка моя, это совсем неправда. Вот я — старый и некрасивый, — директор погладил себя по лысине, и Румия невольно улыбнулась. — А от тебя папке придется скоро женихов метлой гнать! Румия вытерла лицо и, пролепетав «спасибо», вернулась в класс. Учителя не было, и все будто сошли с ума. Гарик размахивал ремнем, взобравшись на парту. Баха развалился на стульях. Девчонки разучивали песню. Увидев ее, часть класса заулюлюкала. — Наша тихоня сорвала фотку! — съехидничала Жамиля. — Мамочка будет ругаться! — противным голосом подпел ей Мара. — Заткнитесь, — прикрикнула Айка и взяла Румию за руку. — А с тобой, Мара, Азамат поговорит! — Ой-е-ей! — завопил Мара. — Испугала своим Азой. Да я его в два счета уделаю. — Попробуй, — сказала Айка и показала кулак. По дороге домой Румия издали увидела милицейский уазик возле ларька. Стало тревожно. В прошлый раз папа откупился парой бутылок вина, что потребуют теперь? Румия заглянула в ларек и увидела милиционера, который присел на корточки и что-то писал на листочках, разложенных на табурете. Мама стояла рядом с расстроенным лицом. — Найди папу, — сказала она, выразительно посмотрев на Румию. — А где он? — Не знаю, с утра ушел. Румия закинула портфель за забор и побежала в гараж. Папы не было. Около дома дяди Берика тетя Даша в больших рукавицах убирала со двора сухие ветки. — Вы не знаете, где мой папа? — У Светки! — тетя Даша зло усмехнулась. Румия повернула домой. Папа с мамой всегда ругались из-за тети Светы. Ну зачем он снова пошел к ней? Уазика у ларька не было. Румия вошла в дом и услышала крик абики: — Айсулу! Вбежала в зал и увидела маму, лежащую на ковре. — Румия, беги к соседям, пусть звонят в больницу! — абика набрала в рот воду и брызнула маме в лицо. — Да быстрей, что стоишь! Румия помчалась на улицу. Фельдшер пришла через полчаса. Мама за это время открыла глаза, но ей было плохо. Абика то и дело смачивала мокрой марлей ее лицо. Фельдшер прослушала пульс, померила давление, записала что-то в своей тетрадке. — Надо в больницу, — сказала она. — Скорую долго ждать. Машина есть? — Беги к Берику! — приказала Румие абика. Дядя Берик, узнав, что случилось, сразу завел машину и подъехал к их дому. Помог вывести маму. Она приподняла голову и тяжело вздохнула. Когда машина скрылась за поворотом, абика всхлипнула, но тут же вытерла глаза, и они зашли в дом. Румия взяла в руки одну книжку, положила, открыла другую — снова читать не смогла. Села около абики, которая перебирала бусинки тасби́ха [114] и молилась. Крадучись, как нашкодивший кот, вошел папа. Увидев их, замялся у порога и достал из кармана яблоко: — Румчик, гляди, чего я тебе принес! Румия посмотрела на него сквозь слезы, отвернулась и ушла к себе. Хотела было хлопнуть дверью, но сдержалась и тихо ее прикрыла. 114. Мусульманские четки. 113. Водку… 112. Ты чей будешь? 111. Ругательство (искаж.). 110. …сопляк!

Глава 25 Свобода 1998, Оренбург Запахи вернулись в начале мая. Свежим солнечным утром Румия шла на остановку и почувствовала, как после ночной грозы пахнет дождем. Она присела, провела рукой по влажной траве, растущей вдоль асфальтовой дорожки, сорвала желтый одуванчик и ощутила горьковатый аромат. В тот день она перенюхала все, что могла: деревянный стол в аудитории, пасту от ручки, карандаш (он пах сильнее, если его слегка смочить), учебники: «Психология» хранила резкий запах типографской краски, «Ботаника» — старости пожелтевших страниц. Даже амбре от Вовчика, обильно полившего себя одеколоном, не раздражало, как раньше. После занятий Румия вымыла крапивным шампунем отросшие до лопаток волосы, залила кипятком растворимый кофе и поднесла чашку к носу. Появилось странное приятное ощущение, что она счастлива без причины. Теперь она жила с Бибкой и Зариной. Василя по настоянию свекрови взяла академ, чтобы помогать по хозяйству, и уже собиралась стать мамой. Зарина одновременно крутила роман с Серегой и преподавателем истории. «Я же не виновата, если один красивый, а другой умный», — говорила она, а Бибка рассказывала, что видела у нее постинор. Ильгам и Алик в общаге больше не появлялись. Наверное, происходило что-то еще, но до сегодняшнего дня Румия мало что замечала. К вечеру решили съездить к ташкентскому поезду. Бибка выбиралась туда раз в неделю покупать дешевые вещи, которые везли в Москву, а потом продавала их с наценкой в общаге. Румия надела элегантный короткий плащ и сапожки на каблуках, подаренные Мадиной, — не новые, но аккуратно ношенные. На вокзале было полно людей, и это напомнило поездку в аул. Загудел поезд, толпа заволновалась, зашумела, потекла вдоль путей. Двери раскрылись, и вслед за проводниками из вагонов посыпались женщины с большими сумками. Люди обступили их, то там, то тут крича: — Колготки почем? А носки? Нужно было успеть сделать покупки за полчаса стоянки поезда. Бибка схватила Румию за руку и потащила к бровастой торговке: — Смотри, с лайкрой! Сколько, апай? — Тридцать рублей! [115] Ну-ка иди отсюда, — прикрикнула та на чумазого мальчишку, уже протянувшего руку к ее карману. — О, у нас пятьдесят, — прошептала Бибка. — Давайте две упаковки. — Что так мало, девчата? Берите больше: почти бесплатно! — Тебе надо, Румия? — Ну, давай. За двадцать минут Бибка купила несколько упаковок носков, трусов, по паре ярких халатов и лосин. Затолкала все в полосатую сумку. — Бери ты тоже! — вошла она в раж. — Да у меня денег мало, — Румие больше нравилось разглядывать, чем покупать. — Ну вот, заработаешь как раз! Поезд издал гудок, торговцы начали ломиться обратно в вагоны, на ходу отдавая товары и сдачу. Кто-то кричал: — Вы мне пять дали вместо шести! Возбужденная Бибка что-то подсчитывала, бормоча: — В следующий раз возьму денег побольше! Шерстяные лосины совсем копейки стоят, можно втрое навариться. — А зачем они сейчас? Тепло же! — Ну мало ли, вдруг снег выпадет, — подруга шла быстро, Румия едва поспевала за ней. — И «недельки» [116] крутые купила, надо от Заринки спрятать: сто пудов заберет, я ж ей по своей цене отдаю. Деловая, сама ездить не хочет, а я таскайся! Они обогнули вокзал и вышли на автобусную стоянку. — Троллейбус полупустой, давай с пересадкой доедем! Румия помогла Бибке затащить сумку в троллейбус. Сели посередине, поставив сумку у ног. Бибка рассказала анекдот. Румия слышала его не в первый раз, но хотелось безудержно смеяться, глядя на розовые Бибкины щеки, на мальчика, который корчил на улице рожицы, на водителя, который смотрел на нее в зеркало. Водителя… Румия застыла. В зеркале отражался Ильгам. Она отвернулась, подумав, что почудилось. Через несколько секунд, не поворачивая головы, скосила глаза в сторону лобового окна. Потом толкнула Бибку и тихо сказала: — Глянь на водителя. — А? Зачем? — та завертела головой. — Ну не так заметно, — Румия сжала ее пальцы. — Потихоньку. Бибка вытаращила глаза. — Это ж Ильгам! — вскрикнула она. Румия повернула ее к себе. — Серьезно он? — Да! Серега Зарине говорил, что он теперь троллейбус водит. Может, подойдем? — Не надо, — Румия покачала головой. — Следующая остановка наша. Выйдя из троллейбуса, они перешли пешеходную зебру перед водительским окном. Румия чувствовала, как ее прожигает взгляд Ильгама, но шагала легко и свободно. Полы расстегнутого плаща развевались, и с каждым стуком каблуков она оставляла позади ночные удушья, слезы, сомнения — правильно ли поступила. Она шла вперед и улыбалась весне. 115. 1 января 1998 г. в России произошла деноминация: обмен денежных знаков с коэффициентом 1000:1. 116. Набор нижнего белья с названиями дней недели на английском.

Часть II

Глава 1 Возвращение 2002, Оренбург Платье было великолепным: до щиколоток, из гладкой мерцающей ткани молочного цвета, с вырезом лодочкой и тонким поясом. Румия приподняла подол, вышагивая к дому Мадины. Рядом бродил взлохмаченный мужчина в широких штанах и расстегнутой на животе рубашке. Он что-то напевал себе под нос в утренней тиши, а когда поравнялся с Румией, одарил ее счастливой улыбкой и протянул одуванчик со словами: «Фея грез моих». Она улыбнулась в ответ и вошла в подъезд. Через минуту за дверью послышался голос Мадины: — Ты, Румиюш? Даже в семь утра и с постели Мадина выглядела красоткой: в шелковой пижаме — рубашке с шортами, открывающими спортивные бедра, с аккуратной короткой стрижкой, будто только из парикмахерской. — Ну, как выпускной? — спросила она, потрепав Румию по щеке. — Хорошо! — та скинула туфли. — Уф, наконец-то! Ноги устали. — Устала она! Я в твоем возрасте могла двое суток не спать! На незастеленной кровати возлежал белоснежный кот Мартин. Румия опустилась рядом и стянула колготки. Ощутила босыми ногами прохладный пол. — Ты говорила останавливать тебя на этих словах, — напомнила она, снимая платье. — Да-да, это старушечье, а я еще молода! — Мадина состроила кокетливую гримаску и погладила кота. Мартин благосклонно замурлыкал. Она покрутила в руках платье: — Не запачкала? Вроде чисто. Можем продать. Да-а, разве такое на базаре купишь? А в бутиках будет стоить как полмашины. Все, наверное, вырядились как инкубатор, а у тебя эксклюзив! Мэйд бай Мадина и Ко! Я по твоему эскизу вчера еще одной девочке сшила, только оливковое. И кивнула на кровать: — Поспишь? Мадина вышла на балкон, где по утрам делала зарядку на резиновом коврике. Румия мягко подвинула недовольно фыркнувшего Мартина и нырнула под тонкое синтепоновое одеяло. Хотелось спать, но в голове звучала музыка, кружились лица однокурсников и подруг — за день до этого они собирали вещи и прощались в общаге. Бибка упаковывала коробки, потом начинала всхлипывать и обещала приехать к ней в Казахстан. Зарине помогал губастый парень с прилизанными волосами и гнусавым голосом, с которым она съезжала на квартиру. Зарина с его поддержкой решила остаться в городе: он был сыном какой-то шишки из мэрии. С Серегой они давно порвали: тот узнал об изменах, а любовник-преподаватель попросил больше не беспокоить его из-за ультиматума жены. — Да хватит реветь, — раздраженно сказала Зарина, когда Бибка начала вытирать глаза рукавом. — Румия, забери ее с собой, найди нормального казахского казаха, пусть детей нарожают. Бибка всхлипнула громче. — Румия мне ближе, чем сестра. — Ну да, я сопли тебе вытирать не буду. Зарина застегнула сумку и кивнула своему кавалеру: — Вадик, на выход неси! Тот с готовностью схватил тяжелую сумку и потащил к дверям. Бибка возмутилась: — А что я родителям про тебя скажу? Опять мне оправдываться! — Что меня как особо одаренную оставили в универе, — засмеялась Зарина. — Ну, давай, Румия! Они обнялись. — Он ведь через месяц ей надоест, — вздохнула Бибка, когда Зарина скрылась. — А ты к себе в школу поедешь? — спросила Румия. — Нет, пойду торговать, магазин в аренду возьму. На фиг мне эта нищенская зарплата. Она взяла полторашку лимонада, стоявшую на полу, и отхлебнула. Вытерла лоб задранной футболкой. — Блин, такая жара! Только не говори, что ты в школу пойдешь. — Ну а куда еще? Пойду. — Тебе же Мадина такое место нашла! Слушай, ну, если тебе не нравится, поедем к нам, кровать Зарины дома свободна. Вместе начнем крутиться. — Меня абика и папа ждут. После долгих объятий и заверений в том, что будут другу другу писать, они наконец распрощались, и Румия поехала на выпускной. Встала она к обеду. Умывшись, прошла на кухню, где Мадина варила суп и смотрела сериал по маленькому телевизору, поставленному на холодильник. — Выспалась? Ну, давай рассказывай, — она сделала звук тише. — Парни были? — Да Иванов, который Вовка-матершинник, заумный Кондратьев и Токтамысов с геофака, больше никого. — Что за Токтамысов? — Мадина приспустила очки. — Ты о нем ничего не говорила. Казах? — Да, но у него девушка в поселке, и вообще он не в моем вкусе! — В поселок едет работать? Не, такие нам не нужны! — Вообще-то я тоже еду в поселок, — Румия взяла из вазочки чернослив. — Погоди, сейчас будет суп! И что ты про поселок заладила! Стоило ради этого получать красный диплом? Мадина сполоснула под краном редиску и зеленый лук и стала их нарезать. — Тебе надо ехать в Актобе, — наконец сказала она странным сдавленным голосом. — Думала, ты опять будешь уговаривать остаться в Оренбурге, — ответила Румия, отправляя кружок редиски в рот. Мадина подошла к плите, попробовала суп и засмеялась: — Абика всегда меня ругала за это. — За что? — Что из половника ем. Говорила, что муж будет с большим носом. Ну и где этот муж? Мой Володька курносый был. Она выключила газ и разлила суп по тарелкам. Поставила на стол. Румия пересыпала редис с луком с доски в стеклянную салатницу, заправила сметаной. Мадина задумчиво разглядывала фрикадельки в бульоне, словно размышляя, есть их или не стоит. — Да, сама тебя сюда перетянула, а теперь говорю: уезжай. Она снова замолчала. Румия попробовала салат. — Соли, кажется, не хватает. Мадина подала солонку. — Понимаешь, я как оторванный кусок, — она покрутила кольцо с прозрачным камушком на пальце. — И там чужая, и здесь. Иногда такая тоска. Не хочу, чтобы у тебя так было. Езжай и живи на своей земле, ты же всегда считала себя казашкой, — она быстро заморгала, встала и, открыв дверь холодильника, стала что-то там рассматривать. — Хм, что я хотела? Приправу? А, тьфу, она же в шкафу! В тот же вечер она проводила Румию на вокзал.

Глава 2 В бане 1994, поселок П. под Актобе Мама вернулась из больницы другой. Похудела, осунулась, лицо стало бледным. Теперь она чаще была дома: готовила, читала, вязала. Делала все медленно, а не рывками и нервно, как раньше. Папа без конца спрашивал, как она себя чувствует, забирал у нее тяжелые сумки, сам ездил за товаром и бежал на улицу, когда поздние покупатели стучали в окно. Румие нравилось смотреть, как они перешептывались и смеялись. Только абика почему-то постоянно вздыхала и неодобрительно качала головой. Однажды они с мамой шили и не заметили, как Румия, сделав уроки, подошла к спальне: из-за шкафа ее не было видно, а шаги заглушил звук швейной машинки. — Не понимаю, чего ты боишься? — сказала мама, когда шум смолк. — И возраст нормальный — подумаешь, тридцать три. Вон, Роза в сорок родила! — Да дело не в возрасте! — раздался голос абики под звук разрезаемой ткани. — В Ермеке?.. Видела, как он светится? Обещал больше не пить. Всю жизнь сына ждал. — А если не сын? — Я чувствую, что мальчик. — Лучше бы девочка. — Ты опять за свое? — голос мамы стал раздраженным, как раньше. — Перед первыми родами талдычила, что нам нельзя мальчиков. И во второй раз, когда Румия обожглась, накаркала до выкидыша. Все, хватит! Она отодвинула стул и встала. Румия попятилась назад, накинула куртку и тихо вышла. На улице села на крыльцо, припорошенное первым снегом. Подбежал Жолбарыс, лизнул руку. Она погладила короткую шерсть, а он улегся на замерзшей земле, подставляя живот. Стал покусывать пальцы. Румия встала, принесла с веранды ломоть хлеба и протянула ему. Пока Жолбарыс ел, она задумчиво чесала его за ухом. Вспомнила, как ей больно сдирали корочки с ожога в больнице и никто не приезжал. Значит, тогда дома что-то случилось? — Румчик, — прервал ее мысли папа. — Баня готова, иди, пока нежарко. Вон и Айка уже пришла. Раньше Румия ходила с абикой и мамой в общую совхозную баню по пятницам, в женский день. Там ей не нравилось. Запах протухшей мыльной воды снаружи: слив выходил на улицу и исчезал под землей. Очередь в холодном зале с каплями на почерневших стенах. Хриплый голос бабы Стеши в стеганке и с обмотанной спиной — она собирала деньги в железную банку и громогласно произносила: «Следующий!» Предбанник, где пахло вениками и сырой одеждой. Здесь раздевались, сидя на скамейке, а одежду вешали на железные крючки или складывали в узкий шкафчик. Пока абика стягивала чулки, а мама уходила в моечную, чтобы занять место получше, Румия, кутаясь в полотенце, смотрела на спины со свисающей кожей, выцветшие сорочки, рейтузы с желтыми пятнами и дырками. Однажды спросила маму: — А разве в Советском Союзе есть бедные? — Бедных нет, а дефицит есть, — тихо сказала мама, надевая розовую комбинацию на тонких бретельках. — Хорошо, когда у тебя блат: хотя бы тут чувствуешь себя человеком. В моечной мама брала тазы, ополаскивала кипятком из железного ковша, набирала воду и ставила на бетонный выступ, тянувшийся вдоль стены. Румия заходила в баню, прикрывая длинной мочалкой себя и куклу. Как-то рыжая тетя Лена из двухэтажки привела сюда сына, семилетнего Федьку. Женщины ругались, а тетя Лена говорила, что растит его одна и в баню с мужиками не пустит. Румия спряталась за абикой, чтобы Федька ее не увидел, хотя он и сам жался за материнской спиной. Больше его не приводили, но Румие все равно не хотелось, чтобы кто-то видел ее голой. Она изо всех сил мылила мочалку, чтобы получилось побольше пены, и покрывала ею себя и свою куклу. Женщины в бане были разные: маленькие с коричневыми впалыми сосками, рослые с большой грудью, нередко со шрамами через весь живот — оттуда, по словам Айки, вытаскивали детей. Одни мылись молча, другие громко разговаривали, смеялись, стегали друг друга вениками в тесной удушливой парной за деревянной дверью, иногда ругались. Школьницы быстро ополаскивались и выходили. Румия тоже старалась скорее закончить мытье и выскользнуть в предбанник. Там вытиралась, натягивала на влажные ноги тугие колготки, скручивала на макушке волосы в узел и накрывала голову полотенцем, а зимой еще пуховым платком. Единственное, что ей нравилось в бане, — когда мама покупала на выходе стакан сока, который наливали из трехлитровой банки через дырку в железной крышке — березовый или персиковый. Теперь баня у них была своя: папа построил в прошлом году. По субботам Айка приходила к ним мыться. В предбаннике стоял запах дыма. Румия обернула тряпкой железную ручку двери, чтоб не обжечься, толкнула ее и вошла в моечную. Здесь царил пар, пахло свежим деревом и хвойным мылом. В тазу отмокал кленовый веник. Они с Айкой забрались на верхнюю полку и растянулись, касаясь друг друга боками. Приятно нагрелись спины и животы, по телам начинали стекать капли. — Хорошо! — потянулась Айка. — Ага. Они полежали еще, а когда жар стал нестерпимым, спустились на горячую сухую скамейку. Набрали по очереди воду в тазы: кипяток — ковшом с длинной ручкой из бака сверху железной печки, холодную — из фляги на полу. Сели на доски еще ниже. Приоткрыли дверь. Набрали в ладони ледяной воды и ополоснули лица. Румия бросила взгляд на Айкино тело: полное, с грудью, почти как у взрослой женщины, — и посмотрела на свои худые ноги и руки. — Как ты думаешь, я нравлюсь Азамату? — спросила Айка, намыливая вязаную мочалку. — Ну, не знаю, наверное. Румия опустила в таз голову, потом отжала волосы, налила шампунь на ладонь и размазала по всей длине волос. — Он такой лапочка, — Айка хихикнула. — Я бы с ним ходила. А тебе кто нравится? Румие представилось смуглое лицо Азамата с высокими скулами, его прямой взгляд. — Никто, — она наклонилась и стала полоскать волосы. В глазах защипало, она окунула лицо в ковш с холодной водой. — Ну прям уж никто! — Айка медленно стала мылить ноги. — А Сапар? — Ой, это было в первом классе. А сейчас бесит. Столько понтов! — А я всегда кого-нибудь люблю, — Айка набрала ковш холодной воды и резко вылила себе на голову. — Фух, классно! — Я тебе что-то скажу, только это секрет! — Румия подняла глаза на окошко, как будто под ним кто-то мог подслушивать. — Конечно! Ты в кого-то другого влюбилась? — Моя мама беременная. — Ого, правда? — Они с папой хотят мальчика, а абика — девочку. — Везучая ты! — Айка открыла яичный шампунь и принюхалась. — Если бы у меня был отец… — она вздохнула. — А ты кого хочешь? — Не знаю, но я почему-то боюсь. — Почему? Обожаю маленьких. Румия фыркнула от попавшей в нос воды, снова ополоснула волосы и провела по ним пальцами до скрипа. Они с Айкой попарили друг друга веником, оставляя на спинах красные пятна и налипшие листья. Из-за двери раздался голос мамы: — Долго вы там? Всем надо мыться! — Щас! — Румия с Айкой опрокинули на себя тазы с холодной водой и вышли одеваться.

Глава 3 Встречи 2002, поселок П. под Актобе Румия тихо открыла калитку. Жолбарыс не залаял — наверное, заснул. В прошлом году он оглох и грустно ходил по двору, абика его уже не привязывала. Румия отворила дверь на веранду — днем в поселке никто не закрывался, — поставила сумку на пол. На низком столике, на расписном подносе, лежал большой круглый пирог с дыркой, из которой виднелась темная начинка — черемуха или смородина. Значит, абика готовилась к ее приезду. Осторожно войдя в следующую дверь, Румия замерла. Абика стояла перед газовой плитой спиной к входу и что-то помешивала в большой кастрюле. По радио на полной громкости передавался прогноз погоды — в последнее время она тоже плохо слышала. Захотелось, как в детстве, подойти на цыпочках и обнять ее сзади, но Румия не решилась — вдруг испугается. Абика сама почувствовала ее, развернулась и вскрикнула. Через минуту объятий и охов на кухонном столе появились блинчики с творогом, пирог (все-таки он был с черной смородиной), изумрудное крыжовенное варенье, мягкий желтый домашний сыр, густой каймак, сладкий и жирный жент [117]. — Же, Румия, же! — абика подкладывала то одно, то другое. — Опять похудела! Ну ничего, теперь я тебя откормлю. — А где Жолбарыс, даже не вышел встретить? — В лес ушел, травкой лечиться. Так говорила мама, когда умер прежний пес с такой же кличкой. Маленькая Румия долго ждала его, пока не узнала правду. Теперь она лишь коротко вздохнула. — Папа как? — Ермек молодец, не пьет полгода уже, наверное. От Салихи ушел. Абика по-прежнему отказывалась менять имена на русский манер и, наверное, единственная в поселке называла Свету так, как ту нарекли родители. — Сам в вашем доме живет. Недавно мне забор починил. — Слава Богу! Как твоя поясница? — Ничего, помажу той мазью, что ты привезла, — легче становится. Диплом получила? — Да. Сейчас покажу. Румия побежала на веранду, занесла сумку, о которой они совсем забыли, достала темно-красную корочку. Абика надела очки, висевшие на шнурке на груди. Изучила титульный лист, вкладыш с оценками, удовлетворенно кивнула. — Ай, моя умница! Папа разговаривал с директором школы: мест на биолога пока нет, химиком ты же не хочешь? Может, учителем казахского пойдешь, а то опять некому? Молодые учителя у нас надолго не задерживаются. Абика налила чай в две пиалушки, в свою положила урюк. — Не, казахский у нас же как попало вели, — Румия отхлебнула чаю. — А за эти пять лет я вообще все забыла. — Что ж, в Актобе поедешь? — погрустнела абика. — Посмотрим. — Ну ладно, хоть близко: я боялась, в Оренбурге останешься. — Нет, теперь буду рядом. Пойду сбегаю к папе! — Румия накрыла пиалу ладонью в знак того, что закончила пить, поцеловала абику и вышла на улицу. Во дворе она подошла к пустой будке, около которой лежали цепь и чугунная форма для выпечки хлеба — в нее Жолбарысу наливали еду. Защипало в глазах. В родительский двор можно было попасть через карду. За ней были проход с навозными кучами и высокий забор. Здесь нужно было засунуть руку в круглую дыру в железной двери, открыть засов изнутри. Сараи были пустыми, двор — чистым: скот давно не держали. Румия прошла по дорожке среди заросшего огорода. Папа возле дома колол дрова и не сразу ее увидел. — Румчик! — воскликнул он. Она обняла его. — Ой, подожди, я весь грязный, а ты… Ты такая красивая! — он отступил на шаг, залюбовавшись дочерью. — На маму похожа! Не испачкал тебя? — Да ничего. — Баню решил затопить, как чувствовал! Все, финиш? — Ага. Красный. — Ты у меня самая умная! Хоть поела? — Конечно, абика меня закормила. — Я сейчас, уже немного осталось. Подождешь? Кивнув, Румия стряхнула стружку с пенька, присела и стала смотреть, как папа замахивается топором и рубит поленья на неровные части. Он раскраснелся, работа давалась ему не так легко, как раньше. Смуглая кожа блестела, футболка стала мокрой на груди и под мышками. Пахло свежим деревом. Наконец он закончил и, продолжая дышать тяжело и шумно, опустился на бревно. — Пап, а электропилой не легче? — Да, возьму завтра у Берика. — Как они? — Нормально. Даша, правда, болеет, вдвое уменьшилась. Говорят, онкология, недолго осталось. Недавно звала меня, снова просила прощения. А кто я такой, чтоб грехи отпускать? Сам наворотил сколько. Я, говорю, не обижаюсь, и Айсулуша давно простила. Они помолчали. Над бельевой проволокой закружили ласточки. — Смотри-ка, прилетели! — обрадовался папа. — Их все эти семь лет не было. Хороший знак, Румчик: наверно, тебя встречают. Ой, я же тебе подарок приготовил! — папа заметно заволновался и вытер руки о тряпку, лежавшую на бревне. — Я сейчас. Он торопливо зашел в дом. Румия хотела пойти за ним, но не решилась. В последний раз, когда она была здесь, ей было слишком тоскливо видеть пустые комнаты, старые вещи. В следующий раз, не сегодня. Надо будет прийти, постирать занавески, вымыть окна и пол. Папа вышел с белой коробочкой. — Вот! — он с торжествующим видом оторвал сбоку скотч. — Теперь всегда будешь на связи. В его руках появился мобильный телефон. Черный, с выпуклыми кнопками, «Нокиа». — Сотка! [118] — выдохнула Румия. Мадина всегда удивлялась тому, что она радовалась подаркам негромко. — Я и симку купил, и карту, чтобы пополнять единицы [119]! Давай позвоним кому-нибудь. — А кому? Мадине? — Не, в Россию дорого. — Интересно, у Айки есть телефон? Пап, спасибо! Румия поцеловала его в запыленную щеку. Папа стоял счастливый. Его устраивало, как она радовалась. — Ладно, пошли абике покажем. После обеда абика затеяла беляши. — Еды же много! — удивилась Румия. — Давай сначала это съедим, а то останется. — Тесто уже готово. Абика поставила на стол маленькую железную миску с фаршем и накрытую вафельным полотенцем большую эмалированную, с нарисованными розами — с тестом. Выложив его на посыпанную мукой большую квадратную доску, абика стала месить. Румия взяла кусок теста: мягкого, податливого, с пузырьками. С удовольствием помяла его и подняла взгляд на портрет, который много лет висел на стене. Там абика сидела с аташкой. — А сколько вам тут лет? — Погоди… Это Айсулу уже школу заканчивала, ну да, в тот год приезжал фотограф. Бабай упрямый, ордена не хотел надевать. Значит, мне сорок, ему сорок пять. — А правда, что он тебя бил? Абика нахмурилась: — Мадина опять язык распустила?! — Расскажи. Абика отделила кусок от теста и стала раскатывать скалкой. Полученный кружок дала Румие — положить фарш в середку и защипать края. — А что рассказывать? — ее голос стал тихим, хотя в последнее время она разговаривала очень громко. — Время такое было. Невиноватый он, что его контузило. Мне еще повезло: муж живой, с ногами, с руками. А голова в колхозе и не нужна. Я тебе вот что скажу, Румия, — к ней вернулся обычный голос. — Главное, чтобы муж не пил. Все из-за этого. И мамка твоя несчастная была, и я, и Мадина. — Дядя Володя разве пил? — Ну конечно! У него ж золотые руки! Сантехник, столяр, электрик, мог хоть что сделать. Его и споили. Бутылку сунут — он и рад. Но Мадина не Айсулу, сразу его выгнала, как стал много пить. Она и мне в детстве говорила: зачем ты с отцом живешь? Уйди — и будем сами жить. Он ее как любил, пылинки сдувал, а она с детства не такая, как мы. — А ты что? — Мне такое даже в голову не приходило! Стыдоба при живом муже отдельно жить. Ну бил, зато защищал. Знаешь, когда меня бригадир плетью стеганул, бабай мой что сделал, — абика раскраснелась. — Кулаком в морду дал! — она рассмеялась. — Больше тот не трогал меня. Бабай так и сказал: только я имею право свою жену бить. — Ужас. — А ты вот так, как мамка и Мадина, замуж не выскакивай сразу. Выбирай хорошо. Главное, чтобы не пил. Поняла? — Да. И чтоб не изменял. — Это уж от жены зависит. Если ворчать и мужа не уважать, конечно, начнет глядеть на сторону. — Ты про папу? Во рту Румии появилась горечь. Абика сделала вид, что не слышала, докатала круги, достала из духовки чугунную сковородку, поставила ее на плиту, налила растительного масла и зажгла огонь. В начале августа, отоспавшись и набрав пару килограммов на абикиных угощениях, Румия поехала в Актобе искать работу. Город сильно изменился и казался после Оренбурга просторным и светлым. Многие проспекты и улицы переименовали: Ленина — в Абылкайыр хана, Энгельса — в Братьев Жубановых, Кирова — в Есет батыра. Строились новые здания, хотя дороги во многих местах по-прежнему были с выбоинами. То тут, то там звучала казахская речь вперемежку с русской. Румия смаковала знакомые слова, здоровалась — «саламатсыз ба» (в поселке они говорили старикам «сәлем бердiк», но в городе приветствовали друг друга иначе), благодарила — «рақмет», рассчитывалась в тенге. Казалось, что все вокруг близкие и родные, стоит заговорить — и ей помогут, пригласят домой и угостят бешбармаком. Первым делом она поехала к Айке, в общагу на улице Сатпаева. Дверь серой пятиэтажки была распахнута настежь. В подъезде воняло подвальной сыростью, а когда Румия поднялась по ступенькам, стало совсем темно. Она включила телефон, пробуя осветить номера комнат. Кто-то кашлянул в углу, и Румия прикинула расстояние до выхода, чтобы сбежать. Но человеку в темноте не было до нее дела. Он тяжко вздохнул и зажег сигарету. Она решилась спросить: — Не подскажете, где тридцать восьмая комната? — Екінші қабатта [120], — ответил мужской голос, и Румия пошла обратно на лестницу. Ей долго не открывали. Наконец послышались глухие шаги, звук ключа, и дверь распахнулась. В проеме стояла заспанная девушка с распущенными волосами. — Сәлем, Айка здесь живет? — Угу, — она зевнула и крикнула: — Айка, к тебе! Румия вошла внутрь. На полу спали несколько человек, накрывшись простынями. Из-под одной из них высунулась лохматая голова. Она обалдело проговорила: — Румия! Потом проснулась окончательно и завизжала: — Подруга моя приехала! — Ну что так орать, — сказала ее соседка, накрывая подушкой голову. В комнате обитали четыре девушки, одна собиралась съезжать, поэтому Айка предложила Румие пожить с ними. Вечером они отправились гулять втроем. Саи́да ходила ссутулившись, резко размахивая руками. Издалека ее можно было принять за парня из-за походки, короткой стрижки и привычки сплевывать. Говорила она отрывисто и грубо — в противоположность Айке, которая постоянно чем-нибудь восхищалась. На главный проспект Актобе — Абылкайыр хана — пошли пешком. Понемногу темнело, зажглись фонари вдоль тротуарных дорожек, в их свете взгляд выхватывал лица, нарядную одежду, улыбки. Из окрестных кафешек доносилась музыка, тут и там громко разговаривали, смеялись. Худощавый парень, пробегая мимо, толкнул плечом Саиду. Она выругалась: — Борх! Парень процедил: — Шеше́ң! [121] — и побежал дальше. Саида обернулась: — Эй! Айка схватила ее: — Опять хочешь нарваться? Мало было тогда? — А что он идет посреди дороги? — огрызнулась Саида. — Да ладно, что внимание на борхов обращать! — Айка взяла ее за руку, и они пошли дальше. Румия спросила: — А кто такой борх? — Аульский, — объяснила Айка. — Бархан, борх. Колхозник! — И как вы узнали, что он из аула? — Да их сразу видно! — Мы же тоже из поселка… — Ты дура? — сказала Саида. — Мы в городе давно живем. А они говорить не умеют нормально, одеваются чмошно, толкаются. И чуть что — шешең! Да его по роже сразу видно! — Мамбе́т, — добавила Айка. Это слово было знакомо Румие. Так на соревнованиях одноклассники обзывали школьников, которые приезжали из дальних аулов и плохо говорили по-русски. Она вспомнила, как сказала: «Мамбет!» при папе про его племянника из аула, когда тот откусил ее мороженое. Папа тогда вскипел: — Что ты сказала? — Я положила и встала за ложкой, а он откусил. У него же свое есть! — обиженно говорила Румия. — Объясняй нормально. И чтобы я таких слов больше не слышал! Городская тоже нашлась! В тот раз Румия папу не поняла, но теперь это слово резануло ей слух. — А ты знаешь, что такое «жынды́»? — спросила Айка, выдернув ее из воспоминаний. — Сумасшедший. — А здесь так говорят, когда хотят сказать «круто»! Типа «Соткасы жынды екен!» [122] Они засмеялись. Саида сплюнула на асфальт. — Курить охота! — У кого бы стрельнуть? — Айка стала оглядываться. — Может, к тем подойдем? — она показала на трех парней, стоявших у стадиона на ярко освещенном месте. — Ты иди! — кивнула Саида Румие. — Я не курю. — Тебе сразу дадут. Пацанам такие нравятся. Румия посмотрела на Айку. — Ладно, — махнула та рукой. — Я сама. Айка достала помаду, накрасила губы без зеркала. — Кто тут тебя разглядит? — засмеялась Саида. — Я так чувствую себя увереннее, — Айка направилась к парням. Саида снова сплюнула. Румия подумала, что, когда устроится на работу, надо будет искать другое жилье. Айка говорила с парнями уже минут десять. Саида возмутилась: — Чего она там застряла? — Идите сюда! — Айка как будто услышала ее и помахала рукой. Парни были похожи друг на друга, словно братья: коренастые, крупные, коротко острижены. Подойдя, Румия сразу почувствовала запах спиртного и напряглась. Говорил больше всех Даурен. Когда знакомились, он широко улыбался. Саида взяла предложенную сигарету и закурила. — Ну, какие планы, девчата? — Даурен приобнял Айку, как старый знакомый. — Поехали с нами! Тачку поймаем, — он показал в сторону. Айка и Румия переглянулись. Румия помотала головой. — Куда? — спросила Саида. — У нас хата свободная есть, посидим, то-се. Даурен выжидающе смотрел на Румию. — В принципе, можно, — сказала Саида. — Сейчас, подумаем, — Айка освободилась от объятий Даурена и взяла Румию за руку. Они отошли. — Поедем, а что? — уговаривала ее Айка. — Вроде нормальные парни. Спортсмены. — Ты что, Айк, мы их не знаем! И они пьяные. — Да ну, совсем немного бухие! Слушай, ну а как ближе знакомиться? Я и так уже год без парня! — Но это опасно! — В «Рахат» идти у нас денег нет, а чайками [123] неохота, в прошлый раз чуть не влипли. Ну давай! Если что, сразу свалим. — Да они выглядят как бандиты! — Нет, они просто борцы. А сегодня отмечали победу. Ну, Румиюш, Даурен такой классный. И эти двое спокойные. Бояться нечего! Даурен и второй, самый широкий — Румия забыла, как его зовут, — подошли к ним. — Ну что вы тут совещаетесь? Едем? — весело спросил Даурен, обхватывая Айку за талию. — Нет, — сказала Румия и строго посмотрела на Айку. — Давайте просто прогуляемся здесь. — Мы чё вам, дети, гулять? — резко спросил широкий. — Поехали, говорим. Румия ущипнула Айку ниже локтя. — Ладно, вы извините, пацаны, но нас ждут! — мягко сказала Айка, и они с Румией стали отходить. — Э, я не понял! — широкий схватил Румию за руку. — Слушай, чё тут раскомандовался, — подошла Саида. — Сказали же, не поедем. — А ты, мужикастая, можешь валить, — прохрипел парень и крепче сжал Румию. — Да пошел ты! — голос Саиды не дрогнул. — Чего?!! — он отпустил Румию и навис над Саидой. — В морду давно не получала? — Да вы что! — Айка пыталась вырвать подругу. — Даурен, помоги! — Ладно, Кайра, спокойно! Едем и пьем мировую! — сказал тот, обнимая широкого и отводя его от Саиды. — Едем! — широкий положил тяжелую руку Румие на плечо. У нее перехватило дыхание. — Азамат! — вдруг закричала Айка. Все посмотрели на двух приближавшихся мужчин, один из которых был в полицейской форме. Он быстро окинул всех взглядом, подольше задержавшись на Румие: — Какие проблемы? — Уже никаких! — повеселевшим голосом ответила Айка. — Можешь нас проводить? 120. На втором этаже. 119. Минуты для звонков в старых тарифах мобильной связи. 118. Сотовый, мобильный телефон (сленг). 117. Казахский сладкий десерт из обжаренного пшена, сахара или меда, топленого масла, иногда с изюмом. 123. Девушки, которые знакомятся в кафе с парнями, чтобы поесть за их счет (cленг). 122. Здесь: А сотка крутая! (букв. сумасшедшая). 121. Твою мать! (руг.).

Глава 4 Стеснение 1995, поселок П. под Актобе В дом теперь часто приходили разные люди. Просили одолжить деньги, кто под проценты, а кто — просто так. Предлагали свои товары: яйца, сметану, масло. К маме каждый день стала заглядывать Камшат апай, с которой Румия когда-то не поделила пальто. Папа шутил, что она не закрывает рот даже во сне и ее мужу приходится затыкать уши ватой. — Болтать не работать! — сказала абика, когда Камшат в очередной раз попила у них чай и вышла. — Огород у нее весь зарос. — Правильно, когда ей, надо же все сплетни обсудить, — засмеялся папа. Мама покачала головой: — Вечно вам все не нравятся! А с кем, кроме Камшат, общаться? Она всегда готова помочь и не завидует, как Даша! — Эх, в голову людям не залезешь, — абика встала. — А мне сидеть некогда! — и пошла прясть. Румие Камшат апай тоже не нравилась, но она помалкивала. Мамин живот выделялся уже в любой одежде. Первое время она прятала его под балахонистым платьем или жилеткой. — Да что ты стыдишься? — говорил папа. — Не нагуляла же, от родного мужа. — Люди разные, пусть подольше не знают. Румие хотелось потрогать мамин живот, но она стеснялась. Раньше, когда дома часто собирались гости, больше всего Румия не любила, когда мама что-то рассказывала про нее. Почему-то она никогда не говорила, что ее дочь отличница или научилась вязать салфетки крючком. Мама повторяла одни и те же истории — как Румия однажды заблудилась в лесопосадке, где они собирали смородину («И как только умудрилась!»), потеряла в школе портфель («Вечно задумается о чем-нибудь, вот ведь рассеянная») или забыла стихи на линейке («Она у нас стеснительная! Дома все знала, а тут как язык к нёбу прилип!»). Хотелось залезть под стол и сидеть, пока все не уйдут. С Айкой Румия была другой. Вместе они могли громко смеяться, говорить глупости и делиться секретами. Айка сломала правую руку, поскользнувшись на обледенелом крыльце, и уже месяц сидела дома. Румия приходила к ней помогать с уроками. Сегодня она торопилась к подруге рассказать, что случилось в школе. На большой перемене, когда Румия поднималась на второй этаж по лестнице, Мара оперся о стенку и поставил ногу на перила, преградив ей путь. — Дай пройти, — сказала Румия, стараясь сохранять голос невозмутимым. — Под ногой проходи! — заржал тот. Она повернулась спиной и стала спускаться, решив, что пройдет по другой лестнице. Навстречу поднимался Азамат. — Ногу убрал! — крикнул он Маре. — Офигел, что ли? — тот выпрямился и сверху пнул Азамата так, что он упал. Азамат вскочил, схватил Мару за пояс и повалил на пол на площадке между двумя лестницами. Они начали бороться. Набежали мальчишки из разных классов, стали свистеть и орать: — Áза, красавчик! Сделай ему апперкот! — Мара, не поддавайся! Румия вжалась в стенку. — Это что такое?! — раздался зычный голос директора. Толпа раздвинулась. Драчуны поднялись. У Мары из носа текла кровь, у Азамата была разбита губа. У обоих рубашки вылезли из брюк и были оторваны пуговицы. — Ко мне в кабинет! — рявкнул директор. Мальчишки пошли за ним, втихаря продолжая отпускать друг другу тычки. Когда Румия закончила свой рассказ, Айкины глаза блестели. — Я же говорила! Он настоящий герой! И-и-и, жаным! — она умильно поцеловала воображаемого Азамата, и Румия рассмеялась. — Как твоя рука? — Чешется, заживает. Блин, дома такая тоска! И мать запарила. Пол не может меня заставить мыть, побить тоже боится. Она знаешь как испугалась перелома! Но как начнет пургу гнать, уф, лучше в школу. — Ладно, давай заниматься! Галина сказала сделать с тобой контрольную. — Не будь занудой, а? Ты реши, а я перепишу. Румия раскрыла тетрадь по математике. На следующий день Азамат и Румия снова едва не столкнулись на лестнице, когда она задумалась, почему Галина Мухтаровна поставила ей четыре за контрольную. «Нет, я точно правильно сделала, — размышляла она. — А почему она засчитала ошибку? Надо будет сказать». Тут Румия уперлась в кого-то и подняла глаза. Азамат улыбнулся, и она резко отстранилась. Он пошел дальше, а у нее начали гореть щеки. Вечером она пошла на волейбольную секцию. Играли по очереди — девчонки, потом мальчишки. Невысокая Румия часто не дотягивалась до летящего мяча, но хорошо подавала. После первой игры, когда команды поменялись местами, среди зрителей, устроившихся по боковой стенке, она увидела Азамата, внимательно наблюдавшего за ней. Или ей так казалось? Была ее очередь подавать. Румия подкинула левой рукой мяч и глухо ударила по нему правой, отправив его в сетку. Раздался свист и хохот. — Ничего, — сказал тренер. — Мы учимся. Еще раз. Она шумно выдохнула, повертела шеей, размяла плечи. Постаралась сосредоточиться и легко, но сильно ударила мяч. В этот раз он удачно приземлился на той стороне площадки так, что его не смогли принять. Раздались хлопки. Краем глаза Румия посмотрела на реакцию Азамата. Он радовался, как будто сам выиграл. — Ну, что нового в школе? — спросила Айка, когда Румия пришла к ней писать сочинение и принесла мандарины, которые папа завез в ларек. Они сели на старый продавленный диван. — Да ничего, Галина достает, как всегда. Мара недавно заставил Хомута намазать ей стул мелом. — И что? Айка очистила левой рукой мандарин, с наслаждением понюхала и отправила дольку в рот. — Она не заметила, села, потом стояла перед доской к нам задом, а у нее все платье испачкалось. — Ха, так ей и надо! А Азамата видишь? — Да. Румия почувствовала, как краснеют щеки. Взяла половину мандарина и всю засунула в рот. — Фу, кислый! — Вроде нормальные. Ну, и как Азамат? Айка сделала мечтательные глаза. — Да откуда я знаю. На переменах вижу иногда, — Румия встала и стала искать в портфеле ручку. — Мара больше до тебя не докапывался? — Нет. Ладно, давай сочинением заниматься. Перед сном Румия часто думала, что бы она сделала, будь у нее волшебная палочка. Она бы исправила неровные зубы. Убрала веснушки. Поменяла цвет волос с рыжевато-коричневого на черный. Сделала менее острым нос. Тело… Она не знала, какую фигуру хотела. Как у Вальки, за которой бегают все мальчишки? Нет, у той слишком большая грудь. Вот у Эльвирки из десятого длинные ноги, она не толстая и не худая. Только ходит как-то чересчур прямо. Абика про таких говорит: кол проглотила. А еще бы она хотела, чтобы у них было достаточно денег, но не приходилось держать ларек. Из-за него папа с мамой вечно ругаются. То милиция придет, то СЭС, то пожарные. Или молодежь разбуянится ночью и требует водку. Вот бы у родителей не было никаких забот и они вместе поехали куда-нибудь в красивое место. Румия нигде не была, кроме Актобе и аула, а ведь в мире столько всего. Или можно было бы поехать с Айкой. И с Азаматом. Румия одернула себя: с каким таким Азаматом? Айка в него влюблена. И почему он теперь постоянно встречается на ее пути? Где бы она ни оказывалась, стоит обернуться — а он стоит рядом. Будь у нее магия, она бы избавилась от стеснения. Как она не любила себя в те мгновения, когда смущалась! Застывала и не могла ничего сказать. Вот бы никогда не стесняться, как Айка.

Глава 5 Нравится — не нравится 2002, Актобе Это действительно был Азамат. Когда они отошли от притихших борцов, он спросил с улыбкой в голосе: — А ты, Румия, не будешь со мной здороваться? — Привет! — пробормотала она смущенно. — Как я вовремя тебя заметила, Азамат! — затараторила Айка. — Гляжу — полицейский, думала позвать на помощь, а это еще и ты! Твой друг? — она посмотрела на высокого парня, который все это время молча шел рядом. — Тимур, — представился тот. — Очень приятно! Айя. Вы тоже из полиции? — Не совсем, — сдержанно ответил Тимур. — Отвезем вас домой от греха подальше, — весело сказал Азамат. — Таким красивым девушкам нельзя ночью гулять одним. Машина недалеко, пойдемте. — С вами хоть на край света, да, Румия? — Айка явно не собиралась домой. — Посидим, пообщаемся? — С удовольствием бы, но работа, — Азамат развел руками. — Вас куда? — Да тут недалеко, на Сатпаева, можно и пешком. Но лучше на машине, — спохватилась Айка. — Общаговские обзавидуются! «Девятка» с погасшей мигалкой стояла у рынка «Алия». Они сели внутрь. — Есть сигарета? — спросила Саида. — Не курим, — ответил Азамат. — Оба-на, правильные менты? — съязвила Саида. Наверное, Айка толкнула ее в бок, потому что она замолчала. — Насовсем приехала, Румия? — повернулся Азамат. — Да. — А ты как поживаешь, как жена? — спросила его Айка. — Нормально, — ответил он тоном человека, у которого испортилось настроение. До общежития доехали быстро. Азамат продиктовал номер своего телефона и строго, как старший брат, сказал: — Звоните, если вдруг будет нужно. И не ходите одни по ночам. Девушки вышли. С верхнего этажа раздалось улюлюканье. Саида задрала голову и прокричала: — Э, чё надо? — Ментовки-прошмандовки, — крикнул кто-то невидимый с балкона. Румие захотелось нырнуть обратно в машину. Саида выматерилась и пообещала подняться, чтобы сломать кричавшему ноги. Айка хихикнула: — Да не обращай внимания, дураки! Кто-то коснулся плеча Румии. Она обернулась. — Можно твой телефон? — сказал Тимур серьезно, словно охранник на входе, спрашивающий пропуск. — Мой? — удивилась она, потому что в машине он не произнес ни слова. Посмотрела на Айку, та энергично закивала. Номер, который Румия выучила несколько дней назад, вылетел из головы. Айка, увидев ее замешательство, сама продиктовала цифры со своего телефона, а Румия зачем-то добавила: — Только лучше писать эсэмэски, я не люблю звонки. — Запомню, — бросил Тимур. В это время свет фар проезжавшей мимо машины упал на его лицо, но она все равно не смогла его разглядеть. — Поехали, — позвал Азамат, и Тимур поспешил в машину. Матрас на полу в общаге был неудобным. Румия то и дело натыкалась на пружину спиной, поэтому легла боком, ближе к Айке. Выключив свет, они стали шептаться. — А Тимур-то на тебя глаз положил! — сказала та, и у Румии вспыхнули щеки. Хорошо, что в темноте этого не было видно. — Интересно, как, если мы друг друга толком не рассмотрели, — с нарочитым равнодушием сказала она. — Ну, мало ли, почувствовал что-то. Я, например, даже в голос могу влюбиться. Эх, жаль, Азамат женат. Румия тихо вдохнула ртом и так же бесшумно выдохнула горячий воздух в ладонь. — И давно? — голос все равно получился глухим. — В прошлом году. Говорят, даже не встречался толком. По залету, наверно. Но он внимания на меня все равно не обращал. Даже в письмах писал «сестренка». — Гхм. — А как тебе Тимур? — Пока непонятно. Румия натянула простыню до подбородка. За окном раздался свист. — Бақыт [124]! — крикнули с улицы. — Кто это? — прошептала она. — Ща серенады начнут петь, — сказала Айка. — Один несчастный влюбленный. Везет же некоторым! — Да уж, — Румия зевнула. — А вот я больше не пойду никуда ночью, мне такие приключения не нужны. — Эх, ты стала такой скучной в своем универе. Отвернувшись, Айка почти мгновенно засопела. Румия задрала голову и посмотрела в темное раскрытое окно, откуда раздавалась незнакомая казахская песня. Певец то и дело сбивался, но пел так искренне, что ей захотелось быть той, кому адресовано его послание. Саида выругалась, что нельзя закрыть окно — слишком жарко. Румия повернулась на другой бок. В голове вертелись сегодняшние впечатления, борцы, Азамат, Тимур, мысли о работе и новом жилье. В какой-то момент она даже хотела разбудить Айку, возмутиться, что та называет аульских борхами, и рассказать, как в Оренбурге радовалась, услышав казахскую речь от русского Коли, — но потом провалилась в сон, а утром все это показалось глупым. На новый день были большие планы. Самое важное — устроиться в школу, но прежде — привести себя в порядок. Единственный душ в общежитии сломался, поэтому пришлось использовать старый трюк, которому ее научила Бибка. Когда отключали воду, она сыпала на голову муку, распределяла ее по волосам, расчесывала и растирала полотенцем. Волосы после такой «мойки» становились свежими и блестящими, главное — хорошенько вытряхнуть остатки муки. Зубы пришлось чистить в общей кухне, в той же раковине, где мыли посуду. Румия надела строгую черную юбку, бледно-голубую блузку, туфли на каблуках. — Ништяк! — одобрила Айка. — Прям настоящая учительница. Глядя в круглое зеркальце, она раскрыла глаза пошире, вытянула губы и стала красить ресницы. Искоса посмотрела на подругу. — Что не так? — Все нормально, а почему ты спрашиваешь? — Молчишь все утро. — Просто не могу говорить, когда предстоит что-то важное. Надо сосредоточиться. — Да не бойся, такую, как ты, с руками и ногами оторвут! Сейчас в учителя никто особо не хочет. Я больше зарабатываю со своим средним образованием. Так, все, кажется, опять несу лишнее. Айка закончила макияж, перескочила через большую сумку, едва не наступив на спящую Саиду, и на испуганный взгляд Румии махнула рукой, сказав, что ту по утрам не разбудишь и пушкой. Позавтракали вареными яйцами. Вышли на улицу. Ветер мигом растрепал прически. Айка, пожелав удачи, села в троллейбус, Румия нырнула в «Газель». Не успела войти, как водитель, резко газанув, сорвался с места. Едва не упав, она задержалась за чью-то спину и села на свободное сиденье. Отдышавшись, огляделась вокруг. Люди с заспанными лицами были погружены каждый в себя и этим совсем не отличались от оренбургских. — Оплачиваем проезд, — сказал парнишка лет пятнадцати, сидевший на переднем кресле лицом к пассажирам. Масломер — так в Актобе называли кондукторов. Румия протянула монету, он сунул ее в черную сумку на поясе. У гимназии в 11-м микрорайоне, наклонившись и едва не задев головой проем над дверью, она вышла. Трехэтажное здание было выкрашено в светло-розовый цвет. В холле стояла каникулярная тишина, охраны не было. Румия пошла по длинному коридору в поисках кабинета директора и вскоре увидела табличку «Приемная». За столом в форме буквы «Т» сидела девушка с высоким хвостом и крупными сережками-кольцами — видимо, секретарша. Рядом две женщины усердно штамповали документы. — По какому вопросу? — не отрываясь от бумаг, спросила секретарша. — На работу устроиться. Секретарша посмотрела на Румию поверх очков: — Вы от кого-то или как? — Сама, узнать, есть ли место. Секретарша хмыкнула и продолжила что-то писать. — Она у себя? Или он… — спросила Румия. — Подождите, я занята! Секретарша с важным видом продолжила изучать исписанные листы. Выглядела она лет на тридцать, имела отличную фигуру, но внешность ее скорее отталкивала жесткостью, которая чувствовалась в каждой черточке и в каждом движении. Румия села на свободный стул, стала рассматривать комнатные цветы в горшках и дипломы в рамочках, выданные школе за всякие достижения. — Ох, хотела бы я такую работу: шлепать штампики и ни о чем не думать, — мечтательно произнесла одна из стучавших печатями. — Ни тебе экзаменов, ни комиссий! Вторая засмеялась. — Да это кажется. Быстро надоест. Сама побежишь к ученикам! Первая улыбнулась и дыхнула на печать. В приемную вошла пожилая женщина. — У себя? — кивнула она в сторону двери директора. — Да, но пока нельзя беспокоить, — отчеканила секретарша. — Рая Махмутовна, найдете мне личное дело Аманова из восьмого «В»? — Ляйля Ахметовна, только не сейчас, шеф работой закидала, — противным тянучим голосом ответила секретарша. Ляйля Ахметовна, которую Румия мысленно определила в учителя литературы, засеменила к выходу. Вошел мужчина лет сорока, чуть полноватый, с округлым лицом — сразу вспомнился Чичиков, он же донна Роза, из старого фильма. Мужчина быстро окинул всех взглядом, улыбнулся секретарше: — Раечка! Как всегда, цветешь и пахнешь! Секретарша сняла очки и мгновенно преобразилась. Оказалось, у нее милейшая улыбка. — Газиз Идрисович! Любите вы смущать скромных девушек! — Подготовила? — Да, конечно, вот, — она протянула ему бумаги. Он, чуть задержав ее руку в своей, пропел: — Ра-а-ая, Рая! Румие стало неловко, и она начала рыться в сумке. Проверила удостоверение личности, диплом, распечатанное резюме, нащупала в кармашке ручку с маленькой записной книжкой, достала и положила обратно. Дверь директорской резко распахнулась, и на пороге возникла крупная фигура во весь проем. — Есть кто ко мне? Мира Болáтовна была идеальным директором. Ее голос слышался на три этажа, а взгляд сдвигал с места даже тех, кого, казалось, было невозможно поднять. Одета она была в просторную зеленую блузку и брюки короче обычных, делавшие ее фигуру нелепой. Но это придавало Мире Болатовне даже еще более директорский вид. Она стала просматривать документы Румии, внимательно изучила диплом, остальное быстро пролистала, вызвала секретаршу и скомандовала: — Готовьте приказ! — Вы меня берете? — спросила Румия. — С испытательным сроком. Остальное там. Мира Болатовна показала на дверь толстым пальцем и на пороге остановила Румию вопросом: — Замуж не собираетесь? — Нет, — удивленно обернулась та. — А то берешь вас на работу, а вы — в декрет. Ладно, идите! — Вас можно поздравить? — пропел в приемной Чичиков — донна Роза — Газиз Идрисович, когда Румия вышла. Она кивнула. Секретарша приподняла правую бровь и прищурилась, точно прикидывая, сразу впиться в горло или сначала метнуть самый тяжелый степлер. Тем не менее документы оформила довольно быстро, и через час Румия гуляла в парке Пушкина со стаканчиком мороженого. 124. Счастье, женское имя.

Глава 6 Ночная вылазка 1995, поселок П. под Актобе Айка вернулась в школу перед 8 Марта. Галина Мухтаровна оставила класс после уроков, чтобы отрепетировать танец и выучить поздравительные стихи. Но мальчишки стали дурачиться, строить рожи, толкаться, а девочки забывали слова и хихикали. — Я с вами с ума сойду! — вскричала Галина Мухтаровна. — Доведу девятый класс, и все! Ни уважения, ни зарплаты нормальной, мне это надо? Бестолочи! — Можете пойти к родителям Румии работать в ларек, — сказал Мара, закидывая ногу на парту. — Умный нашелся, да? А ну, сядь нормально! — Галина Мухтаровна вскочила со стула, дрожащими руками вытащила из сумки стеклянный пузырек с желтыми таблетками, высыпала несколько на ладонь, часть уронила, две проглотила не запивая. — Ни за что! Это позорище, когда учитель идет торговать, — она злобно глянула на Румию, а та сделала вид, что рассматривает что-то в окне. Айка сжала ей руку. Ей единственной разрешалось не участвовать в танцах из-за недавнего перелома. — Или с матерью Копжасаровой езжайте челночить. Смотрите, у нее шмотки какие! — Мара ехидно заулыбался. — Заткнись, — сказала Румия. — Чё? — Мара угрожающе выдвинул нижнюю челюсть. — Вот! Что и следовало ожидать! — взвизгнула Галина Мухтаровна. — И разговаривает она как! Ты не на базаре, Сеитова, а в школе! Румия сжала зубы. Галина Мухтаровна продолжила репетицию. — Так, первый куплет! Румия резко вышла из строя и направилась к выходу. За спиной раздалось: — Кто тебе разрешил?! Дома тоже покоя не было. Ругань слышалась уже с веранды. Румия помедлила, но у нее так разболелась голова в школе, что хотелось быстрее лечь в кровать. В надежде, что при ней родители перестанут спорить, она вошла в дом. — Я не могу, не могу, — плакала мама. — Давай закроем ларек! — А на что будем жить? — возмутился папа. — Мы уже все наладили, покупай да продавай, не вижу проблемы. — Нас все ненавидят! Румия прошмыгнула к себе, ее не заметили. Дверь закрывать не стала. — Кто все? Пара баб? Сколько тебе говорить, не обращай внимания! — папин голос становился все раздраженнее. — Что ты кричишь! — всхлипнула мама. Голос папы стал мягче и тише: — Ну хочешь, наймем продавца, если ты устаешь? — Они все воруют! Да и дело не в этом! — С тобой невозможно разговаривать, Айсулу! — папа снова вскипел. Послышался плач, и Румия тихо прикрыла дверь в свою комнату. Жутко болело в висках. Она стала растирать их. Легла, сунула голову под подушку, но так было еще хуже. Она открыла форточку, в комнату потянулся влажный весенний воздух. Дышать стало легче. Громко хлопнула входная дверь — наверное, вышел папа. Румия подождала немного и пошла в зал. Мама лежала на диване, включив «Санта-Барбару» [125]. Ее взгляд был неживым. Румия села рядом. — Ты поела? — тускло спросила мама. — Неохота. — Надо поесть. — Почему вы все время ругаетесь? Мама оторвалась от телевизора, со стоном села, взяла со стула спицы с шерстяным носком, связанным наполовину. Накинула нить на отекший указательный палец, захватила петлю. Румия рассматривала ее одутловатое бледное лицо, теперь покрытое коричневыми пигментными пятнами, расплывшиеся нос и губы. Мама была странно безобразна и красива одновременно. — Думаешь, я не хочу жить спокойно? — сказала она, когда Румия уже не ожидала услышать ответ, и почему-то в этот миг головная боль растворилась. На улице папа закрашивал синей краской белые буквы под вывеской «Айсулу». Румия разглядела только кончик «чи», который тут же исчез под кистью. — Опять написали «сволочи»? Папа хмуро кивнул. Солнце светило ярко, и Румия прищурилась. Прошлась по подтаявшему грязному снегу вокруг ларька, пытаясь разглядеть что-то в натоптанной дорожке. — А давай за ними следить! Папа устало усмехнулся: — Мы и так по полночи не спим. Черт с ними. Пусть пишут. А я буду закрашивать хоть каждый день. Еще бы мама твоя из-за этого не расстраивалась. Румия сжала мокрый снег в жесткий шарик, прицелилась в закрашенную надпись, но не бросила. Пошла к Айке. — У меня к тебе дело! — предупредила она с порога. Айка, измазанная в муке, показала на стул. — Ща, бауырсаки дожарю! Что там? — Помнишь, я говорила, что нам постоянно пишут гадости на ларьке? Айка кивнула, переворачивая вздувшийся бауырсак в шипящем масле. Румия сглотнула слюну. — Давай выследим, кто это делает! — Давай! — Айка вытащила готовые бауырсаки и положила в сковороду белые квадратики теста. — А как? Они же ночью. — А мы сторожить будем! Сможешь убежать? Я подожду, пока родители заснут, и тоже выйду. Айкины глаза загорелись: — Давай попрошусь к тебе ночевать, а то мамка ночью каждый шорох слышит. — Ага, точно! — К вам она пустит. Вечно говорит, вот Румия ходит аккуратно, не то что ты, вот Румия — отличница, а ты в отцовскую породу мозгами. Можно подумать, сама умная… — Ладно, в общем, отпрашивайся, жду! Румия бодро шла домой. Ей нравилось, как она все придумала. Она представила, как папа узнает и удивится: «Ты поймала?» Она гордо кивнет и скажет: «Мы с Айкой». А тот человек, который делает зло их семье, будет сидеть с поникшей от стыда головой и просить прощения. Айка пришла к вечеру с кульком бауырсаков и тяжелым портфелем. — Для маскировки, — заговорщически прошептала она. — Скажем, что я пришла учить алгебру. — Тебе темных очков не хватает, — засмеялась Румия. — Вылитый шпион! — Знаешь, что я принесла? — Айка достала старые кассеты. — Зачем? Мама не любит музыку, у нее голова вечно болит. — Не, мы их размотаем. Пацаны делали так засаду. Ночью ленты не видно, мы их завяжем на проходе. Тот человек споткнется, и мы его поймаем. — А я фонарик у папы взяла. Посветим гаду прямо в лицо. — Класс! Мама покормила их тефтелями и похвалила бауырсаки. — Сама делала, Айя? — Да, — Айка довольно раскраснелась. — А наша Румия не умеет, совсем мы ее избаловали! — Зато она отличница! — Айка выпила сорпу из-под тефтелей и попросила: — Можно добавки? — Конечно! — мама тяжело встала и выложила из кастрюли три мясных шарика. — Душа радуется, какой у тебя аппетит! Ой, абику забыли позвать, она так любит тефтели. Отнесете ей, Румия? Поев, девочки оделись, взяли маленькую кастрюльку, которую мама закутала в полотенце, чтобы не остыла, и вышли во двор. Стемнело. — Добрая у тебя мама! И настроение у нее хорошее. Не то что моя, вечно орет, — Айка несла кастрюлю. — Тихо, не поскользнись! Она на меня внимания не обращает. Точно я пустое место. — А я бы просто мечтала, чтобы мамка меня не замечала. Они осторожно прошли между сараями по заледеневшей земле. В доме абики горел свет. Румия дернула дверь. — Уже закрылась. Абика-а! Она постучалась. Послышалось лязганье щеколды. — Вы что так поздно ходите? — сказала абика, появившись в проеме. — Айсулу Амантаевна тефтели передала, — Айка протянула кастрюлю. — Вот, еще теплые! — Можно подумать, я буду есть их на ночь! — проворчала абика, но по голосу Румия поняла, что она довольна. — Ладно, рақмет, идите домой. И крикнула вслед: — Утром приходите на чай, пирог с курагой испеку! Родители легли спать рано. В этот вечер они не ругались — может, потому, что дома был чужой человек. Румия с Айкой подождали немного, надели приготовленные заранее куртки, шапки и на цыпочках выскользнули из комнаты. Тихо-тихо открыли дверь на веранду, потом вторую — на улицу. — Кажется, не заметили, — шепнула Румия. Айка вытащила моток магнитной ленты из-под кассет, зацепила ее за железный штырь ниже замка и стала тянуть к дереву. — Если пройдет тут, обязательно споткнется! — А если с другой стороны? — Они же всегда здесь пишут. А тут мы будем следить сами. Закончив западню, они спрятались за ларек. Влажный зябкий воздух пробирал насквозь — они прижались друг к другу, чтобы согреться. Где-то лаяла собака. На трассе изредка проезжали машины, выхватывая светом фар части домов. Послышались шаги. Девочки схватились за руки и замерли. Шаги затихли. Айка хотела выглянуть, но Румия удержала ее за рукав, приложив палец к губам. Едва слышный скрип заставил ее задержать дыхание. Кто-то был рядом. У Румии застучало сердце. — Выходим? — прошептала едва слышно Айка. — Давай. Они выскочили сбоку ларька, и кто-то побежал. Силуэт был высокий, двигался быстро. — Стой! — кричала Айка. — Руми, включай фонарик! Переключатель заклинило. Румия сняла варежку и дрожащими руками попыталась его сдвинуть, но только уронила фонарик. Айка помчалась за убегавшим. Внезапно им навстречу выехала машина и осветила его фигуру. Это был долговязый парень в обтягивающей шапке. Он быстро завернул за угол и исчез. Лица его разглядеть не удалось. — Кто это? — спросила запыхавшаяся Румия. — Похож на кого-то, — Айка стояла согнувшись пополам и громко дышала. — Мара! — воскликнула Румия. — Думаешь? — Точно он! Вот гад! Они зашагали к дому. — Родителям скажем? — спросила Айка. — Нет, давай сначала проверим. 125. Американская мыльная опера.

Глава 7 Учительница 2002, Актобе Тут и там по улицам шли опрятно одетые в школьную форму дети с заслонявшими лица букетами. Румия теперь была не среди них, а с другой стороны — учительской, и порадовалась, что не нужно, как раньше, нести Галине Мухтаровне три гладиолуса, вытянувшихся по стойке смирно. Любимым учителям она дарила букеты астр-сентябринок, похожих на фиолетовые ромашки. Такие же были в руках мальчика, который остановился сейчас возле школьного забора, чтобы завязать шнурок на ботинке. Делал он это медленно, раскрасневшись от усердия, а женщина рядом, взяв у него букет, торопила: — Быстрей, Адюкóш, ну что ты застрял, опоздаем — и будешь, как в прошлый раз, стоять в последнем ряду. Румия засмотрелась на них и врезалась в грудь старшеклассника. Тот что-то пробормотал, извиняясь, а окружающие его парни в несуразно сидящих на них школьных костюмах загоготали. Она дернулась вбок и направилась к школе, уже никого не разглядывая. В большом дворе торчали кусты шиповника, на глинистой почве росла островками полынь. Учителя под звуки песни про школьные годы чудесные пытались построить детей в ровные ряды, а четыре девочки в белых гольфах репетировали танец в сторонке, размахивая руками. — Раз, раз, — пробубнила в микрофон женщина в платье песочного цвета. Среди учителей Румия увидела Газиза Идрисовича и подошла к нему. — Здравствуйте! — А-а, простите, как вас? — Румия, — она пожала протянутую руку. — Вообще-то у нас принято по отчеству! — сказала, почти не размыкая губ, женщина в песочном. — Эм… Румия Ермековна. — Я — Толкын Избасаровна, завуч по учебной работе, — сухо представилась та и, увидев директрису, выпрямилась и замерла, как суслик, караулящий нору: — Мира Болатовна, через пять минут начнем! Начались бесконечные речи и напутствия. Дети явно скучали: переминались с ногу на ногу, зевали, шептались и нехотя вытягивали руки по швам после окриков учителей. Наконец, через полчаса, Мира Болатовна дала команду разойтись по классам. Сначала в здание школы завели первоклассников, смешных и растерянных, державшихся за руки, как в детском саду. Затем — остальных. Последними в большой коридор ворвались старшеклассники. Румия пропустила их и шагнула в распахнутую дверь. Пока школьники, беспрерывно галдя, расходились по кабинетам, она направилась в приемную. У подоконника стояло несколько парней, среди них тот, с кем она столкнулась. — О, училка новая! — прокомментировал один, с наметившимися усиками. — А что вы будете вести? — Биологию! — как можно строже сказала Румия и прошла в приемную, приподняв подбородок. — Вот кто нам нужен! — обрадовалась, увидев ее, Толкын Избасаровна. — У нас в седьмой «Б» классный руководитель не вышла, ЧП у нее. Я вас провожу. Она решительно пошла вперед, Румия едва успевала за ней. — Я… не готова, у меня даже учебника нет с собой, — пролепетала она. — Учитель должен быть готов в любую минуту! — отрезала Толкын Избасаровна. Потом обернулась и, взглянув на лицо Румии, смягчилась: — Просто поговорите с ними, спросите, как прошло лето, в конце концов. Это же не открытый урок, проверять вас никто не будет. В кабинете стоял гам. Мальчишки скакали по партам и бросались линейками. Девчонки визжали. Увидев Толкын Избасаровну, все слегка угомонились, но продолжали перешептываться, рассаживаясь за парты. — Ну-ка тихо! — закричала Толкын Избасаровна. — Устроили тут балаган! И не стыдно, а? У вас новый учитель! Румия Ермековна будет вести биологию. Сидели чтоб, и ни звука! Дверь оставлю открытой. Она грозно оглядела класс и вышла. Румия прошла к столу, села и начала рыться в сумочке. Достала ручку. Когда она подняла голову, дети выжидательно смотрели на нее. Только вихрастый рыжий мальчик на последней парте делал бумажный самолетик. Нисколько не смущаясь под ее взглядом, он загнул крылья, что-то написал на них и отправил самолетик в одноклассника, но тот не долетел. Румия подошла к мальчику и спросила: — Как тебя зовут? — Меня зовут Кожа́ [126], — весело сказал он, и все засмеялись. — Ну-ну, — усмехнулась Румия, а он посмотрел на нее, точно говоря: «Ну, и что ты сделаешь?» Она решила пока не обращать на него внимания и, пройдя к доске, написала мелом: «1 сентября». Класс захохотал. Когда она обернулась, самолетик лежал у ее ног. Она подняла его, положила его на стол и стала рассказывать, что им предстоит изучать в этом году. — Зоология — наука о животных. У кого дома есть питомцы? Поднялось несколько рук. — У меня кошка породы сфинкс, — отчеканила девочка с аккуратными косичками, явно отличница. — У моего дяди алабай, он побеждает на соревнованиях. — У нас попугай… — А я дрессирую ящерицу, — сообщил рыжий мальчик. — Серьезно? — спросила Румия. — И какого она вида? — Зеленая. Хотите, принесу? — Фу-у! — скривились девочки. — Да врет он все! — выкрикнул щекастый крепыш с первого ряда. — Я вру? — рыжий вскочил. — Вот принесу, узнаешь! — Хорошо, — Румия положила ему на плечо руку. — Принеси. — Она сейчас в спячке, — потупился рыжий. — До холодов вроде бы далеко, — Румия улыбнулась. В учительской после уроков было оживленно. — Вот эти два самые лучшие! — Толкын Избасаровна показала на упакованные в пленку букеты: один из красных роз, второй — с крупными белыми хризантемами. — Два — четное число! — взвизгнула секретарша Рая. — Но это же количество цветов не должно быть четным! — Все равно! Букетов должно быть минимум три! Ну что за позорище — два букета! Это не уровень директора! — Три нормальных у нас не наберется, все какие-то ободранные. — Куда это? — тихо спросила Румия Ляйлю Ахметовну. — Директору на подарок. — Кстати! — Рая увидела Румию. — Вы принесли букет? — У меня нет… — растерянно произнесла Румия. — Мне не дарили еще. — Ну, конечно, ее ведь пока никто не знает! — вступилась Ляйля Ахметовна. — Тогда самой нужно было купить! — отчеканила Рая. — Запомните, каждый учитель на праздники должен принести сюда минимум один букет, и мы выбираем лучшие, — она понизила голос. — Для Миры Болатовны. Пользуясь тем, что между Раей и учительницей в черном завязалось обсуждение, какой букет выбрать третьим, Румия подошла к Толкын Избасаровне. — А что теперь? — Расписание пока готовлю — наверное, будете вести седьмой. Про остальное завтра скажу. — Мне идти домой или что-то делать? — Дорогуша! — возмущенно воскликнула Толкын Избасаровна. — Забудьте про дом! Дела всегда найдутся. Я вам сейчас журналы дам заполнять. Компьютером пользоваться умеете? — Да. — Прекрасно! Тогда надо будет еще кое-что напечатать. Румия возражать не стала. В общагу она попала к вечеру. Снимать квартиру оказалось дорого, и Айка уговорила ее пока пожить здесь. Войдя в комнату, она, как и во все эти дни, ощутила запах чего-то испорченного. Румия несколько раз мыла мусорное ведро, нюхала свои руки — и только потом догадалась, что воняет мусорка за окном, которую редко опустошали. Опрокидывая в нее ведро, она старалась быстрее уйти, чтобы не впитать эту вонь. Даже голуби, за которыми она раньше любила наблюдать, здесь были неприятные: взъерошенные и грязные, точно среди птиц тоже существуют бомжи. Одежда, постель — все пропахло затхлостью. Никакие порошки и ополаскиватели не помогали. Она брызнула туалетной водой на блузку. К семи должен прийти Тимур. Теперь они встречались каждый день, и по нему можно было сверять часы. Румия гадала, как он умудряется приходить в одно и то же время, словно стоит заранее за углом и отсчитывает минуты. Но ей это нравилось: не нужно было ждать-гадать, во сколько он придет, она спокойно принаряжалась, расчесывала волосы, подкрашивала глаза. Четкость была у Тимура во всем: в том, что по пятницам они ходили в кино и после брали мороженое, а по субботам он заказывал шашлык в одном и том же месте и они ели его на лавочке, вытирая салфетками жирные губы и руки. В остальные дни гуляли в садике недалеко от общаги. Он тоже был худощав, как Румия, но высокий и широкоплечий. Темно-карие округлые глаза внимательно рассматривали все вокруг, словно оценивая обстановку. Оба в компании больше слушали, поэтому часто молчали, но могли разговориться наедине. Тимур много расспрашивал Румию об институте, жизни в Оренбурге, семье. О себе говорил, что вырос в Семее, окончил железнодорожный техникум, отслужил в армии — там и познакомился с Азаматом, приехал в Актобе к родственникам, да так и остался. Работал на станции, потом устроился в железнодорожное управление — сначала помог дядя, дальше сам. Снимал с друзьями квартиру. В январе ему исполнилось двадцать восемь лет. Четкость Тимур соблюдал и в том, как они сближались. На третьей встрече он взял ее за руку, на пятую поцеловал на прощание в щеку, и так продолжалось каждое свидание, пока на десятом они не поцеловались в губы. — Ну он тормоз! — прокомментировала Айка, когда узнала. — А мне и так нормально, — Румия пожала плечами. — Значит, он тебе не нравится. — Почему? Он хороший, серьезный. Не скажу, конечно, что пылаю чувствами. Но мне с ним спокойно. Как с лучшим другом. — Если целуетесь, уже не друг, — засмеялась Айка. Румия глянула на часы и открыла письмо от Бибки. Она сообщала, что с магазином не получилось, пришлось устроиться в школу. «Но это временно, — писала Бибка. — Думаю открыть частный садик, в государственном мест не хватает. Возьму несколько детей на дом, буду заниматься. На личном фронте — затишье. А у тебя?» Румия задумалась, что ответить, но тут позвонили в дверь. Сегодня у Тимура был выходной, а значит, он принес шоколадку. — Может, чаю попьем? — предложила Румия, зная, что он достанет плиточный «Рахат» из большого кармана ветровки. Тимур показал в сторону улицы. Чаепитие в его планах прописано не было. Мимо засохшего тополя и шин, наполовину закопанных в землю, они дошли до двора детского сада. Калитка была открыта. Детей уже разобрали, в песочнице возились двое малышей, а их мамы оживленно обсуждали что-то на лавочке, иногда покрикивая: — Аузыңа салма! Ту-у-у, келшi мында! [127] — Как первый день в школе? — нарушил молчание Тимур. — Да вроде нормально! Сразу поставили вести урок в седьмом классе. — Справилась? — В целом да, — Румия засмеялась, вспомнив, как в конце захотелось пульнуть мелом в одного из мальчишек — так делал историк в ее школе. Тимур удивленно посмотрел на нее. — Квартиру не нашла? — Нет. — Я поговорил со своей двоюродной сестрой — можешь жить у нее. — Это как? — Она одна в двухкомнатной. Есть свободный диван. — Но… — О деньгах не беспокойся, ей отец квартиру подарил. Будешь жить бесплатно. — Да ну, как-то неудобно. Румия потянулась к ветке тополя, сорвала желтый лист и стала вертеть в руках. — Тяжело в общежитии, — продолжил Тимур. — К урокам начнешь готовиться, нужна тишина. А у вас всегда шумно, — он поднял с земли пустую бутылку и бросил в урну. — Я привыкла, — она разглядывала его начищенные черные ботинки. Он хотел что-то еще сказать, но в это время с горки упал ребенок и закричал. Румия подбежала к нему быстрее матери, подхватила на руки: — Тише, маленький! Он плакал и показывал на коленку, на которой выступила кровь. — Дай подую! Подоспевшая мать забрала малыша у Румии из рук. >— Ту-у-у, айттым ғой саған, көп жүгірме! > [128]> Кел, ұшықтаймын! > [129] Румия стукнула пару раз горку, сделав вид, что плюет на нее, потом «поплевала» на коленку малыша. Тимур улыбался. — Ты будешь хорошей матерью. — Не уверена, — сказала она. — Я терпеть не могла нянчить братишек. — Ты же говорила, что в семье одна, — удивился он. — Да. Как-нибудь потом расскажу, — торопливо ответила она и спросила: — А где твоя сестра живет? Она точно не против? — Нет, я с ней говорил, — сказал Тимур. — А дом ее как раз около твоей школы, даже ездить не надо. Румия подумала, что не стоит так быстро соглашаться, хотя девчонки в общаге вчера не давали спать до трех ночи — у Саиды был день рождения. — Пока поищу квартиру сама, там видно будет. — Как хочешь, — по голосу Тимура было непонятно, обиделся он или нет. 129. Иди, сделаем ұшықтау. (Ұшықтау — обережные обряды у казахов. Например, если ребенок обо что-то ушибся, взрослые делают вид, что плюют на место удара и «обидевший» его предмет, веря, что так ранка быстрее заживет). 128. Говорила же тебе, много не бегай! 127. Не бери в рот! Эх, иди же сюда! 126. Название школьной повести Бердибека Сокпакбаева и популярного в Казахстане фильма Абдуллы Карсакбаева об озорном пятикласснике по имени Кожа.

Глава 8 Мятная жвачка 1995, поселок П. под Актобе На весенних каникулах мама снова разрешила Румие торговать в ларьке. Она теперь быстро уставала и виновато поругивала себя, держась за поясницу, обмотанную широким шерстяным шарфом: — Совсем разленилась, все время лежать хочется. М-да, уже не двадцать пять… Посидишь за меня, Руми? Румия кивала: ей нравилось отсчитывать сдачу, объяснять покупателям, какой сок вкуснее и какая жвачка не портит зубы, если верить рекламе. Только побаивалась пьяных — но они обычно появлялись ближе к вечеру, когда ее сменял папа. Днем он ездил за товаром или куда-то уходил. Писать на ларьке гадости перестали после той ночи, когда они пытались поймать хулигана. Румия не стала ничего рассказывать маме, чтобы та лишний раз не тревожилась и не читала нотации. — Только не забудь, газировка подорожала, — напомнила вслед мама, когда она выбежала из дома в тот день. Румия кивнула. На улице улыбнулась солнцу и вошла в ларек. Здесь стояли дежурные валенки, чтобы не замерзли ноги, а на гвоздике висела безрукавка из овчины. Румия накинула ее поверх куртки, села на табурет с толстой корпешкой. Переписала ценник на газировке. Первой в окошко заглянула Уркия́ апай. Она жила через три дома; муж ее, забулдыга, заболел и умер. Уркия апай плакала на его похоронах и говорила, что, когда он пил, она всегда желала, чтоб он сдох под забором, а когда он слег, то сразу присмирел и все время молчал. — Как чужие стали, — всхлипывала она. — Я иногда думала, да лучше бы пил. Он хоть и таскал из дома вещи, но потом так плакал и называл меня Уркиюша, когда с похмелья просил рассол. А я его проклинала. Может, он из-за меня заболел? — Ты ж не специально, — утешали ее женщины. — Такая судьба. Она морщила маленькое красное лицо и громко сморкалась в носовой платок. Румие хотелось тогда уйти с поминок, но абика велела помогать накрывать на стол — соседи же: у нас что случится, завтра и нас выручат. Абика всегда так говорила — и когда мама злилась на выходки тети Даши, и когда папа хотел поругаться с дядей Гафуром, мужем Камшат апай — он пробил ручей во льду так, чтобы поток воды прошел мимо его дома и затопил их двор. — Соседей, как и родню, не выбирают, — говорила абика, хотя сама недолюбливала многих. — Сахар привезли? — спросила Уркия апай, просунув в ларек свое по-прежнему красное лицо, словно плакала с того дня, как умер ее муж. — К вечеру будет, папа поехал в город, — ответила Румия. Уркия апай жалобно хлюпнула носом. — А дома нету? Хотя бы стакан? Собралась пирог печь, көңіл айтуға [130] родственники из Кандыагаша едут. — Наверное, есть, у мамы спросите. Уркия апай отошла, но тут же вернулась: — Ой, дрожжи забыла! — Одну пачку? — Румия протянула упаковку. — Ага, пока хватит. Запиши, деньги будут — отдам. Румия открыла журнал и напротив имени Уркии апай поставила плюс и сумму. Цифры вычеркивались по мере того, как должники расплачивались, и появлялись снова. Папа грозился больше никому не отпускать под запись, но тогда торговля бы встала. Кроме того, многих он жалел: бабу Стасю, чьи дети уехали и не давали о себе знать, — она возвращала долг в тот же день, как получала пенсию; женщину со странной улыбкой и в резиновых сапогах в любую погоду, которую дети дразнили «Жаркынайка-тарантайка» — у нее было пятеро детей от разных мужчин и никакого дохода; старого пьянчужку Ерему, умелого плотника, пропившего все свои инструменты. Мама выговаривала, что у них не собес, а папа напоминал абикины слова: «Если что случится, кто нам поможет? Родственников мало, и они далеко, только односельчане и придут». Подошел Юрка из десятого класса. Широкоплечий, со светлой челкой, он ходил в компании с Бекой, одним из братьев Мары. Когда почти двухметровый Бека и двое парней позади него — Юрка и Тарзан — шли по школьному коридору, все жались к стенам, стараясь не попасться им на глаза. Бека мог обматерить, толкнуть, ударить. Однажды поднял пятиклассника за ноги и тряхнул так, что из карманов мальчишки посыпалась мелочь. Бека отпустил его, тот грохнулся на пол, вскочил, а Бека вдогонку пнул его под зад и загоготал. После девятого класса его чуть не посадили за драку, но выпустили — Тарзан взял всю вину на себя, и его отправили в колонию. Юрке повезло, в ночь, когда все случилось, он заболел и не пошел с ними. Мать его умерла, отец был неизвестен. Камшат апай, которая все обо всех знала, рассказывала, что живет он продажей пойманной рыбы. Без Беки никто бы не назвал его хулиганом: улыбка не сходила с Юркиного лица, точно его треснули по голове в момент, когда он улыбался. Дети в школе пугали друг друга, что нельзя косить глазами даже в шутку: если вдруг кто-то в это время стукнет по макушке, навсегда останешься косым. Юрка попросил «Приму» и заплатил, зная, что здесь ему в долг не дадут. С парней родители всегда требовали рассчитываться сразу: кто ее знает, эту молодежь, сегодня здесь, завтра там, ищи ветра в поле. Это не Уркия, которая в жизни из поселка выехала два раза: в загс, регистрироваться с мужем, и в райбольницу, когда один из ее сыновей едва не умер от коклюша. После обеда в ларек заглядывали: дядя Андрей — седой, сильно кашляющий водитель водовозки; обесцвеченная Лязка — она работала кем-то в Актобе, приезжала в джинсах и темных очках и, в отличие от других поселковских девчонок, курила, не скрываясь, днем на улице; Исатай — мама не любила его за длинный язык и россказни, что он якобы дружит с рэкетирами. Несколько раз Исатай намекал, что мог бы их крышевать, пока папа не послал его к черту. Румия пересчитала выручку и осталась довольна. Обычно мама разрешала в конце дня брать пачку жвачки, шоколадку, иногда газировку, которую они потом делили с Айкой. Когда Румия собралась домой, в окошке показалось лицо Беки. — Слышь, пару бутылок дай, — он шепелявил и выплевывал сквозь большие губы слова, как шелуху от семечек. — Что дать? Газировку, колу? — Бухло. Румия повернулась к стене, где было несколько видов водки. — Эту? — показала она на самую дешевую. — Валяй. Две. Румия взяла в руки бутылки и стала ждать, когда Бека рассчитается. Тот сунул в окошко волосатую руку и высыпал на прилавок мелочь. Румия принялась считать, отделяя монетки. — Давай! — скомандовал Бека. — Подождите! — дрогнувшим голосом ответила Румия. — Здесь не хватает. — Э, ты чё, нюх потеряла? Потом занесу! Румия вжалась в стул и протянула бутылки. — Я запишу вас в журнал, — тихо сказала она, когда волосатая рука утащила водку. Оттопыренные губы Беки чмокнули воздух, и Румия невольно вытерла рот, как будто его обслюнявили. Острым от злости почерком записала: «Бека — 100 тенге». Послышался звук машины: приехал папа на подержанной «Ауди», купленной с рук в рассрочку. — Пап, — Румия выскочила из ларька и показала на уходящего Беку. — Он две бутылки водки забрал, а заплатил меньше. Папа выругался, отвернулся и стал разгружать мешки. Закончив, сказал: — Пойдем домой. Тебе надо пообедать — и в школу. Румия теперь училась во вторую смену, и сегодня был первый день последней четверти. На кухне закипал чай, пахло жареным. Абика, вытянув ноги, сидела на узком диванчике. Она попросила Румию выключить чайник и показала папе на полную тарелку картошки с мясом: — Айсулу опять тошнит, ничего не ест. Папа сходил в спальню и быстро вернулся. Сел за стол, уткнувшись в газету, нахмурился. — В городе за ночь два комка [131] сожгли. Абика покачала головой: — Что за люди! Румия, наскоро пообедав, переоделась, коснулась губами их щек: папиной небрито-колючей и абикиной морщинистой, — взяла рюкзак и вышла. Айка стояла возле своего дома и издали махала рукой. Они, вытянув губы в трубочку, поцеловались, как делали все старшеклассницы. Айка стала рассказывать последние новости: Маринка из девятого «А» начала ходить с Ерланом, Мара ездил в город, подрался и получил синяк, а новенькую Гульнарку хотят исключить — говорят, это она украла у физички часы. Подходя к школе, Румия издали увидела Мару, подпиравшего дверь. — Опять стоит, — с досадой сказала она. — Делаем лицо кирпичом и проходим мимо, — ответила Айка. Но Мара уже поджидал их с кривой ухмылкой, по обыкновению выставив руку в проходе. — Слушай, тебе не надоело? — спросила Румия. — Дай пройти! — Поцелуешь — пущу! Румия фыркнула. — Мало тебе фингала? — сказала Айка. — А ты, толстуха, шагай! — лицо Мары скривилось. Румия почувствовала такую злость, что ей захотелось вцепиться в эту наглую рожу и расцарапать щеки. Мара чмокнул воздух, совсем как Бека, и подвинулся. Румия осмелела и, пройдя, обернулась назад: — Такой же идиот, как твой брат! — Чё? — Пошли, — дернула ее Айка. — Не-е, стой, — Мара схватил Румию за руку. — Чё мой брат? Он до тебя докапывался? — Нет. Но он не заплатил как положено. Айка тянула Румию, но Мара держал ее крепко, глядя в глаза близко-близко. Она чувствовала его дыхание с резким запахом сигарет и мятной жвачки. — Сколько? — Сто тенге. — Я с ним разберусь. — Да ты трус! Сбежал от нас тогда и больше не пишешь. — Ты о чем? Он приблизился к ней. Его ноздри расширились, у Румии в висках застучали барабанные палочки. Лицо налилось тяжестью. Она попыталась отодвинуться, но Мара сжал ее пальцы. — Что встали в проходе? — произнес мужской голос сзади. Мара быстро отдернул руку. Они юркнули в школу вслед за учителем физкультуры. В раздевалке Румия присела на деревянную подставку. Кололо в боку, стучало сердце, как после бега на физкультуре. — Я поняла! — заговорила Айка. — Он влюбился, поэтому вечно лезет. Я видела, как он на тебя смотрел. Другие пишут записки на бумаге, а он — на ларьке. Придурок, нет бы писать «Я тебя люблю». Румия с шумом выдохнула. — Этого только не хватало. На следующий день Мара принес деньги — и с этого дня преследовал Румию везде. Оказывался рядом в очереди в столовой и оттеснял других мальчишек, чтобы она взяла тарелку с пюре и котлетой. Наклонялся над краном с водой и начинал пить, когда она умывалась. Забирал у нее мяч на баскетболе и дразнил, не отдавая его. Однажды после уроков Айка ушла в уборную, а Румия, засидевшись с учебником, не заметила, как осталась в классе наедине с Марой. — Пошли сегодня вместе в кино, — сказал он, нависнув над ней. — Отойди, — она почувствовала, как напряглось все ее тело. — Чё я, рылом не вышел? — его глаза сузились, он схватил ее и поцеловал в губы. — Придурок! — процедила Румия, утирая лицо рукавом. Он засмеялся: — Все равно будешь моей! Она выбежала из класса, Мара — за ней. В коридоре стоял Азамат. Он поглядел на них и нахмурился: — Ты опять ее достаешь? — Я с ней целовался! — крикнул Мара и побежал к лестнице. Румию охватил жуткий стыд. Щеки горели, она отвернулась к стене и сжала кулаки. — Ненавижу, — прошептала она. Азамат погнался за Марой. Перед сном она долго чистила зубы. В спальне укрылась с головой одеялом, чтобы не слышать ругани родителей. Она снова и снова чувствовала на губах омерзительный поцелуй Мары и видела расстроенные глаза Азамата. Ночью ее хватало большое дерево и царапало колючими ветками. Раздирало в кровь лицо, руки, грудь — она была раздетой, одноклассники показывали на нее пальцами и смеялись. Когда Румия проснулась, ей не хватало воздуха. Она пыталась встать, но ноги будто намертво приклеились к кровати. Сбоку над ней кто-то дышал, и она узнала сигаретно-мятный запах. Она вырывалась, но темное пятно держало ее и наваливалось. — Па-па! — пыталась крикнуть Румия, но губы не слушались, будто выпачканные чем-то липким. За окном блеснул свет машины, темное и тяжелое рассеялось, и Румия смогла встать. Еле дошла до родительской спальни и упала. — Доча! — вскрикнула мама. Румия почувствовала холодную мокрую ткань на лице и руки, поднимающие ее с пола. — Фух, ты очнулась? — мама погладила ее по волосам. — Ложись со мной. Она откинула одеяло, и Румия опустилась в теплую байковую постель. Мама легла рядом. Румия прижалась к ее груди, но, вспомнив про живот, отодвинулась. — Что с тобой? — мама поцеловала ее в висок. — Плохой сон. А где папа? — Он попозже придет, — мамин голос был грустным и теплым одновременно. Румия ткнулась ей в шею и вздохнула. Мама взяла ее руку: — Хочешь потрогать, как он пинается? — Да, — прошептала Румия. Мама положила ее ладонь на большой упругий живот. Румия почувствовала, как под пальцами выпятился бугорок, потолкался и исчез, потом появился чуть дальше и толкнул с большей силой. Они тихо засмеялись. — А ты его любишь? — Румия еле слышала себя. — Конечно! — мамин голос был совсем не грустным. — И тебя люблю. Румия шмыгнула носом, вытерла глаза о край пододеяльника и крепко заснула. 131. Коммерческий ларек (сленг). 130. Выразить соболезнования.