Румия

Глава 9 Переезд 2003, Актобе К сестре Тимура Лауре Румия съехала к концу третьей четверти. Она согласилась сделать это давно, но каждый раз что-то мешало: в октябре к Лауре приезжала тетя, под Новый год затопило квартиру, а в феврале, когда они договорились перевезти вещи, Айка заболела бронхитом и Румия осталась ей помогать. В комнате общежития было холодно, окна продувало. Айка лежала на матрасе и надрывно кашляла. Румия напоила ее пектусином с грудным чаем и сделала массаж, стуча ребрами ладоней по спине, пока Айка прерывисто произносила, как научила терапевт: — И-и-и-и-и. Накормив Айку лапшой, Румия начала собираться. Одежды было немного: джинсы, несколько блузок, костюм и юбка для школы, подаренные Мадиной остроносые туфли на выход. Еще была шерстяная кофта на пуговицах, которую девчонки называли бабушкиной: она носила ее, потому что в школе тоже было прохладно. Бóльшую часть вещей составляли тетради и книги, сложенные в картонные коробки. — Почему ты уходишь? — в который раз спросила Айка. — Ну я ж говорила: там близко к школе, не ездить, своя комната, смогу готовиться к занятиям… — Ты меня совсем забудешь. — Брось, в Оренбурге за пять лет не забыла. — Этот Тимур мне не нравится! Он как паук, хочет тебя захватить, чтобы ты была только его! — Угу, — кивнула Румия, не желая продолжать разговор. — Еще вонзит в меня когти и выпьет кровь. — Правда, я когда смотрю на его руки, они как лапы у паука. И вечно тебя караулит. — С чего ты взяла? Хватит придумывать, — Румия пыталась застегнуть заевший замок. — А почему он с нами тогда не общается? Я понимаю, хотите побыть наедине, но можно же хоть иногда выпить чаю вместе или сходить в кино? — Ему не нравятся шумные компании. Да и мне тоже. Айк, не ревнуй. Я же люблю тебя! — Больше, чем его? Румия не смогла сдержать смех, глядя на по-детски надутые губы и обиженные круглые глаза. Айка сильно закашлялась, словно нарочно, чтобы показать, как она страдает. Налила в стеклянный стакан чай, выпила. — Айк, ну я же не ревную тебя к этому Самату! — Румия надула щеки, закатила глаза и изобразила важный вид. — Хотя он меня тоже бесит. Акиматовский [132], что ты прям. С ним ты можешь по три дня пропадать и про меня даже не вспоминаешь! Айка сморщила нос. — Да я с ним все, похавалась [133]. Кстати, Азамату тоже не нравится, что ты с Тимуром. — Вы что, с ним общаетесь? — Румия дернула замок, который все никак не хотел застегиваться. — Слушай, давай я буду сама решать, с кем мне быть. Единственное, за что я переживаю, так это за то, что оставляю тебя здесь. Но ведь ты сама не хочешь переезжать в другое место! Она поволокла сумку к порогу. — Ты забыла косметичку на подоконнике, — холодно сказала Айка. Румия вернулась и, прихватив косметичку, потянулась поцеловать Айку. — Пока, — буркнула та и отвернулась. — Дверь закрой за мной, — тихо сказала Румия. Тимур ждал на лестнице. Взяв сумку, потащил ее вниз. Такси стояло у подъезда. Когда они сели сзади, Тимур поправил Румие шапку: — Съехала. Заглянул в глаза: — Как настроение? — Все хорошо, — соврала Румия. Хоть она и решила не обращать внимания на стенания Айки, все равно было неприятно расставаться с ней так. — Вот увидишь, тебе там понравится, — он взял ее руку в свою. Лаура, смешливая, небольшого роста, как и Румия, с хвостиком на затылке, напоминала белочку. То ли из-за крупных зубов, не подходящих ее маленькому лицу, то ли потому, что постоянно мельтешила, словно прыгала по веткам. Сегодня она надела штаны в обтяжку и короткую черную маечку с золотыми буквами «London — Paris», из-под которой выглядывал пупок с колечком. — Не смотри так, Тимур, — хохотнула она. — Мне не холодно! И обратилась к Румие: — Как ты терпишь такого зануду? Вечно я ему одета не так, а вчера сделал замечание, что пью несвежий чай. Каждый день, видите ли, нужно заваривать новый. — Я даже слова тебе сегодня не сказал, — миролюбиво произнес Тимур, поставил сумку и кивнул Румие. — Я на работу, заеду вечером, — он поцеловал обеих в щеки и ушел. — Насчет Тимки я шучу, он самый лучший из моих двоюродных братьев, — сказала Лаура и стала показывать квартиру. — Комнаты паровозиком, смежные. Вот тут зал, здесь будешь жить ты. Она больше, между прочим. А здесь — я, — она показала на вторую комнату. Румия огляделась. Когда-то роскошные обои с золотистым узором выцвели, но выглядели вполне прилично, особенно после ободранных стен общаги. Диван был разложен, на нем валялись теплое одеяло и подушка. На темно-коричневой тумбочке стоял горшок с засохшим цветком. В центре и внизу двустворчатого шкафа, сверху заваленного коробками, было много пустых полок. Не сказать, чтобы здесь было очень уютно, но, главное, никакого неприятного запаха. — Располагайся, — сказала Лаура и стала с любопытством разглядывать все, что Румия доставала из сумки. Когда на диване оказался мягкий игрушечный пингвиненок — подарок Айки, Лаура умилилась: — Какая прелесть! Можно потрогать? Румия кивнула. Лаура уткнулась носом в его брюшко. — А ты мне нравишься. Давно хотела, чтобы Тимур нашел такую. Даже не знаю, были ли у него до тебя девчонки, прикинь? Он у нас такой, осторожный. Но зато и проблем с ним нет. Явно не в мамашку, — она постучала указательным пальцем по виску. Румия вскинула голову. Лаура смутилась и воскликнула: — Подушка с сердечком! Только не говори, что это Тимур подарил. Серьезно, он? Вот не думала! Он становится романтичным, ты на него хорошо влияешь! Когда Румия подняла коробку, дно порвалось, и из нее посыпались тетради. — Ой, а что это? — Лаура показала на раскрывшийся альбом с эскизами платьев. — Можно? — Да, я иногда рисую. — Какие прикольные! Ты модельер! — Ну, до модельера мне еще далеко, — Румия собрала разлетевшиеся бумаги и сложила их в полку. — Правда, я бы вот такое платье хотела. Ты училась в художке? — Нет, самоучка. Развесив одежду на плечики, Румия стала раскладывать книги. Ей хотелось узнать больше про мать Тимура. — А как вы родственники? — начала она издалека. — Его мать — сестренка моего отца. Лаура помедлила и посмотрела на Румию, прищурившись. — Не скажешь ему? А то обидится. — О чем? — Отец всегда расстраивается, когда о ней вспоминает. Говорит, она красивая была и даже умная, а потом пошла по кривой дорожке. — Это как? — Румия выронила книгу, подняла ее и положила на полку. — Она была проводницей, моталась туда-сюда, а Тимура воспитывала Батимá татé [134], наша тетя. Мать привозила ему крутые шмотки, ну понятно, откупалась. А потом совсем исчезла. Мой отец ее искал, все связи подключил. Оказывается, она за араба замуж вышла и умотала. Сказала: я начала новую жизнь и больше ко мне не лезьте. — Ужас, — выдохнула Румия и достала из пакета туфли. — И она совсем не общается с Тимуром? — Да, он замкнулся тогда, но потом вроде отошел. Можно? Лаура приложила туфлю к своей ступне. Румия проверила все отделения сумки и, убедившись, что она пуста, положила ее в один из ящиков. — Сколько ему было лет, когда она уехала? — Двенадцать. — А где его отец? — Ладно, давай не все сразу, а? Кажется, он их бросил, но я точно не знаю. Давай лучше чаю попьем. Ночью Румия лежала в мягкой постели, пахнущей порошком и свежестью, и думала о том, что рассказала Лаура. Так вот почему Тимур так мало говорит о своей семье! И как можно оставить своего ребенка? В солнечном сплетении возникла жалость, смешанная с обидой. Румия почувствовала вкус горечи, какой бывает, если в рыбе лопается желчный пузырь и все остальное горчит, как потом ни мой. Ощущение было нестерпимо знакомым, как будто это ее бросили и забыли. Затем откуда-то всплыл тошнотворный вкус вины, словно она была той матерью, что отказалась от сына. 134. Уважительное обращение к старшей женщине. 133. Поругалась (сленг). 132. Работающий в местных исполнительных органах власти.

Глава 10 Усталость 1995, поселок П. под Актобе Мама стала ходить, по-утиному переваливаясь с боку на бок. Ее расплывшееся лицо с пигментными пятнами напоминало бумажный портрет, на который попала вода. Живот стал таким огромным, что с ним приходилось считаться: за обедом она отставляла стул подальше и медленно усаживалась. От сидения в ларьке на неудобном табурете быстро уставала спина и отекали ноги. За завтраком мама высказала папе: — Ларек полдня закрыт. Румие надо учиться, а я себя плохо чувствую. Где ты все время ходишь? — По делам. Папа, не поднимая глаз, нехотя ковырялся в каше. Когда он вышел, мама расплакалась. Румия вчера слышала, как она сказала абике: — Наверное, в нашем роду так и не будет счастливых женщин. Сколько нам еще искупать свой грех? Абика, увидев в проходе Румию, поджала губы и промолчала. Когда после школы Румия сидела в ларьке, в окошко снова заглянул Бека. — Две бутылки дай. — Нету, — сказала Румия, наученная папой. — Водку продает только отец, он будет вечером. — Э, пигалица, ты чё, не слышала? — в ушах зазвенело от его голоса. — Видите, ничего нет! — она повертела головой по ларьку. Бека ударил сбоку окошка, зазвенели бутылки. — Пива тогда дай. — Деньги вперед. — Чё? Послышался звук снизу — видимо, он пнул ларек, — и Румия закрыла лицо руками. Ей казалось, что ларек развалится, как теремок из сказки. — Лан, не гони, — сказали сбоку. — Пошли, чё к девчонке пристал. Бека, матерясь, отошел. Румия подождала, с колотящимся сердцем выглянула в дверь и увидела их с Юркой спины. Она быстро закрыла замок и пошла домой. — Я не буду больше торговать, — сказала она отцу вечером. — Бека опять приходил, я боюсь. Папа ничего не ответил и вышел. Крики родителей были слышны уже от калитки. Румия, придя из школы, помедлила, почистила палкой подошву сапог, протерла голенища тряпкой, заглянула на веранду. Услышав мамины рыдания, хотела тихонько притворить дверь и уйти к абике, но заметила ее старенькие галоши — значит, она тоже здесь. Вздохнув, Румия вошла. — Я думала, забеременею, ты будешь лучше ко мне относиться! — кричала в кухне мама. Увидев Румию, на мгновение замолчала — и зарыдала снова. Папа сидел за столом, опустив голову. Абикин взгляд метался. Она взяла полотенце, вытерла со лба пот и сказала маме: — Болды, Айсулу, хватит. Может, Камшат наговаривает! — Но он ведь не отрицает! — обессиленно произнесла мама. — Румия, иди к себе. Румия отошла, чтобы ее не видели, но осталась в прихожей. — Все, Ермек, я устала, — мама всхлипнула. — Это же позорище, что уже на ларьке про твои похождения пишут. Я этого не потерплю! Если хочешь, уходи к своей Светке. — Не глупи, Айсулуш. Обещаю, больше этого не повторится. — Ты сколько уже обещал! Ох, дура я, думала, осчастливлю тебя сыном, надо было сделать аборт! — Не говори так! Послышался звук открываемого ящика, а следом испуганный вскрик абики: — Убери нож! У Румии застучало сердце, и она дернулась в сторону кухни. Застыв на пороге, увидела нож в руках мамы. — Да что ты, — раздраженно сказала мама абике. — Порежу хлеб, меня от голода мутит. Она взяла белый хлеб, отрезала корку и стала жевать, прикрыв глаза. Абика налила из крана воды, подала маме. Та сделала глоток и отставила стакан. — Поехали! — решительно сказала она папе. — Куда? — всплеснула руками абика. — Мы поедем к Светке, Ермек, и ты при нас обеих скажешь, что бросаешь ее. — Ты с ума сошла? Зачем? Я же тебе пообещал, — папа привстал. — Тогда поехали к Кусаиновым, они нам должны, пусть отдают. — Зачем тебе это сейчас? — недоуменно спросил папа. — Я не могу просто сидеть, надо что-то делать! — закричала мама, и он тяжело вздохнул. — Хорошо, поехали. Румия смотрела в окно, как они сели в машину, как папа просигналил теленку, чтобы ушел с дороги. «Ауди» резко дернулась и поехала. По стеклу затарабанил дождь. — Вот куда в такую погоду? — прошептала абика. — Переодевайся, будем обедать.

Глава 11 Мечты 2003, Актобе Вечерами Лаура закрывалась в комнате, и потом оттуда раздавались звонки и ее веселый голос. Приходил Тимур, они с Румией гуляли, иногда смотрели кино. Целовались редко и скупо, едва касаясь друг друга губами. Тимур любил рассматривать ее тонкие пальцы на своей крепкой крупной ладони, трогал ногти, которые она стригла коротко — он как-то обмолвился, что не любит длинные, а Румия не была против. Иногда гладил ее волосы, которые она всегда считала слишком тонкими и мягкими — хотелось погуще. Ей нравилось, что он совершенно не пьет — это был самый большой плюс. Не курит. Не обращает внимания на других девушек. Заботливый: постоянно спрашивал, не холодно ли ей и не устает ли она в школе. А когда Румия собралась на выходных с учениками в театр и распереживалась, что они разбегутся, он помог довезти детей из школы и обратно. Теперь ей хотелось знать о нем и его семье больше. Есть ли у него отец? Держит ли обиду на мать? Вопросы крутились в голове, но так и оставались незаданными. Однажды за столом, когда они пили чай в квартире Лауры, Румия спросила: — Тимур, у тебя есть мечта? Он подпер щеку кулаком (абика не разрешала так делать, говорила, примета плохая), подумал и ответил: — Я хочу большую семью, двухэтажный коттедж. Чтобы там жили несколько поколений: я, тетя, мои дети, потом внуки. И было много деревьев в саду. Румия отметила про себя, что он не сказал про жену — наверное, постеснялся. В ее воображении возникли яблони, дети, играющие с мячом на зеленом газоне, смешные фигурки гномов, которые она недавно видела в чьем-то дворе, незнакомая смеющаяся седая женщина и крепкий старик. Она не успела подумать, кто это, как Тимур задал ей тот же вопрос. Румия помедлила, как будто сама пытаясь поверить, что это и вправду ее мечта. — Я хочу создавать модели одежды. Он удивленно посмотрел на нее: — Я думал, тебе нравится быть учительницей. — Ну, я пошла в пед, потому что не знала, где еще учиться. Мама говорила, швеями становятся только троечницы, а о дизайне одежды я тогда даже не слышала. Я рисую эскизы, но это для себя, моя тетя по ним иногда шила наряды. — Мне кажется, это как-то не очень… понятная профессия. Я вот тоже хотел когда-то летчиком стать. Но потом решил, что на железную дорогу устроиться проще. Она везде есть. Наверное, где-то в Париже или Москве дизайнеры востребованы, но у нас… Ни разу не слышал. — Ну да, я тоже не представляю, с чего начать. Твоя мечта кажется реалистичнее, — она улыбнулась, хотя что-то неприятно кольнуло в боку. — С ней тоже сложно, — он вздохнул. — А ты о семье не мечтаешь? Румия глотнула горячий чай и обожгла язык. — Я бы хотела, чтобы рядом были близкие люди, чтобы мы не были разбросаны, как сейчас. Абика живет одна, Мадина, моя тетя, — тоже, я тут, папа — непонятно где, то дома, то нет. Но не верится, чтобы мы могли жить вместе. Тимур приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но промолчал. В тот день он ушел поздно. Ночью Румию разбудил шум за окном. На улице было уже тепло, и форточки не закрывали. Во дворе несколько парней и девчонок орали и прыгали на железной горке. — Да перестанете вы тут безобразничать?! — крикнули сверху. — Отвали, бабуля! — раздался хохот. — Я тебе дам щас бабулю! Милицию вызову! — Апай, ну чё вы нервничаете! Сейчас мы уйдем, — миролюбиво сказал один из парней. Захотелось пить. Румия проскользнула в кухню. Включила свет, увидела на настенных часах, что уже десять минут второго, налила в кружку воду из банки, где она отстаивалась, выпила залпом. Легла. Чтобы быстрее заснуть, стала перечислять в уме имена учеников. Начала с семиклашек: у них она чаще всего проводила уроки и, чтобы всех запомнить, посмотрела значения некоторых имен в интернете. Асе́ль — «сладкая, медовая» — добрая девочка с пушистыми волосами, заливисто смеется. Айна́ — «зеркало» — умная, но въедливая, так и норовит поймать на чем-то, что учитель не знает. Ами́на — «надежная» — шустрая, дерется с мальчишками, всех задирает. Анаргуль — «цветок граната» — почти всегда молчит, а если спросишь на уроке, встанет и застывает. Румия пыталась ей подсказывать, спрашивать ее наедине, но та словно не слышала. На переменах она приносила Румие печенье, и нельзя было отказать, иначе пухлое лицо грустнело. Асылжа́н —«благородная душа», ответственная. Саша — Александр — «защитник». Общительный, недавно вступился за одноклассника и подрался. Нуржа́н — «светлая душа». Веселый мальчишка, сочиняет стихи, иногда их поет. Ле́ра — Валерия — если верить интернету, здоровая и волевая. Реальная Лера и вправду всегда имеет свое мнение, сыплет фактами из энциклопедий. Наконец, Мади́, «ведомый верным путем», тот самый, который при первой встрече представился как Кожа. Кстати, ящерицу позже он все-таки раздобыл, хоть и дохлую. Румия улыбнулась, вспомнив, как он допекал ее в первые дни работы. Выход нашелся благодаря Тимуру, который придумал, как его усмирить. Однажды Румия подозвала Мади к себе: — У тебя одни двойки и тройки по биологии. — А у меня по всем предметам так, — горделиво сказал он. — Знаю. А хочешь, чтобы были пятерки и четверки? — Хочу. Нарисуете, что ли? — Поставлю. Но и тебе надо будет постараться. — Учить ничего не буду, — отрезал он. — Да тут чуть-чуть, — Румия показала один раздел параграфа в десяток строчек. — Прочитаешь и расскажешь отсюда досюда. — И все? Не врете? — недоверчиво протянул он. — Да, именно эту часть. Я сейчас объясню. Но тебе нужно поднять руку. Договорились? А в конце спрошу тебя, каких рептилий знаешь, это же не сложно? Он скривил губы, потом кивнул. На следующий урок Румия спросила: — Кто готов отвечать? Сразу взметнулись руки с первых рядов. Отличники. На последней парте Мади приподнял ладонь. — Алимов, к доске! — вызвала его Румия, нарочито по фамилии, чтобы не выдать заговор. В глазах отличницы Канапьяновой сверкнула усмешка. Мади не спеша вышел и начал рассказывать. Даже нарисовал на доске схему строения скелета кошки, хотя этого не требовалось. Канапьянова начала шептаться с соседкой. — Садись, пять! — сказала Румия, пряча улыбку. На перемене Мади подошел к учительскому столу сам: — А можно я и завтра так выучу? За следующие две недели он получил кучу пятерок и почти перестал хулиганить. Даже стал помогать развешивать карту на стене, переносить экспонаты и утихомиривать других. Иногда у Румии мелькала мысль, что она поступает не совсем честно, давая ему фору, но, глядя, как горят его глаза, она успокаивалась. Вышедшая с больничного классная руководительница спросила Румию: — Что вы сделали с Алимовым? Я уж и по-хорошему с ним, и по-плохому, ничего не получалось. Добрый мальчишка, а после развода родителей превратился в неуправляемого. Но вы молодец! Румие стало неловко, что похвала не заслужена, и на следующий день она решила поговорить с Мади: «Скажу ему, что это не совсем честно. И что он всегда может подойти с вопросом, как и любой ученик, я помогла ему достаточно». Перед уроком поговорить они не успели, и она его решила в этот день не спрашивать. Но он тянул руку весь урок, хотя они договорились только на первый параграф. — Алимов, ты готов отвечать?! — Да. Я еще энциклопедию по этой теме прочитал, можно рассказать? — Конечно, — обрадовалась Румия и после ответа с особым удовольствием поставила ему пятерку. — А знаете, о чем я мечтаю? — сказал ей Мади после урока. — О чем же? — Я хочу стать певцом! Только папа говорит, что это не мужская профессия. — Почему же не мужская? — Румия приподняла брови. — Есть очень много замечательных певцов-мужчин. И ты, если хочешь, обязательно своего добьешься! Мади внимательно посмотрел ей в глаза, точно проверяя, правду ли она говорит. За окном опять зашумели. Надо что-то придумать и с Анаргуль, подумала Румия, зевая, и отправилась спать.

Глава 12 Дурная весть 1995, поселок П. под Актобе Милицейский УАЗ подъехал к дому около шести вечера. Родители еще не вернулись. Абика, завидев машину из окна кухни, вытерла о передник руки и засеменила к двери. Румия смотрела, как хмурый милиционер в голубой форме что-то говорил ей, как абика схватилась за голову и стала оседать на землю. Румия выбежала во двор. Абика уже сидела на лавочке и приговаривала: — Ай, Аллах, помоги нам! Молоденький милиционер с тонкими усиками, увидев Румию, что-то промычал и глянул на второго, постарше. Тот откашлялся, посуровел, но его лицо быстро смягчилось. — Ты Сеитовых дочка? — Да. Абика схватила Румию за руку и начала ее гладить. Румия непонимающе посмотрела на нее. — Твои папа и мама в больнице, попали в аварию. Но они живы, — сказал милиционер. Румия резко вдохнула, в груди закололо. Абика обняла ее: — Как чувствовала, что это добром не кончится! Дома она то тихо плакала, то причитала в голос, что беда не приходит одна, то жалела внучку и успокаивала ее, хотя из них двоих именно Румия внешне сохраняла невозмутимость. Она не произнесла ничего с тех пор, как узнала об аварии. Абикины слова падали внутрь нее, как тяжелые камни. В конце концов Румия легла на диван и закрыла глаза, притворившись спящей. У нее заныло в животе, когда абика прошептала: — Я говорила, мальчика нам нельзя. Ох, Айсулу, Айсулу, ну почему ты такая упрямая, прости Аллах. Пусть моя дочка выживет! И зять тоже. Абика разложила на паласе шерстяную кофту, ее молельный коврик остался дома. Опустилась на колени, поправила подол и стала шептать молитвы. Румия присела рядом, держа ладони раскрытыми перед грудью: она тоже хотела попросить, чтобы все было хорошо, но не знала, как. Подняла глаза и мысленно сказала, что, если кому-то нужно умереть, пусть умрет она. Представила, как лежит бездыханная на кровати, рядом плачут близкие, и в этот момент у нее наконец потекли слезы. «Странно, мне себя жальче, чем их», — подумала она и попросила прощения у кого-то сверху. Абика молилась страстно, громко шепча, вздыхая. Казалось, она упрашивает всесильного и невидимого сделать что-то. Иногда ее тон был возмущенным, резким, и Румия пугалась, что тот, кто сверху, рассердится и сделает все наоборот. Потом голос абики становился спокойным, мерным, она бормотала слова молитвы как в забытьи, раскачиваясь в стороны. Румия стала повторять за ней. Потом они долго сидели, безмолвно обнявшись. Постепенно стали собираться соседи, услышавшие дурные вести. Они успокаивали абику, вздыхали. Одна из коммерсанток, чеченка Эльнара, у которой тоже был ларек, побольше, и единственный в поселке радиотелефон, стала звонить в больницу. Румия напряженно смотрела на большую черную трубку. — Скажите, как там Сеитовы? — спросила Эльнара. — Что значит «завтра звоните»? Вы обязаны отвечать, я буду жаловаться вашему начальству! Потом долго слушала, добавляя: — Так, так. В конце сказала: — Дай Бог вам здоровья, уважаемая! И многозначительно посмотрела на всех. — Ну что там? — нетерпеливо загалдели соседи. Абика расширила глаза. Румия замерла, боясь услышать что-то плохое. — С Ермеком все хорошо, только сломал ногу, завтра можно забирать, — сказала Эльнара и взглянула на Румию. — А Айсулу? — выдохнули все в один голос. — Айсулу живая, но… — Эльнара опять посмотрела на Румию. — Говори, — попросила абика, зажав губами кончик платка. — Будут делать кесарево. Все коротко повздыхали: — Ну что ж… — А сколько у нее срок? — Семь месяцев. — Ох, рано. Пусть Аллах ей поможет! Одна из соседок притянула к себе Румию и погладила по спине. В глазах абики мелькнула слеза, но она тут же отвернулась к окну и вытерла ее. Поохав, по очереди встали: — Ладно, давайте, не переживайте, все будет нормально. И, покивав головами, вышли. Абика задумчиво сидела за столом. — Не избежать расплаты, — тихо сказала она, а когда Румия вопросительно на нее глянула, отвернулась и стала набирать воду в чайник. Через полчаса абика сидела перед полной пиалой, так и не дотронувшись до остывшего чая. Румия съела конфетку и не почувствовала ее вкуса. Тихо постучали в окно, и только сейчас они заметили, что стемнело. — Опять за водкой пришли. Скажи через дверь, взрослых дома нет, не открывай, — сказала абика. Румия прислонила к стеклу лицо, держа с боков ладони, и увидела Айку с Азаматом. Накинула куртку: — Это ко мне, друзья. — Поздно, какие друзья, никуда не ходи, — всполошилась абика. — Да-да, я сейчас. Они обнялись с Айкой. — Я, как услышала, сразу к тебе, а тут Азамат около вашего двора ходит. — Да, — кивнул он. — Я это… Может, помощь нужна? — Не знаю, — Румия отвела взгляд. — Ну, в общем, говорите, если что надо. — Хорошо. Румия села на крыльцо, Айка — рядом, обхватила ее за плечи. — Вот увидишь, все будет хорошо! — сказала она. — Скоро твои родители приедут! Послышался стук в окне. — Ой, абика, — Румия вскочила. — Ладно, давайте, а то она беспокоится. На прощанье Азамат мягко пожал ей руку. Дома она понюхала ладонь, сохранившую его запах. В эту ночь, несмотря на все произошедшее днем, спалось крепко.

Глава 13 Прописка 2003, Актобе На утро среды Румия наметила дело, которое давно откладывала: прописку. Завуч уже несколько раз говорила, что без регистрации в городе они не имели права брать ее на работу, но учителей не хватало, и на это закрыли глаза. Румию всегда пугали очереди, чиновники, возня с документами и всевозможные проверки. Она чувствовала себя в таких местах маленькой девочкой и преступницей одновременно, запиналась, забывала, как отвечать на простые вопросы, путалась в датах и бесконечно перелистывала документы в папках: вдруг что-то потеряла или по ошибке взяла не то. Ее загоняли в угол взгляды чиновников, слова «нужна еще справка такая-то», она ненавидела свой голос, который при них становился неуверенным и тихим. Но откладывать было некуда. Тимур договорился с Лаурой, что та временно пропишет Румию у себя, и в среду они обе, отпросившись с работы, пошли в паспортный стол около РОВД. Несмотря на ранний час — шесть утра, у одноэтажного длинного здания толпился народ. Девушка в красной блузке протянула бумажный лист с фамилиями в неровный столбик. — Запишитесь и не забудьте номер! — сказала она. — Если пропустите очередь, попадете в конец, поэтому надолго не отходите. В списке было уже сорок три человека. Лаура закатила глаза. — Блин, я на такое вообще-то не рассчитывала. Думала, быстро пропишемся — и спать пойду. — Ты иди присядь где-нибудь, а я тебе маякну, — предложила Румия, доставая ручку. — Да тут и сесть негде, — Лаура обвела взглядом толпу. — Не, ну на фига бабкам прописываться, а? — она показала на двух старушек, присевших на скамейку. — А эти? — кивнула на смуглых людей в пестрой одежде. — Понаехали не знай откуда, а нам теперь часами стоять. К девяти утра очередь растянулась на весь двор. Люди толкались, ругались, пытались протиснуться, заклинали инвалидностью и оставленными дома малыми детьми, некоторые брали противным голосом и нахрапом. Когда Румию оттолкнула крупная девушка в джинсовой куртке, Лаура не выдержала: — Куда лезешь?! — Я тут стояла! — Где, ты в списке есть? Девушка в красной блузке маячила где-то впереди, и до нее было не докричаться. Синяя железная дверь иногда раскрывалась — толпа поглощала вышедших оттуда и отправляла внутрь новых. К десяти почти не продвинулись. — Слушай, я задолбалась, — сказала Лаура. — Ищи знакомых. Они ушли. Вечером Лаура пожаловалась Тимуру, и тот взялся за телефон: — Аза, брат, тут помощь нужна… Назавтра Румия и Лаура снова отправились в паспортный стол. Ровно в девять Азамат в полицейской форме провел их сквозь толпу, выплевывающую ругательства, зашел в кабинет с крепкой, как бетонная статуя, женщиной, а уже в девять тридцать вывел через черный ход. — Там еще одна печать осталась, начальника нет. Будет готово вечером, — сказал он. — Спасибо! — поблагодарила Румия. — А к кому потом подойти? — Подожди-ка, — Азамат протянул руку к ее волосам и снял паучка. Румию обдало волной жара. — Говорят, к удаче! — улыбнулся он и мягко опустил паучка на куст. — Я документы сам занесу. Дома будешь? — Да, — Румия почувствовала, что краснеет. — Ты крутой! — Лаура с интересом оглядела его. — А почему обручального кольца нет? Тимка говорил, ты женат. — Нам нельзя носить украшения, — ответил Азамат. — Кольцо может зацепиться за что-то во время погони и оторвать палец. — Ну-ну! — усмехнулась Лаура. — Удобная отмазка. Тимура в тот день отправили на проверку в Хромтау, и он должен был вернуться завтра. Лаура уехала к подруге, и Румия, как нарочно, осталась дома одна. Она проверила тетради, посмотрела на КТК новости, попыталась читать. В дверь позвонили. Азамат был с черной папкой, перевязанной тонкой лентой. — Можно войти? — по-военному спросил он. Румия впустила его. Он огляделся. — Вот документы, все сделали, — протянул папку. — Спасибо! — Румия взяла ее и помахала перед собой, как веером, чтобы сбить жар. — Погода классная, выйдем? — предложил Азамат. Она с облегчением выдохнула. На улице он купил в ларьке два мороженых со сливочными завитушками в вафельных стаканчиках, и они пошли во двор с беседкой, где до этого Румия часто бывала с Тимуром. Поначалу ей казалось, что все прохожие на них смотрят: то ли потому, что Азамат в форме, то ли из-за того, что она прогуливается с женатым мужчиной (хотя откуда им знать?), но потом все это вылетело из головы. Азамата было весело слушать. Он рассказывал, как недавно ездил обыскивать дом цыганского наркобарона. Сначала ничего не нашли, а потом один полицейский случайно открыл набалдашник в кухонном гарнитуре — и внутри оказались необычные монеты. На них с криком налетели женщины, а мальчик, то ли сын, то ли внук барона, орал: «Сволочи, жить не даете!» — Другие они, ничего не боятся! — с восхищением сказал Азамат. — Наши увидят полицейского — и взгляд каменеет, замечала? Румия представила крикливого смуглого мальчика в красной рубашке, жену барона с ворохом юбок и его самого, огромного, с черными кудрями и толстой золотой цепью на могучей шее. Румия смеялась над рассказами Азамата, и иногда их плечи соприкасались. — А о чем ты мечтаешь? — спросила она, когда они присели на лавочку. Азамат задумался. — Иногда у меня такие дурацкие мечты — ну, например, купить мотоцикл, который я в детстве хотел. Или уехать в Индию. — Почему в Индию? — Ну, не знаю. Пожить без забот. Когда всем пофиг, кто ты, что ты. И еще была одна мечта, но я ее потерял, — он опустил глаза и отряхнул брюки. — В общем, с мечтами у меня все плохо. Давай о тебе поговорим. Какая твоя мечта? — Я хочу стать дизайнером одежды, — Румия выжидающе посмотрела на него. — Ух ты, классно! — Но не знаю, получится ли. — Почему не получится? Ты умная, и вкус у тебя есть. Румия зарделась. — Сейчас такое время, — продолжил Азамат. — Хоть в пятьдесят можно пойти на курсы и стать кем хочешь. Даже я думаю научиться делать сайты. — Серьезно? — Ну да, тогда можно будет и в Индию. А ты прямо сейчас осуществляй свои мечты. Пока свободна от всяких обязательств, — грустно добавил он. — Интересно, а как найти такие курсы? — Румия встала и сделала несколько энергичных шагов. — Не знаю, в Алматы, наверное. — Поищу в интернете. Как я раньше не догадалась! Захотелось даже танцевать, появилась легкость. — Какой ты… — она взглянула на Азамата. — Какой? — с шутливым интересом спросил он. — Если скажу «классный», еще возгордишься, — она кокетливо передернула плечами. — Да ладно, — неожиданно смутился он, и Румия засмеялась. Они снова стали прогуливаться по кругу. Понемногу темнело. В некоторых окнах загорались огни. Дети галдели, играя в футбол на площадке, огороженной железной сеткой. — А можно тебя спросить? — сказал Азамат, когда они отошли в более тихое место, проход между домами, где росли тополя. Румия почувствовала в его голосе напряжение. — Да. — Почему ты мне не отвечала на письма? Я знаю, что случилось у вас, когда я ушел в армию. Так переживал за тебя. А потом? — У меня не было сил, — Румия ощутила, что ее тело снова наливается тяжестью. — Понимаю. Прости. Блин, зачем я спросил?! — Ничего. И была причина еще — Айка. — Ты же знаешь, у меня к ней ничего не было. А потом ты уехала, и мы встретились только сейчас. — Когда ты женат, — твердо сказала она, и они пошли дальше молча и без настроения. Подходя к своему подъезду, она споткнулась. Азамат удержал ее за руку. Что-то захватило их — жар, вихрь. Они стали целоваться: быстро, страстно, как влюбленные после долгого расставания. В это время зазвонил его телефон, и Румию обдало порывом холодного ветра. Когда Азамат извинился и отошел, чтобы поговорить, она открыла железную дверь и взбежала по лестнице. Он не кинулся вслед. Лаура была дома, и Румия, сказав, что болит голова, сразу легла, даже не умываясь. Она чувствовала на себе его запах, мягкие сильные губы. Понюхав свои пальцы, вдохнула что-то неуловимое, но очень близкое, и больно их сжала.

Глава 14 Отцы и дети 1995, поселок П. под Актобе Папа приехал с кем-то из поселковых на забрызганном апрельской грязью жигуленке. Опираясь на костыли, вошел в дом, поцеловал Румию, сел в кухне на табуретку. От абики он прятал взгляд и, когда она предложила большую пиалу с сорпой, торопливо взял, отпил и сказал: — Рақмет. Они поели мясо, и папа ушел в спальню. Румия, допив чай, тихо подошла к нему и долго смотрела, как он шумно сопит, как лежит неподвижно его загипсованная нога, как он морщится во сне, пытаясь устроиться удобнее. Приходили соседи, у которых был телефон дома, — сказали, что маму прооперировали, родился мальчик, но он в тяжелом состоянии. Румия представила крохотного малыша, обложенного трубками, — видела такого по телевизору. Абика передала в больницу с попуткой суп-лапшу в литровой банке и пеленки, которые мама приготовила заранее. Папа приноровился перескакивать через пороги на костылях. На крыльце сел, уложил ногу в гипсе на резиновый коврик и долго курил, не обращая внимания на Румию, которая подсела рядом. Вечером, когда к нему пришли мужики, он пил с ними в гараже на полуразвалившемся диване и пьяно плакал, что всегда хотел сына. Румия принесла ему соленые огурцы, а потом ушла в дом. Абика жила в эти дни с ними, готовила еду, стирала. Румия помогала ей развешивать белье, сыпать зерно курам и собирать яйца из старых коровьих кормушек, которые те облюбовали под гнезда. В школе Айка пыталась развеселить ее, рассказывая разные истории, но Румия не могла смеяться. Выводила в конце тетради печатными буквами «Мама», как будто только научилась писать. Думала о братике, гадая, есть ли у него уже имя или еще нет. Они несколько раз пытались обсудить во время беременности, как назвать малыша, но абика ругалась, что еще рано. С Азаматом несколько раз столкнулись в коридоре, Румия отвела глаза. Однажды она вышла среди урока в туалет и встретила его на лестнице. Рядом никого не было, и он подошел к ней. — Как ты? — Хорошо. — Можно прийти к тебе вечером, выйдешь? — Нет, папа дома. Лучше не надо. На лестнице показалась техничка, и Румия торопливо пошла вниз. «Если буду встречаться с ним, то меня тоже будет ждать наказание, — подумала она. — Ведь Айка первая в него влюбилась». Ей сейчас нужно было вести себя исключительно правильно, чтобы Тот, Кто решает все судьбы, поскорей позволил маме и братику вернуться домой. Даже Мара притих, больше не приставал, а один раз положил перед ней открытку с видом красивых гор. «Дядя привез из Алматы, мне не нужно», — смущенно пробормотал он и отошел. После обеда к дому подъехала иномарка с затемненными стеклами. Румия вытряхивала дорожку, когда из машины вышли Сигай, бывший мамин ученик, и бритоголовый парень в спортивном костюме. Спросили отца. Папа заторопился, чуть не упал на пороге и строго велел Румие не выходить из дома. Она смотрела в окно через полупрозрачный тюль, как папа сел в машину, и чувствовала, как ладони становятся неприятно липкими. К ее облегчению, вскоре из двери показались костыль, нога и, наконец, сам папа. Позже она услышала его разговор с дядей Бериком. — Они будут нас крышевать, — сказал он. — Зачем это тебе? — удивился дядя Берик. — Без крыши нельзя. Айсулу ведь то менты, то хулиганы доводят. Каждый раз, как увидит эти надписи на ларьке, истерика. Пусть немного платить придется, зато заживем спокойно. Иномарка приехала спустя три дня, и Румия наблюдала, как папа злился и грозил кому-то невидимому кулаком. Как только машина отъехала, она выбежала к отцу. — Сволочи, — бормотал папа. — Я ведь сначала думал, что Дашка, но все равно не верил. Румия ничего не поняла, но не успела спросить, увидела, что к ним бежит дядя Берик. — Ермек, — кричал он. — Друг, помоги! — Ты мне не друг! — сплюнул папа. — Ну прости, он же пацан еще, я сам ему всю дурь из башки выбью, клянусь. Только скажи этим своим. Из дома дяди Берика раздался истошный женский крик. — Дашка, — дядя Берик сделал такое лицо, что казалось, вот-вот заплачет. — Ермек, что сделать, на колени, что ли, перед тобой встать, скажи! — закричал он. Папа поковылял на костылях к их дому, где стояла иномарка бритоголового. Двое парней выволокли сына дяди Берика, Руса. Третий удерживал тетю Дашу, которая рвалась вслед за ними. — Стой! — закричал папа. Те продолжали идти. Он прибавил шагу, дядя Берик подбежал к нему, пытаясь помочь идти. Папа отмахнулся и пошел сам. Они поравнялись с бритоголовым, стоявшим около машины. Начали разговаривать, размахивая руками, папа снова чуть не упал. Румие хотелось узнать, что происходит, но подойти ближе было страшно. На шум собирались зеваки. Папа сел с бритоголовым в машину. Когда они вышли, тот что-то коротко сказал своим людям, они отпустили Руса и сели в машину. Иномарка засигналила и резко поехала, едва не сбив дядю Берика, едва успевшего отскочить. Тетя Даша бросилась обнимать сына, потом подошла к папе и рухнула перед ним на колени. Он, подпрыгивая на одной ноге, направился к дому. Дядя Берик шел следом. — Прости, Ермек, — говорил он. — Я ж не знал, это Дашка, дура, его натравила. Папа остановился и хмуро посмотрел на него. — Теперь я должен этой братве, — сказал он, четко выговаривая каждое слово. — С ними не шутят. — Я все сделаю, Ермек, обещаю! — Руми, пошли домой, — сказал папа. Это был первый раз после больницы, когда он заговорил с ней. — Ермек, от Айсулу ничего не слышно? — спросила дома абика. — Схожу к соседям. Минут через пятнадцать Румия услышала, как хлопнула калитка. Папа не вошел в дом. Когда она выбежала, он сидел на крыльце, костыли валялись рядом. — Что сказали? — спросила Румия. Папа молчал. Она вглядывалась в его лицо и понимала: что-то случилось. — Мой сын умер, — наконец сказал он и закрыл глаза. Румия почувствовала, как горло сжалось. Она потрогала облупленную краску на двери, и та посыпалась шелухой, испачкав пальцы. Вышла абика. — Иди в дом, — шепнула она. В комнате Румия легла на кровать, хотела представить своего братика, но не смогла. Его образ размылся. Душило внутри, но слезы не шли. Почему Тот, Кто наверху, не спас малыша, он же не виноват? И про какую расплату все время говорит абика? Комок в горле никак не проглатывался. Послышались шаги. Румия вышла в прихожую и увидела папу. Держа бутылку водки, он проковылял в спальню. В ту ночь дерево душило Румию и не отпускало.

Глава 15 Леденцы 2003, Актобе На следующий день после поцелуев с Азаматом Румия заболела. Драло горло, поднялась температура, голова раскалывалась. Она лежала на диване, когда пришел Тимур. Было невыносимо стыдно смотреть в его встревоженное лицо, и она закрывала глаза. Когда он положил ей на лоб руку, Румия прошептала, что ему лучше уйти, чтобы не заразиться. Он ничего не ответил и принес чай с лимоном. Румия захлюпала носом. — Тебе плохо? — участливо спросил Тимур. Ей казалось, он сейчас скажет: — Я все знаю! Как ты могла? Но он поцеловал ее в лоб и поправил подушку. Румия болела неделю. Тимур приходил каждый день, приносил мед — «алтайский, лечебный», приторно-сладкие леденцы от горла, шиповник — «у бабушки одной купил, говорят, полезно». Когда горло стало болеть меньше, Румия сказала: — Спасибо за все, ты такой заботливый. Он провел пальцами по ее щеке, поцеловал и сказал: — Меня переводят в Алматы. Ты поедешь со мной? У Румии похолодело в животе. — В качестве кого? — спросила она. — В качестве жены. Он положил ее голову себе на плечо, погладил и снова спросил: — Поедешь? — Да, — прошептала она, и в горле закололо от резкой боли. Свадьбу решили не делать, только торжественную регистрацию. Отец Лауры хотел помочь деньгами, но Тимур отказался. — Не люблю быть должным. Дядя и так много для меня сделал. Румия согласилась. Она робела перед Лауриным отцом, большим и громогласным, хотя он по-доброму к ней отнесся и в загсе сказал Тимуру: — Девушка хорошая, береги! — Ой, пап, об этом не волнуйся! — Лаура обняла Румию. — Тимур так о ней заботится, даже мне завидно! Румия была в скромном белом платье, которое выбрала сама. Лаура и Айка, с которой они давно помирились, настаивали на пышном, но Румие приглянулось узкое, без обручей под юбкой и рюшек, Мадина одобрила бы. Жаль, она не смогла приехать — в Питере ее ждала дочка, которая на днях уезжала в Германию к жениху. — Представляешь, я скоро стану бабушкой! — говорила Мадина по телефону. — Скажу, чтобы внуки меня по имени называли. А ты, Румия, хорошо подумала? Какой он, расскажи! — Хороший, — сказала Румия. — Не пьет, работает, честный, серьезный. — Подарки дарит? — Да. — Ну ладно, ты девочка умная, надеюсь, не прогадаешь! Как-то вы быстро и неожиданно все повыскакивали. Я думала, повыбираю вам женихов, а меня никто не спросил! Пришлю тебе деньги, только мужу не отдавай — помни, у тебя всегда должна быть своя заначка! Абика на регистрацию надела расшитую кажекей [135] и блестящий платок. Она мало говорила, только иногда вытирала слезы. Когда Тимур помог ей подняться по лестнице на второй этаж загса, она прослезилась снова. Папа был свеж и в новой рубашке. — Смотри, зятек, дочку мою не обижай! — сказал он строго. «Кто бы говорил!» — так и услышала Румия голос Мадины, если бы она была здесь. Когда разлили шампанское, папа махом выпил бокал и расцеловал Румию. — Доча, прости, если что не так! Звони почаще, хорошо? — Ладно, больше не пей, — прошептала она. Айка была с новым поклонником — симпатичным, светловолосым Артуром, который смотрел на нее с обожанием. — Букет можешь не кидать, — шепнула она Румие, когда поздравляла. — Сразу, как закончите, отдавай мне. Румия улыбнулась и кивнула. Уже на улице подбежал Мади. — Это вам, Румия Ермековна! — он протянул ветку душистой сирени. — Ой, спасибо! Она погладила его по рыжим вихрам. Мади придирчиво оглядел Тимура и снова посмотрел на Румию. — Вы такая красивая! Навсегда уезжаете? — Пока не знаю. — Вы самая лучшая учительница. — Спасибо, Мади. А ты хороший друг. Они обнялись. Когда Мади отошел, Тимур помог Румие сесть в машину. Водитель издал долгий сигнал. — Азамат звонил, — произнес Тимур, когда тронулись. У Румии напряглись колени. — Сказал, не сможет нас проводить, передает привет. — Хорошо, — ответила Румия, и ее отпустило. 135. Разновидность казахского камзола, преимущественно из бархата.

Часть III

Глава 1 В Алматы 2003 Утро в Алматы начинается с пения птиц. Румия не знает, каких именно: в институте не учили различать голоса пернатых. Поют вразнобой и вместе, словно отвечая друг другу, заливисто и крикливо, в четыре-пять утра особенно громко. Она просыпается на рассвете и слушает, и ей хорошо оттого, что они хотят петь — и поют. Она глядит в окно, обвитое диким виноградом с уличной стороны, вдыхает прохладу, которая к полудню превращается в жар. Провожает на работу Тимура и прогуливается по асфальтовым дорожкам, петляющим между домов. Женщина в закатанных до колен штанах поливает из шланга желтые кустовые розы, Румия вдыхает запах дождя и смотрит на афганских скворцов-майн, которые с криками отбирают друг у друга упавший с дерева спелый урюк. Квартиру Тимур нашел в старой четырехэтажке неподалеку от Нархоза [136]. Его устроила цена за аренду, светлые комнаты и что в доме тихо, а Румие понравились аллейка рядом и приветливые соседи. В Алматы говорят «вверх» и «вниз», когда объясняют дорогу. Румия сначала не поняла, когда прохожий сказал им: — Пройдите два квартала вниз. — Это как? — спросила Румия Тимура. Он раньше бывал в Алматы и больше знал. — Вниз от гор, вон туда, — показал он. — А вверх — это по направлению к горам. — Но ведь их не всегда видно! — Потом привыкнешь, будешь определять из любой точки. Горы умеют быть разными: темно-синими и строгими, ярко-зелеными и призрачными, в легкой голубой дымке. То кажется, что они рядом, стоит пройти пару сотен шагов, а иногда — что это лишь картинка. Рядом с их домом, примкнув к одноэтажному магазину, гордо именуемому «мини-супермаркетом», стоит овощной ларек. Клубника в два раза дешевле, чем в Актобе. Там ягоды мало где продают. Только дачники — и очень дорого. Здесь — чуть ли не в каждом дворе. — Сколько вам, уважаемая? — спрашивает смуглый мужчина, брызгая на виноград из опрыскивателя. — Полкило. — А что так мало? Кишмиш сладкий, без косточек, попробуйте! — Да мы много не едим. — Ай-яй-яй, летом витамины надо есть, вон какая худенькая! Попробуйте, сами скажете: вай, Фаридун, дай мне пять килограмм! Она смеется, берет виноградинку, осматривается, чем бы вытереть, но под теплым взглядом продавца сует в рот. — Вкусно. Ну, давайте килограмм. — Что еще, дыня, арбуз? Если тяжело, сам донесу! — Нет-нет. Спасибо, мы вчерашние не доели. Около дома встречается старушка с палочкой, Анна Андреевна. Живет на пятом этаже, одна. Если что захочется выбросить, сначала надо показать ей, вдруг пригодится — она отдаст кому нужно. У детей трехкомнатная в элитном доме, навещают. Скоро приедет внучка из Питера. Артроз, диабет, давление, врач участковая хорошая, но не всегда лекарства бесплатные выписывает, иногда приходится звонить в акимат. Председатель КСК [137] — лентяй и только деньги гребет. Все это старушка сообщила при знакомстве. — Где виноград купила? — спрашивает. — У Фаридуна, — говорит Румия. — Он обдирает! Ты лучше сходи ниже, на Шаляпина, там нежадный. Он мне иногда на варенье бесплатно остатки отдает. И на Алтынсарина ничего не покупай: много накидывают, думают, все дураки. — Хорошо. — Все поняла? — Да, спасибо. В этом районе Алматы — как в поселке. Кажется, все друг друга знают и всем интересуются. Молодая женщина со второго этажа долго расспрашивала, откуда приехали и кем работает муж, за сколько снимают квартиру и не беременна ли Румия. У женщины трое детей. Один еще в коляске, двое ходят следом, держась за руки. «Если не забеременеешь, я тебе телефон дам», — заговорщически прошептала она, и Румия сказала, что ей надо идти домой. — Алия-а-а-а! — раздается сверху. На балконе большая женщина. Румие страшно, что балкон, маленький и старый, обвалится от зычного голоса. По двору идут мужчина и девочка лет десяти. — Алия-а-а-а! — звук нарастает. — Ну что? — недовольно кричит в ответ мужчина, задирая голову. — Алия, ты майку надела? — Да, — кивает девочка, и Румие кажется, что она очень грустная. — Покажи! — Да что пристала, — бурчит мужчина. — Алия, жаныңды шығарамын! [138] — требует женщина. Девочка задирает футболку и показывает майку. Румия отворачивается. Почему-то она ощущает противный стыд, как если бы ей пришлось раздеваться при всех. Немного погодя она смотрит вслед девочке. Та идет ссутулясь и опустив голову. Дзынькает эсэмэска от Тимура: — Что делаешь? — Гуляю — Не забудь, в 13 привезут холодильник Как установят, напиши Румия приходит домой, достает альбом и рисует. Тонкие ноги и руки девочки-подростка, костюм, похожий на теннисный, — футболка и короткая юбочка. Румия давно не рисует лица, но все равно чувствует, какие у каждого нарисованного ею героя эмоции. У этой девочки — прямая осанка, она смотрит на мир дерзко и весело. На следующий день Румия видит Алию, гуляющую с малышом. Рядом пинает мяч мальчик чуть постарше в красно-белой футбольной форме с надписями. — Принеси мне воды! — приказывает он Алие. — Сам принеси! Мальчик пинает ее в бедро. — Ты что? — возмущена Румия. — Нельзя так. — Своих детей воспитывай, от моих отойди! — раздается крик сверху, и Румия снова видит большую женщину на балконе. Алия опускает голову и отходит. Малыш ревет. — Успокой его! — орет женщина. Алия берет ребенка на руки. — Дома еще получишь, — мстительно говорит ей мальчик в футбольной форме. За ужином Румия рассказывает все Тимуру: о девочке, мальчике и большой женщине на балконе. — Не вмешивайся, — говорит Тимур, добавляя в суп соль. — У них свои порядки, ты ничего не изменишь. — И завтра эту девочку будет бить муж. — Никто не знает. Может, она только станет сильнее, превратится в большую женщину и будет всеми командовать, — у Тимура явно хорошее настроение, и он не намерен его портить. — Вкусный суп, только чуть больше соли́, ладно? Он через стол целует Румию в щеку и рассказывает, как сегодня его похвалил начальник. А у нее не выходят из головы та девочка и ее грустный взгляд. — Тебе неинтересно? — спрашивает Тимур. — Прости, я задумалась. Ты молодец, не зря столько сидел над проектом. — Да, представляешь, все получилось даже лучше, чем думали! — Хорошо! А я ходила в две школы сегодня. — Опять? Мы же вроде решили, что в государственную не пойдешь. — В частный центр тоже заходила, но там не мой профиль. С малышами играть, рисовать, лепить. Нагрузка небольшая — три часа в день. — То что надо. Отработала — и все, зато и ужин успеешь приготовить, и дома прибраться. А если с утра до вечера в школе пахать, будешь уставать. Ты же сама жаловалась, что система не дает работать творчески. А в центре классно — поиграла, ни контрольных, ни оценок, ни экзаменов, дети маленькие, не огрызаются, не спорят. — Мне неинтересно, Тимур. И вообще, я хочу быть дизайнером. — Я думал, тебе нравятся дети. — А при чем тут это? — Ну не знаю, по мне, работать в центре очень удобно. И это ближе к творчеству. — Ну да, с одной стороны. И ездить не надо. — Вот! Знаешь, сколько я времени в пробках теряю! — Но зарплата меньше, чем в школе. — Насчет денег не беспокойся, мне обещали прибавку. — Хорошо. Я подумаю. Румия убирает со стола тарелки и готовит чай. Пока Тимур принимает ванну, она открывает альбом. Девочка-подросток на вчерашнем рисунке выглядит поникшей. Темнеет в Алматы непривычно рано — говорят, из-за гор. В Актобе в это время еще светло. Тимур, идя с работы, обычно берет напрокат кассеты. Он любит боевики, Румия — что-нибудь романтическое. Чтобы никому не было обидно, три дня они смотрят боевики, три дня — мелодрамы, по воскресеньям — комедии. Тимур во время душевных терзаний героев поначалу мужественно сидит рядом, потом засыпает. Румия заметила, что он не выносит истеричных женщин даже в кино, а она не может смотреть сцены насилия. Когда на экране разыгрывается скандал, Румия делает звук потише, а если предчувствует страшное, выходит в кухню попить воды. Сегодня вторник, смотрят «Призрак». — Тебе понравится, — сказал Тимур, когда принес кассету. Фильм и вправду хороший. Когда герой Патрика Суэйзи навсегда уходит, Румия вытирает украдкой слезы. Тимур обнимает ее и привлекает к себе: — Пойдем. В спальне она чувствует в темноте его кожу, колючую щеку на своей щеке, большие теплые руки. Ей приятны его объятия: они окутывают ее дрожащее тело, как кашемировый шарф. Не стучит сердце от страсти, нет мурашек, не хочется танцевать, зато слышен каждый его выдох и вдох. Она растворяется, как холодные сливки в горячем чае. В этот момент есть только он, а ее нет. Нет ее сухих губ, зажмуренных глаз, сомкнутых на его спине рук. Вся она — только в мыслях. Почему он никогда не говорит, что любит? И не спрашивает, любит ли она его. А если спросит, что она ему ответит? Когда все кончено, Румия тихонько встает, идет в ванную, потом долго лежит на кровати без сна. Слушает, как он спит. Трогает свой живот, холодный, как у лягушки. Нюхает пальцы — они ничем не пахнут. 138. …душу вытрясу! 137. Кооператив собственников квартир. 136. Университет в Алматы.

Глава 2 Амир и Дамир 1995, поселок П. под Актобе — Актобе Маму выписывали перед Первым мая. Дядя Берик сам предложил съездить за ней в город. Папа поначалу отказывался, но абика сказала: — При чем тут Берик? Женщины вечно намутят, а мужику страдай. Папа согласился. — Можно я с вами поеду? — спросила Румия. Он кивнул. Мама накануне передала записку, чтобы привезли пеленки и два маленьких одеяла, которые она готовила к родам: одно синее, расшитое белым кружевом по бокам, — для мальчика, второе — желтое — если вдруг будет девочка. Она запретила врачу сообщать ей пол на УЗИ. — Наверное, хочет отдать женщинам в роддоме, — складывая вещи, сказала абика. — Сейчас не каждый может это купить, а ей ни к чему хранить, расстраиваться. Папа приноровился прыгать по дому на здоровой ноге без костылей. Два последних дня он не пил, и, хотя лицо у него до сих пор было опухшим, абика радовалась: — Айсулу приедет — хоть запаха водки не будет. Румия села в машину сзади, за папой, и иногда протягивала вперед руку и дотрагивалась до его чисто выбритой щеки. Он всю дорогу молчал, а дядя Берик рассказывал, что купил голубую эмаль и, пока они приедут, его сын покрасит ларек. — Еще лучше старого будет! — сказал он воодушевленно, повернулся к папе, но не получил ответа и снова стал смотреть на дорогу. Раньше Румия никогда не думала, какой дядя Берик, как он выглядит, он просто всегда был рядом. Но после происшествия с его сыном она словно видела его впервые и мысленно сравнивала с отцом. Оба они были смуглыми, дядя Берик чернее, под его пористым носом кустились усы. Папино лицо было гладким — только когда он пил, становилось одутловатым и живые карие глаза прятались под нависшими веками. Папа был выше и более подтянутым, ходил спокойно, даже важно. Дядя Берик, несмотря на большой живот и пятилетнюю разницу в возрасте не в его пользу, двигался быстро и суетливо. На свадебной фотографии папа был чернобровым красавцем. Мама едва доставала ему до плеч даже на каблуках. Тогда у нее была тоненькая фигурка и детское личико с большими глазами. До второй беременности мама оставалась стройной, но лицо ее, по-прежнему белое и без морщинок, словно потухло, как будто предчувствовало, что ничем хорошим это не кончится. К роддому подъехали в разгар дня, когда солнце сияло так ярко, что хотелось прикрыть глаза или спрятаться под козырек. Румия подождала, пока папа с костылями вылез. Возле узкой дорожки выглядывали из травы несколько желтых одуванчиков, и она подумала, что в этом году они с Айкой еще ни разу не плели из них венки на голову. В приемном покое папа назвал фамилию, медсестра пошла за мамой. Потом вернулась, забрала детские вещи и одеяла, сказала, что нужно подождать минут двадцать. Они стояли в полутемном коридоре, и Румия размышляла, для чего больницы делают такими мрачными, если людям в них и так плохо. Женщина в белом халате что-то кричала. Послышались быстрые шаги и возбужденные голоса. Наконец, когда стихло, по лестнице спустились мама и две медсестры, которые держали большие кульки из одеял: синий и желтый. У мамы был такой вид, будто она чего-то стесняется. Глаза ее бегали туда-сюда. — Доченька, — она поцеловала Румию, и сильнее запахло лекарствами. Папа обнял ее одной рукой. — А это, — мама показала на кульки, — Амир и Дамир. Только сейчас Румия увидела в одеялах пухлые личики. — Кто это? — прошептал папа. — Наши сыновья. — Ты с ума сошла? — Дело сделано, — жестко сказала мама. — Мы их усыновляем. — Ты бы хоть спросила меня! — возмутился папа. Младенец в желтом кульке заплакал, мама взяла его на руки. — Без них я никуда не поеду. Не забывай, это ты во всем виноват! Иди распишись там. Папа как-то сразу сник. — Ладно, — махнул он и пошел за медсестрой. На улице мама велела Румие сесть в машину сзади, подала желтый кулек. Со вторым села рядом сама. Румия заглянула в одеяло. У малыша был крохотный носик с белыми точками, аккуратные губки и тонкие реснички. — Правда, милые? — сказала мама. — Понюхай! Румия осторожно прикоснулась к щеке ребенка и почувствовала сладкий запах. Папа сел впереди. — Расписался? — напряженно спросила мама. — Да, но… Ты хорошо подумала? Мама с явным облегчением вздохнула. — Ты же хотел сына, вот тебе два, — она поправила шапочку малышу в синем. — Это Амир, он чуть крупнее и молчун. А Дамир — егоза, всегда торопится, захлебывается и кричит, — она улыбнулась. — Поехали! Оставшуюся часть пути опять молчали. Малыш в руках Румии иногда смешно причмокивал. Возле дома папа с дядей Бериком помогли вынести детей. Ларек сверкал свежей голубой краской на солнце, но мама не обратила на него никакого внимания. Абика, выбежавшая навстречу, изумленно ахнула: — Ойбай, это чьи? — Наши, — спокойно ответила мама. Дома она развернула малышей, протерла ладонью мокрые лобики. Тот, что крупнее, закряхтел, а мелкий обиженно заплакал. Мама приложила его к груди. — Где ты их взяла? — не унималась абика. — Как где, в роддоме! Всем кормить принесли, а я в туалет по стеночке. Слышу, ребенок плачет, и как будто он мой, сразу такое чувство. Зашла в палату, там эти два комочка лежат, никто не подходит. Попробовала покормить, а потом не смогла оторвать от себя. Так я их и нашла, — мамин голос потеплел. — Это же подарок небес, да еще двойня! — Ох, Айсулу, о чем думаешь? — абика брезгливо поглядывала на детей. — Кто их родители? Наркоманы, проститутки? А вдруг больны чем-нибудь? — Мальчики абсолютно здоровы, — твердо ответила мама. — Незамужняя родила — видно, побоялась позора, оставила. Им нужна я, а они — мне. Главное, у меня есть молоко. Правда, малыш? — ее голос сразу смягчился. — Жа-а-аным, — она вытянула губы и поцеловала светленького в носик. В груди Румии кольнуло. Она не помнила, когда мама в последний раз с ней так ласково разговаривала. — Обкакался! — мама засмеялась и показала на второго, пеленка которого стала желтой. — Будем мыть попку. Румия зажала нос. — Мне надо делать уроки, — сказала она и ушла к себе.

Глава 3 Тате 2003, Алматы — А теперь рисуем небо! — Карина, молодая женщина с роскошным густым каре, отчетливо выговаривала каждый слог. Трехлетняя девочка со смешным хвостиком на макушке быстро схватила карандаш и начала рисовать. — Ну давай же! — нетерпеливо сказала мальчику постарше мама, одетая как на работу в офис — в выглаженной блузке и узкой юбке. В таком наряде на полу особо не посидишь, поэтому она все время пыталась найти положение поудобнее. Мальчик взял машинку. Мама резко отняла ее, он нахмурился. — Мансур, видишь, девочка младше тебя, а рисует! Еще одна малышка заплакала. Молодая женщина в розовом спортивном костюме взяла ее на руки и стала показывать что-то через большое витражное окно. Остальные дети сидели на стульчиках за низенькими разноцветными столиками, их родители примостились рядом на резиновых ковриках. Карина подошла к девочке с косичками. — Нет-нет, небо должно быть голубым или синим. Румия заглянула в рисунок. Верх альбомного листа был раскрашен зеленым. Девочка взяла красный карандаш и провела ломаные линии. Карина хотела что-то сказать, но мать девочки опередила ее: — Она так видит. Я не мешаю ей фантазировать. Кисло улыбнувшись, Карина пошла к девочке с хвостиком: — Ах, Зерé, молодец! Какое красивое голубое небо! Дети, смотрите, го-лу-бо-е не-бо! Какое должно быть небо? — Голубое! — раздалось со всех сторон. Когда занятия закончились, Карина попрощалась с детьми, переговорила с каждым из родителей и подозвала Румию. — Завтра малышковую группу берете. Я покажу план занятий. Важно поддерживать хорошие отношения с родителями, они сейчас капризные. Чуть что не так, уходят в другой центр или жалобы пишут. Каждого ребенка надо похвалить перед родителями, даже если он ничего не делал. И комплименты мамам — они это любят. Но держать дисциплину! Центр располагался в отдельном одноэтажном здании с ярко-желтыми стенами, на которых были нарисованы цветы и зверюшки. Метров сто — и вот он дом, где Румия с Тимуром снимали квартиру. — Лучше не найти! — обрадовался Тимур, узнав, что она выходит туда на работу. — И до обеда. Твои учителя позавидовали бы. — Да, — кивнула Румия и улыбнулась, вспомнив, как девочка с хвостиком в конце занятий послала всем воздушные поцелуи. С работой дни побежали быстрее. В центр нужно было идти к десяти, и Румие нравилось не спеша завтракать, проводив Тимура, а не заглатывать впопыхах хлеб с маслом, боясь опоздать к восьми на уроки. Заниматься с детьми тоже было весело. Правда, мама Мансура часто бывала недовольна. Как-то Румия разрешила ему рисовать машинки, пока другие лепили рыбок, но та возмутилась: — Вы считаете, он не способен делать как все? Мансур, ну-ка взял пластилин! Как только Румия возвращалась домой, звонил или писал Тимур: — Отработала? — Да Вечером, как обычно, ужинали и смотрели кино. Раз он увидел противозачаточные таблетки, которые Румие в прошлом году дала Мадина — «на всякий случай». — Зачем ты это пьешь? — он повертел блистер в руке. — Ну, я думаю, поживем пока сами. — Вообще-то такие вопросы решаются вместе, — в его голосе прозвучала обида. — И ты знаешь, что гормоны плохо влияют на организм? — Мадина сказала, это самые лучшие. — Она врач? — Медсестра. Бывшая. — Понятно. Странный, конечно, подарок от тети племяннице. Румия прикусила губу, он заметил. Сел рядом на кровать. — Не обижайся, тебе не идет. Он дотронулся пальцами до уголков ее губ, вытягивая их в улыбку. Раньше ей это нравилось, но сейчас улыбаться не хотелось. Она ощутила, что в комнате слишком душно, и встала открыть форточку. Когда вернулась, Тимур обнял ее: — Я хочу ребенка, мне двадцать девять. Да и тебе чем раньше, тем легче. — Не знаю, я не готова. Пока не готова. Он поцеловал ее в ухо: — Ты еще не повзрослела. Но ничего. Скоро Батима тате приедет, всему тебя научит. Румия подумала, что самое время спросить его о родителях. Услышав вопрос, Тимур погрустнел: — Отца я не помню. Мне от него только фамилия досталась — Диа́с. Мама… Сейчас покажу тебе. Из внутреннего отдела портмоне он достал маленькую фотографию. С нее смотрела женщина лет тридцати с большими глазами и роскошными черными волосами, надеть ей на голову украшение — настоящая принцесса из сказки про Аладдина. — Красивая, — прошептала Румия. — Да, я на нее не похож, — горько усмехнулся Тимур. — Для нее личная жизнь всегда была важнее. А я ей мешал, вот и бросила. Он долго молчал, а Румия перебирала его волосы, боясь спросить что-то лишнее и сделать ему еще больнее. — Когда ее встречу, хочу спросить, стала ли она от этого счастливее, — продолжил Тимур. — Давно ты ее не видел? — Семнадцать лет. Ни разу даже не позвонила. Как уехала к своему арабскому принцу, — он поджал губы. — И почему она такая? Остальные же в ее семье нормальные! Родители умерли, когда она была маленькой, но Жанторе ага, отец Лауры, тогда уже был взрослым. Он выбился в люди и помогал своим: моим тетям и маме. Она была его любимой сестренкой. — Жалко, что все так вышло, — Румия погладила его по руке. — Да, но она сама выбрала такой путь. Иногда я ее ненавижу, — в глазах Тимура блеснули слезы. — Но она все равно моя мать. У меня будет настоящая семья. У нас с тобой. Румия обняла Тимура и почувствовала, как напряжено его тело. Как только Батима тате вошла в квартиру, она заполнила ее всю: запахом пота, смешанного с ароматом дешевых духов, громким голосом, бегающими глазками, мигом оглядевшими Румию и обстановку, одышкой — лифта в их старом доме не было, так что на третий пришлось подниматься по лестнице. Тимур втащил за ней сумку. — Стул! — простонала она. Румия поздоровалась и сбегала за табуреткой. Батима тате тяжело опустила на нее свое тело, белое и рыхлое, как хорошо подошедшая сдоба. — Ох, ну наконец-то увидела келiн! Это вы должны были меня навестить сәлем беруге! [139] А ты, Тимур, заставил меня в такую даль ехать! Бедные мои ноги! — Тате, на работу сразу вызвали, даже отпуска не было, — Тимур помог ей снять обувь. — Поднимите меня, — тате протянула руки, и Тимур с Румией с двух сторон подхватили ее и повели в зал. — Хорошо у вас, чисто, — одобрительно кивнула она, устроившись на диване и оглядев накрытый стол — Румия с утра настрогала салаты и запекла мясо с овощами. — Тимурчик, жаным, подай мне сумочку, там таблетки. Взяв коробочку, она выжидательно посмотрела на Румию. Та не поняла. — Запить, — подсказал Тимур. Румия налила из графина сок и подала стакан. — Она любит, чтобы за ней поухаживали, — тихо смеясь, сказал потом на кухне Тимур. — Но если ты ей понравишься, она за тебя все отдаст, вот увидишь. Ты уж постарайся. Жизнь с приездом тате у Тимура поменялась не сильно. Он так же завтракал, уходил на работу, только вечером теперь смотрелись одни турецкие сериалы, поэтому он закрывался в комнате и читал детективы. Телевизор был включен почти на полную громкость, и Батима тате бойко комментировала все, что происходило на экране. Ругалась на пройдох и разлучниц, вытирала слезы, если ее любимые герои расставались и умирали, заливисто хохотала, когда им удавалось обвести кого-то вокруг пальца. Перед ней на маленьком столике всегда стояла тарелка с едой и горячий чай. Утро Румии перестало быть спокойным и созерцательным. Перед работой нужно было приготовить завтрак тате, и это была не просто каша или яичница. Та любила поесть основательно. Показала, как готовить бризоль [140], печь пирожки, и Румия, у которой никогда не получалось тесто, быстро всему научилась. То ли дело было в мягких руках Батимы тате, то ли в ее голосистых призывах, когда она грозилась упасть в обморок и ее приходилось обмахивать веером, то ли, как сказал Тимур, пришла пора повзрослеть. Батима тате пробовала блюда Румии, театрально нахмурившись. С важным видом прожевывала первый кусок, словно вынося судьбоносный вердикт, и наконец благосклонно кивала: — Конечно, не как у меня, но для первого раза сойдет. К вечеру она посылала за фруктами. — Пока абрикосы дешевые, нужно делать варенье! К концу дня их легче уговорить скинуть цены. Жаль, что ты не умеешь торговаться, а самой мне идти тяжело. На балконе она нашла большой эмалированный таз, и теперь Румия, взмокшая от жары, следила за вареньем. Батима тате сидела в зале перед вентилятором и смотрела кино, изредка заглядывая на кухню и подсказывая: — Еще десять минут покипятишь — выключишь. Как остынет, надо снова включить. И не забывай помешивать! Кстати, мясо в жарком плохо просолено. Да-а, была бы у меня дочь, я бы ее всему научила. Румия злилась, потом ругала себя за это, глядя в невинные глаза Батимы тате и видя, с какой нежностью она относится к Тимуру, снова нервничала, когда та не давала ей ни минутки продыху. Стоило присесть с книжкой, как слышалось: — Кiм… [141] Подогрей чайник, совсем остыл! — Кажется, меня продуло, помассируй шею. — Тимур придет через полчаса, а еще ничего не готово! Иногда Батима тате засыпала перед телевизором, и тогда Румия тихо пробиралась к себе под ее раскатистый храп и просто дышала, глядя в окно. Как-то Румия не выдержала и пожаловалась Тимуру. — Тате уже в возрасте, — сказал он. — Потерпи. Зато ты не одна без меня. — Я бы хотела побыть хоть день в тишине. — Ты не знаешь, как гоняют своих келинок южане! Она к тебе хорошо относится, просто всему учит. — Я сегодня с соседкой разговаривала на улице, а тате зовет и зовет с балкона. Неужели нельзя подождать! — С какой соседкой? — С Жазирой, с первого этажа. — Это которая без мужа с ребенком? — Ну да. — Не нравится мне она, оденется вечно как-то и взгляд такой странный. Лучше общайся с той, у которой трое детей! — Ой, мне с ней неинтересно! — Румия, ты молодая, не разбираешься в людях, — он коснулся губами ее лба. — Посмотришь, какую рубашку мне завтра надеть? Будет важное совещание. 141. Здесь: Как тебя там… 140. Мясной фарш, обжаренный в яйце. 139. Здесь: познакомить.

Глава 4 Клуб 1995, поселок П. под Актобе После инцидента с бритоголовым и Русом весь поселок узнал, что у Сеитовых есть «крыша». Об этом Румие с блеском в глазах сообщила Айка. — Так что Мара тебя больше доставать не будет! — сказала она в столовой, откусывая пирожок с капустой. — Одно твое слово — тот лысый за ним приедет. Румия усмехнулась. — Да уж. Папу в ларьке сменял дядя Берик. Он торговал ловко, скрупулезно записывая каждый тенге, и родители были довольны. Все проблемы с ларьком разом закончились: люди быстро отдавали долги, никто не тарабанил по ночам в окна, и даже полицейские больше не докучали. «Ауди» удалось отремонтировать, папа снова ездил на ней за товаром. Однако домой ни он, ни Румия не спешили. Ее раздражали два орущих младенца, которых мама целыми днями кормила, купала, да и говорила только с ними или о них. Стоило кому-то попасть в ее поле зрения, тут же раздавались приказы: — Принеси пеленку. Помой бутылочки. Разогрей смесь. Подними Дамирчика, да не так, головку придерживай! Если дети спали, все ходили на цыпочках, боясь скрипнуть половицей или кашлянуть ненароком. — Можно мне к вам? — просилась Айка. — Так хочется братишек твоих посмотреть! — Приходи, — хмуро соглашалась Румия: теперь и подруга спрашивала о них. — А это кто у нас такие шладенькие? — Айка умилялась каждому писку. Мама зауважала ее еще больше. Правда, не забывала напомнить: — Руки помой. Айка захлебывалась в восторге, когда ей разрешали кого-нибудь покачать. — Это Дамирчик, да? Ой-е-ей, какие глазки. А Амирчик, смотрите, серьезный, ну вылитый генерал. Мама с Айкой обсуждали, на сколько сантиметров они выросли, когда сменят цвет их какашки и какой лучше давать прикорм. Румия в этих разговорах чувствовала себя лишней. — Айка будет замечательной матерью, — говорила мама. — А ты… Я не знаю, как можно быть такой равнодушной к малюткам, от тебя, доча, не ожидала! Румие было обидно, что мама любит чужих детей больше, чем ее, и совсем не вспоминает умершего братика. Папа тоже не проявлял интереса к двойняшкам. Он беспрекословно выполнял просьбы мамы и даже прикасался к ним губами, когда она просила их поцеловать, но всегда находил дела, чтобы выйти во двор. За май он отремонтировал погреб, вскопал огород и разрыхлил грядки. Как шутила мама, такого рвения в хозяйственных делах раньше за ним не наблюдалось. Абика помогала готовить, стирать, гладить, но младенцев на руки не брала, а если и подходила, то, морща нос, выискивала недостатки: — Тебе не кажется, что этот крупный косой? Нет? А мелкий ужас какой крикливый! — Ну что ты выдумываешь! — раздражалась мама. — Они такие красивые! Смотри, у Дамира волосы светлые, как у Румии в детстве. Амирчик потемнее, на Ермека похож. — С чего бы! — ворчала абика. — Ох, Айсулу, выдумщица. Однажды вечером Камшат апай пришла смотреть сериал: у нее сломался телевизор, а родители недавно купили новый. Двойняшки заснули, и мама довязывала шапочку кому-то из них. Румия сидела с книжкой — это было удобно: когда показывали эпизоды, которые ей не разрешали смотреть, она делала вид, что читает, и ее не прогоняли. Показывали сцену родов. Когда женщина на экране стала кричать, Румия уткнулась глазами в книжку. Камшат апай прокомментировала: — Бедная, как мучается! А ведь ребенок все равно умрет, я в прошлый раз смотрела. У Румии странно защемило внутри, и она взглянула на маму. Лицо той горестно исказилось, губы дрожали. — Ой, извини, — вскинула ладонь к губам Камшат апай. — Я совсем забыла… — Ничего, — спицы в маминых руках замелькали быстрее. Потом громко всхлипнула. — Эй, ты чего, плачешь, что ли? — спросила Камшат апай. Мама вытерла слезы, но они продолжали бежать по ее щекам. — Я думала, ты не переживаешь, — растерялась Камшат апай. — Забылась с двойняшками. — Да, я стараюсь, никому не показываю, — мама снова всхлипнула. — Все думают, я забыла, думают, мне хорошо. А как я забуду своего сына? Никто мне его не заменит! Румия подошла к маме и стала гладить ее по спине. — Ладно, будет, Айсулу! Ну что ты, нельзя так, — Камшат апай потрепала маму по плечу, не отрывая глаз от экрана, где отец ребенка устроил скандал. — Нельзя?! — воскликнула мама. — Ты знаешь, как мне вот тут больно! — она показала на сердце. Камшат апай покачала головой. Румия принесла стакан с водой и протерла влажной ладонью разгоряченное лицо мамы. — Прости, дочка, напугала тебя, — та, не глядя на нее, снова взялась за спицы. — Нервы совсем никуда. Иди посмотри, мальчики не проснулись? После экзаменов наступили летние каникулы. Румия с Айкой продолжали встречаться каждый день. Днем катали двойняшек в колясках, потом оставляли их маме и шли купаться на речку. Вечером Айка ходила на дискотеку — Румию в первый раз отпустили только в конце июня. — До двенадцати! — строго сказала мама, качая на руках Амира. — И осторожно: там пьяные ходят, в школе сегодня выпускной. Может, за тобой папа придет? — Ну мам! Вы хотите меня опозорить? Айка говорит, к двенадцати только все начинается. — Я не понимаю, что за мода ходить по ночам в пятнадцать лет! Меня до восемнадцати не отпускали. — Айсулу, пусть идет, — улыбнулся папа, на руках у него засыпал Дамир. — Ты же не хочешь сделать из нее затворницу. И так весь учебный год не выходила из дома. Экзамены на отлично сдала, что тебе еще надо? — Тебе все равно, уснешь, а я не смогу! — вспылила мама. — И так за ночь встаю по несколько раз. — Не ссорьтесь, я буду вовремя, — буркнула Румия. Поселковый клуб располагался в двухэтажном здании с большими окнами. На втором этаже была библиотека, куда Румия ходила за книжками, когда прочитала все интересные в школьной, и загс с разрисованными стенами — здесь проходили свадебные регистрации. Девчонки любили глазеть на пары и с жаром обсуждать: — Невеста выше жениха, ну и стремно! — Даурен такой классный, блин, ну почему он на ней женится? — Верка Рыжего из армии не дождалась, вот приедет — устроит ей. — Где Айман такого дрыща нашла? — Да из Актобе, говорят, в прокуратуре работает. Айке все женихи и невесты нравились. — Какая Гузель красивая! — восклицала она. — Я тоже такой хочу быть! Видели, как он на нее смотрит? Румию больше интересовали платья. Она отмечала про себя, что слишком пышные рукава идут не всем: фигура кажется крупнее, — а обилие рюшей может превратить платье в старомодное. Приходя домой, она рисовала модели в своем альбоме, исправляла их, зачеркивала и создавала заново. На первом этаже клуба был актовый зал, здесь устраивали концерты и награждения по праздникам. Здесь же на большом белом экране показывали кино — в ее детстве обычные вечерние фильмы стоили двадцать копеек, индийские двухсерийные — сорок, мультики по пять копеек шли днем. Сейчас кино привозили реже, и цены прыгали. Иногда приезжали городские парни с видеомагнитофоном — ставили его на табурете на сцену. Приходилось вглядываться издалека в маленький экран и вслушиваться в гнусавый голос диктора. Зал для дискотек был украшен колоннами и свисающими с потолка шарами, оклеенными осколками зеркал. Музыка громыхала на всю округу. У двери в клуб Айка с Румией задержались, не решаясь войти. — Открывай, — кивнула Айка. — А почему я? Давай ты. — Щас, — Айка посмотрела в сторону. — Вон толпа идет, давай за ними. Румия удивилась: неужели и она стесняется? Они зашли за стайкой девчонок. В коридоре курили парни. — О-о-о! — прокомментировали они и стали рассматривать девушек, ощупывая взглядом каждую фигуру. Румия поежилась и поняла, почему Айка медлила. Юркнув вслед за остальными, она вошла во второй коридор, где тетя Света за столом продавала билеты. Двое парней, недавно вернувшиеся из армии, нависли над ней. — Теть Свет, ну чё вы, дембелей пустите хоть раз бесплатно, — развязно говорил один. Второй ухмыльнулся и сел перед ней на стол. — А ну-ка спрыгнули отседова! — заорала тетя Света. — Ишь! Мне потом из своего кармана за вас докладывать? — Да кто знает, сколько человек было! Ну, теть Свет, в следующий раз обязательно заплатим. — Вы такая красивая! Вам сколько лет, двадцать пять? — второй парень приобнял тетю Свету. — Ах ты, хитрец! — ее голос стал мягче, она засмеялась. — Ну ладно, идите, только сегодня, больше не пущу! Румия молча сунула деньги за вход. — А здороваться тебя мамка не учила? — ехидно спросила тетя Света, протягивая билет. — И как только твой батя к ней ходит? — прокричала Румие в ухо Айка, когда они зашли в шумный дискотечный зал. — Она же змея. Они встали у подоконника, заваленного сумками и ветровками. Когда глаза привыкли к вспышкам света, Румия стала узнавать в кругах танцующих одноклассников, соседей, посетителей ларька. Было много и незнакомых — по субботам на дискотеки приезжали из других поселков. Молодой, симпатичный учитель истории прыгал у колонки среди восторженных старшеклассниц. Два дембеля, обнявшись, кружили с другой стороны, к ним то и дело подходили приятели, здоровались за руку и хлопали по плечам. Дверь распахнулась, и в зал с возгласами ворвалась толпа выпускников. Они захватили центр, улюлюкая и хохоча. У многих наискосок были прикреплены ленты. — Смотри: Азамат! — крикнула Айка. Взгляд Румии уже выцепил его из этого круга. Невысокий, но ладный, он хорошо двигался в такт быстрой музыке. Заметив их, помахал. Айка обрадовалась: — Увидел! Высокая девица с распущенными волосами до пояса и в коротком платье подошла к Азамату и повисла у него на шее. — Вот шалава! — процедила Айка. — Пошли танцевать! Они встали в круг рядом, где веселились их одноклассники. — О, девчонки! — крикнул Ромка. Когда заиграл «Скэтмэн» [142] и все завизжали, кто-то сзади обнял Румию с Айкой и втиснулся между ними. Это был Азамат. — Девчонки, пошли к нам! Он повел их в свой круг и, не отпуская рук, продолжил танцевать. Румие стало жарко. Через несколько песен, когда музыка на время стихла, она глянула на часы — было без пятнадцати двенадцать. — Мне надо домой! — сказала, пытаясь высвободиться. — А что так рано? — спросил Азамат, прижимая ее к себе. От него чувствовался запах вина. — Я обещала. — Хорошо, я тебя провожу. — Вместе пойдем? — Айка умоляюще посмотрела на Румию, та кивнула. Они вышли в коридор. Тети Светы уже не было, можно было свободно зайти на дискотеку. У стены сидела на корточках девушка, которая до этого липла к Азамату, — теперь она что-то пьяно рассказывала парням. — Аза! — закричала она, попыталась встать, но не смогла, потом, опершись на одного из дембелей, все-таки поднялась. — Ты чё меня бросил? Пошатываясь, она подошла к ним. — Нáзик, тебя домой отвести? — Азамат придержал ее, иначе она бы упала. — Хоть куда веди. Я твоя! Вместе вышли на улицу. — Девчонки, я ее отведу, а то она совсем бухая. Пойдемте со мной? — Да, — с готовностью откликнулась Айка. — Я не могу, — ответила Румия. — Меня ждут. — Извини, — с сожалением в голосе сказал Азамат. — Если ее сейчас тут оставить, натворит дел. — Конечно. Пока. — Румия, мне с тобой пойти? — спросила Айка. — Нет, я сама. Они дошли до ворот и направились в разные стороны. Румия шла быстро под шум дискотеки, лай собак, рокот мотоциклов вдали. У дома сбавила шаг. В окно зала пробивался приглушенный свет. Войдя, Румия закрыла входную дверь на засов, в прихожей взглянула на часы — было ровно двенадцать, на цыпочках прошла в родительскую спальню с открытой дверью. Мама и двойняшки спали. Папы не было. Румия выключила свет в прихожей и нырнула в постель. 142. Песня-хит середины 1990-х годов американского музыканта Джона Скэтмэна.

Глава 5 Точка 2003, Алматы Впервые Румия ощутила точку острой резью внизу живота. Она без приглашения вторглась в ее жизнь и сразу заставила считать себя главной. Ныло в затвердевшей груди. Мутило так, словно ее посадили в старый вонючий автобус или раскручивают на быстрой карусели. По утрам из горла выплескивалась зеленоватая желчь, и во рту становилось горько. Однажды мать девочки с хвостиком принесла в детский центр снимок: — Я сфотографировала вас во время занятия и распечатала. Хотите, подарю? На фото Румия увидела взрослую женщину с бледным тонким лицом, необыкновенно красивым. Ее глаза светились, как блестят молодые листья весной. Румие никогда не нравились свои фотографии, но эту она взяла. Тогда и решилась пойти к врачу. Точка явила себя на мониторе УЗИ. — Дата последних месячных? — спросила гинеколог. — Первое августа. — Будете сохранять? — Что? — не поняла Румия. — Или аборт? Вздрогнула, глядя на пальцы, держащие ручку. — Нет! — Хорошо, вот направление на анализы. Пришла эсэмэска от Тимура. — Ты где? — Я занята — Чем? Почему задерживаешься? Тате волнуется Положила телефон в карман. Нет, лучше ответить, а то позвонит. — Я в поликлинике, медосмотр Точка стала диктовать, что можно и чего нельзя. Румия с удивлением слушалась. Присела на свободное место в автобусе, хотя рядом стоял мужчина старше. А когда Батима тате велела перетаскать трехлитровые банки с засолкой с балкона в подвал, Румия впервые сказала: — Не могу. — Как не можешь? Да что сегодня такое с тобой? Заболела? — Нет, просто… Если сказать, что кружится голова, она обо всем догадается. А говорить о беременности пока не хотелось. Румия взяла банку. Точка недовольно заныла в животе и скомандовала остановиться. — Хорошо, — прошептала Румия, вышла в подъезд, оттуда на улицу и присела на лавочке во дворе. Сидела долго. Зайдет — придется тащить новую банку. Не зайдет — объясняться с тате. Надо вечером все сказать Тимуру. Ничего, скоро тате уедет к себе, и тогда в доме снова будет спокойно. — А почему ты не говорила про медосмотр? — спросил Тимур с порога. — Странная она сегодня, — за спиной возникла Батима тате. — Целый час сидела на улице. Тимур вопросительно посмотрел на Румию. Та кивнула в сторону их комнаты. В спальне он снял рубашку, брюки, повесил их в шкаф, переоделся в домашние шорты и футболку. — Ну? — спросил он. — Я ходила к гинекологу. Он вскинул голову. — И она говорит… — Румия помедлила. — Я беременна. Тимур приоткрыл рот. Потом вскочил и обнял ее. — Да что ж ты молчишь! Он засмеялся, поцеловал ее в волосы. Ринулся было в зал, но Румия задержала его. — Давай не будем тате пока говорить. — Почему? Ей стало неловко. — Я прочитала, на раннем сроке все может быть, зачем зря ее волновать. — Хорошо. А когда он или она… — Родится? В мае. Его лицо было счастливым и растерянным. — Как ты себя чувствуешь? — он погладил ее пока еще плоский живот. — Да не очень, голова кружится и тошнило утром. — Ладно, ты поешь и отдыхай. — Да что вы так долго! — воскликнула Батима тате, когда они вышли из спальни. — Плов остыл. Румия, принеси мне в зал, кино начинается. — Тате, она себя плохо чувствует, поест и ляжет, — сказал Тимур. — Что такое? — всполошилась Батима тате. — Дать анальгин? — Все нормально, — попыталась улыбнуться Румия. — Я разогрею плов. Тате пока не заговаривала об отъезде. Кроме сериалов и еды, она любила ходить в гости. В Алматы жили ее двоюродные сестры, и она навещала их, надев на себя все золото, которое у нее было: крупные сережки в форме листиков, три широких кольца, браслет с орнаментом и цепочку с кулоном. Была для таких случаев и расшитая серебристыми пайетками сумочка. Также несколько раз в день она разговаривала то по домашнему, то по мобильному телефону. — Бану́, жаным, ты принимаешь все близко к сердцу! Он такого отношения не понимает! Вот не готовь ему неделю — как миленький будет! Что?! Я разрушу тебе семью?! Ты что, совсем крыша поехала?! Твоя семья от этого будет только крепче! — Макпáл, я считаю, ты неправильно ее воспитываешь! Как она с ним поедет — в гостинице, думаешь, отдельно жить будут? Ой, наивная! Да сейчас эти парни какие бесстыжие, и қыздар [143], конечно, не лучше. Ну да, размечталась, замуж она быстрее выйдет. А если он ее бросит, как случилось с дочкой Балжáн, не слышала, что ли? Пришлось потом отправлять ее за границу, чтобы никто не знал. Срок уже большой был. Вот я и говорю! Правильно! Будешь меня слушать, адам боласың [144]! Однажды Румия пришла пораньше и открыла своим ключом дверь. Тате разговаривала. — Ой, Тимурик же у меня заботливый: тате, все, что хочешь, бери, покупай, на концерты всякие водит, — Румия на этих словах прыснула, так как вместе они никуда не ходили, кроме как на базар. — Да, женился. Келiн, ну как тебе сказать, не как мы. Молчит, что у нее на душе, никто не знает. Ну да, конечно, хорошо, что не наглая, с одной стороны. Да и Тимурик не позволит. Но все равно, орыс та, қазақ та емес [145]. Себе на уме, знаешь. Заметив Румию, Батима тате кашлянула и продолжила: — Мансия́, сен бар ғой [146], в поликлинику обязательно сходи! Сейчас хорошо смотрят, если что, звонда [147], не молчи, у меня кругом знакомые. Ладно, давай, пока. Сосын өзіміз кафеге барайық [148]. Положив трубку, она озабоченно спросила: — А, Румия, пораньше пришла? Слушай, я подумала, тебя к врачу надо сводить, проверить. Это же ненормально, такая молодая, а слабая. Я утром слышала, как тебя рвало. У Фатьмы надо спросить, она знает всех толковых врачей здесь. — Нет, спасибо, у меня все хорошо! Что-то не то съела. — М-м-м, — Батима тате внимательно осмотрела ее и хитро сощурилась. — Врать совсем не умеешь, ага. Беременная? Румия вспыхнула и промолчала. — Бәсе! [149] То-то смотрю, Тимурик вокруг тебя бегает эти дни: Румия, полежи, Румия, отдохни! Это он тоже от меня скрывает? — Батима тате с обиженным видом улеглась на диване и положила на лоб платочек. — Наверное, я вам надоела? Хотите, чтобы уехала? Скажу, чтобы купил билеты. — Нет-нет, что вы, Батима тате! — Ты не должна называть меня тате, а тем более по имени! — Ой, извините! А как мне вас называть? — Мамой. Я Тимурика всегда просила, но он не мог. А если ты начнешь, глядишь, привыкнет. Румия растерялась и не нашлась что ответить. Вечером Батима тате так надавила на жалость, что Тимур купил ей две карточки для пополнения баланса мобильного, притащил арбуз и даже покорно посмотрел с ней сериал про бедную девушку, в которую влюбился миллионер. Об обратных билетах было забыто. На второе УЗИ пошел и Тимур, несмотря на заверения Батимы тате, что там ему делать нечего. — Масқара [150], что за время! Говорят, некоторые мужики даже на роды ходят, это ж вообще ненормально! Но сейчас Тимур вместе с Румией смотрели на экран, где двигалось что-то живое. — Пол не видно? — поинтересовался он, внимательно вглядываясь в мерцающие участки, и Румия насторожилась. — Нет, еще рано, — ответила врач. — А ты кого хочешь? — спросила Румия, когда они вышли. — Да хоть кого, — сказал Тимур. — Главное, чтобы здоровый был. Проводив его на работу, она пошла погулять и позвонила Айке. — Я боюсь, что родится мальчик, — поделилась она сомнениями в ответ на поздравления. — Почему? — Не знаю, когда мама была беременна, абика все время ее пугала, что нашей семье нельзя мальчиков. И вот что случилось. — М-да, жутко. Ой, нет, не пугайся, я не то имела в виду! Не бери в голову. Румия зашла в магазин, купила печенье. Прогулялась по аллее и машинально съела полпачки. Набрала абику. — Мне нужно с тобой серьезно поговорить! — Что случилось? — Почему в нашей семье нельзя рожать мальчиков? — С чего ты взяла? — в абикином голосе послышалось беспокойство. — Я слышала, как ты говорила это маме. — Ты беременна? — Да. Абика ахнула. — Жаным! Не переживай, ерунда это все. У тебя точно все будет нормально! — Правда? Абика помолчала и неуверенно произнесла: — Я буду молиться. Все в руках Аллаха! 150. Срам… 149. Вон оно что! 148. Потом сами пойдем в кафе. 147. …звони. 146. Выражение-паразит, букв. «Ну ты, это…» 145. …ни русская, ни казашка. 144. …будешь человеком. 143. …девочки…

Глава 6 Дочь шайтана 1995, поселок П. под Актобе Уже под утро постучали в окно. Румия вскочила и увидела за стеклом женщину. В предрассветной полутьме еле разглядела Бизаду апай. Запрыгало сердце. Что-то случилось с Айкой? — Кто там? — крикнула мама. — Это Айкина мать, я сейчас. Румия накинула на ночную сорочку ветровку, висевшую в прихожей, открыла дверь веранды. Повеяло ночной свежестью, и в темноте возникло лицо Бизады апай. — Айка не у вас? — Не-ет. Она разве не пришла домой? — Дочь шайтана! Как ушла на дискотеку, так и нет. А ты во сколько ее видела? — Около двенадцати. — С кем она была? — Она… Румия замешкалась, стоит ли говорить об Азамате. Если сказать, Айка точно получит по шее, а промолчать… вдруг это важно и с ней действительно что-то стряслось. Выглянула мама. — Я сейчас, — пока взрослые обсуждали, куда Айка могла пропасть, Румия кинулась к себе в комнату, переоделась в спортивку и снова вышла к Бизаде апай. — Давайте я ее поищу. Она вышла из клуба с девушкой, Назик, я ее раньше не видела. Ну и еще там были люди. — Какие люди? — Не знаю, — Румия подумала, что скажет об Азамате, если Айка не появится. — Только потом сразу домой! — наказала мама. — Я бы пошла, но дети. — А муж ваш спит? Может, он на машине поездит поищет? — спросила Бизада апай. — Нет, он уехал, — ответила мама. Румия с Бизадой апай сходили в клуб — он был закрыт, в школьный парк — тоже никого, в детский садик, где обычно тусовалась молодежь, — всюду было пусто. — Придет — убью, — процедила Бизада апай сквозь зубы. — А вдруг с ней что-то произошло? — укоризненно спросила Румия, лихорадочно соображая, куда могла деться Айка. Задружила с Азаматом? Пошла с ним на речку? Ей была неприятна эта мысль, но страх за подругу был сильнее. Уж лучше с ним, чем если ее убьют или увезут. По телевизору каждый день передавали в новостях, как пропадают девушки. Дорогу осветили лучи фар. Румия обернулась и увидела грузовик. Бизада апай замахала рукой. — Спросим, может, встречали ее. Грузовик остановился. Пока Бизада апай обходила его спереди, чтобы поговорить с водителем, из кузова кто-то спрыгнул. — Айка! — закричала Румия, разглядев подругу, и кинулась обниматься. — Где ты была? — зашептала она. — Тебя мать ищет. — Бли-и-ин, — только успела произнести Айка, как Бизада апай схватила ее за плечо. — Ах ты, дрянь! — закричала она. — Где шлялась? — Мам, прости, я с одноклассниками поехала покататься, а они меня бросили, и я шла по дороге. Дяденька меня довез. Но я сказала: в кабину не сяду! Мам! — Я думала, тебя убили, украли! — Бизада апай всхлипнула. — Мам, ну ты что? — Айка обняла ее. — Со мной все нормально, правда. — Почему Румия дома, а ты лазишь где попало? — Мам, ну прости! — Ладно, — обессиленно проговорила Бизада апай. — Иди домой, Румия, мама волнуется. Светало. Румия шла по дороге, усыпанной мелким щебнем, и думала, что же на самом деле произошло этой ночью. Где Азамат? Как Айка оказалась в грузовике? В том, что она придумала про одноклассников, не было сомнений. Ладно, главное, живая и идет домой. Румия встала около десяти, позавтракала и сразу помчалась к Айке. Та открыла дверь сонная, с припухшими глазами. — Не била? — спросила Румия, понизив голос. — Нет, — махнула рукой Айка. — Сразу легли спать. — Так где ты была? — Ой, долго рассказывать, пошли чаю попьем. На кухне Айка зажгла чайник, нарезала хлеб, достала каймак. — Короче, пошли же мы вчера провожать эту дуру Назик. — Ага. — Оказывается, это Баура двоюродная сестра, из Актобе приехала. Баур был другом Азамата. — Ну и вот. А она пьяная вдрызг, мы ее тащили, падали, я всю одежду замарала. — И? — поторопила ее Румия. — Положили ее на летней кухне. А ее рвать начало. В общем, он с ней остался возиться. Я думаю, все равно мне уже там ловить нечего, она еще: «Азаматик, Азаматик, я тебя люблю!» Наглая такая. Но я не думаю, что у них что-то было, от нее несло за километр, такую даже поцеловать противно, да ведь? — Наверно, — голос у Румии упал, и она стала водить пальцем по цветочному узору клеенки. — Ты же не сказала, что я с ними ушла? — Только про Назик. Думала, говорить про Азамата или нет. — Ты что! — Ну мало ли, мы же за тебя испугались. — Да что со мной сделается? Я же всегда найду выход. — И где ты была? — Иду домой, встретила Ромку с Валькой и Досом. Полазили немного, и тут Кáйра на «семерке», предложил покататься. Поехали на Илéк [151], костер развели, сначала классно было. А потом они напились, Кайра больше всех. Валька с Досом ушли куда-то в лес. Мы с Ромкой сидим как дураки. Я говорю: времени уже много, меня мать убьет. Ну мы и пошли пешком. Потом грузовик нас подвез. — А куда Ромка делся? — Он тоже в кузове был, — Айка рассмеялась. — Дурак, целоваться лез, я его отшила. Говорю: сиди тихо, а то моя мамка из тебя колбасу сделает. — И все? — Румия смотрела на ее смеющееся лицо. — Тебе мало, что ли? — Ну ты кадр, конечно. Моя мама сказала, больше на дискотеку меня не пустит. — А ты-то при чем? — Она же тебе доверяла. А теперь все, — Румия развела руками. — Ладно, моя тоже говорит, будешь дома сидеть. Ничего, отойдут. Айка намазала хлеб каймаком. — Как ты думаешь, эта Назик с Азаматом замутит? — Да вряд ли она ему понравится. — У нее такая фигура! — Айка вздохнула и засунула полкуска хлеба в рот. Дома стоял детский рев. Пытаясь не обращать на него внимания, Румия зашла в свою комнату, закрылась и хотела почитать. — Доча! — позвала мама. — Ну что опять? — пробормотала Румия себе под нос, так, чтобы мать не услышала: если заведется — хоть из дома беги. Заглянула в родительскую спальню. У мамы было измученное лицо, верхние пуговицы халата расстегнуты, под правой грудью расплылось мокрое пятно. — Доча, пожалуйста, посиди с ними, а? Вроде перестали орать. Вот погремушками, если что, потрясешь. Кормить до пяти не надо. Я хоть немного посплю. — Ладно, — Румия нехотя подошла к кроватке и стала ее качать. Мама сунула пеленку на грудь под халат, легла спиной к детям, несколько раз повернула голову убедиться, что все в порядке, и наконец заснула. Темноволосый Амир лежал спокойно, глядя куда-то в потолок. Светленький Дамир сучил ножками: — Кгху, кгху… Румия дала ему палец, он тут же его схватил. Она аккуратно взяла малыша на руки и понюхала головку с мягкими волосиками, подставила щеку под его губки. Он попытался к ней присосаться, было щекотно и смешно. Амир, словно поняв, что его обделили, заплакал. — Тише-тише! — зашептала Румия. Положила Дамира на большую кровать, взяла Амира, сунула ему в рот соску. Только он притих, закряхтел Дамир. — Да когда вы успокоитесь! — прошептала Румия и посмотрела на маму. Та, не открывая глаз, легонько похлопала Дамира по животику, и он вскоре уснул. — Наконец-то, — вздохнула Румия, когда и Амир засопел. Тут громко постучали в дверь. — Запарили, — пробурчала она и встала. Выйдя на крыльцо, она невольно отпрянула назад. Перед ней стоял бритоголовый, с красными, как у белого кролика, глазами. — Отец дома? — спросил он, беспардонно оглядывая ее с головы до ног. — Нет. — Где? — За товаром уехал. — Открой ларек, — сказал бритоголовый, крутя в пальцах зажигалку. — Маму спрошу. Он скривил губы. Румия юркнула в дом. Мама стояла в прихожей, держа на руках Амира. — Что там? — Лысый тот, ларек открыть просит. — Тьфу, черти поганые. На, подержи, — мама всучила Амира Румие, застегнула халат, накинула кофту и вышла. Румия смотрела в окно, как они с бритоголовым прошли к ларьку. Через минут пять он вышел с коробкой и сел в машину. Мама вошла с красным лицом, достала из кухонного шкафчика лекарство, капнула в стакан с водой и залпом выпила. 151. Река в Казахстане и Оренбургской области России.

Глава 7 Сохранение 2003–2004, Алматы Вдохнуть бы всей грудью — никак. Воздух втекает прерывистой струйкой, как по тонкому шлангу, который вот-вот пережмут. В тишину ночи врезается звук машины. Свет фар пробегает по потолку, стенам, выхватывает обои в цветочек, угол шкафа — и исчезает. Шорохи в коридоре, будто там мечется случайно залетевшая птица или летучая мышь. Румия прислушивается. Шелест становится ближе. Горло сжимается, пытаясь выдавить звук. Хочется втянуть голову под одеяло, но тело не слушается. Кто-то рядом. Сверху давит невидимое и сильное. Румию мелко трясет. Она с трудом поднимает глаза. Под потолком — женская фигура в длинном платье и с седыми распущенными волосами. Пульсирует между ключицами, словно вся кровь и жизнь сейчас здесь, в этой ямке под тонкой кожей. Женщина наклоняется ближе. Дышит в лицо. Румию обдает запахом старого погреба. Хочется превратиться в песчинку, пылинку, умереть, исчезнуть, лишь бы не слышать эти тяжкие вздохи. Она видит двух разных себя: изнутри — маленькую, бьющуюся о мягкие красные стены, снаружи — большую и неподвижную. Женщина-призрак шепчет по-татарски, не разобрать слов. Всхлипнув напоследок, растворяется, оставив удушливый смрад. Пальцы Румии, дрожа, захватывают плотную ткань пододеяльника. Замерзшие ноги подтягиваются к животу. — Ма! — шепчет она сухими губами. Слова застревают в горле. Протолкнуть их и закричать. — Мама! — наконец вырывается стон. Шумные короткие выдохи становятся реже. Тело сонно и медленно обмякает. В голове ни одной мысли. В глазах — ночь. Женщина в белом платье являлась с тех пор, как Румие сказали на очередном УЗИ, что родится мальчик. Услышав это, она заплакала, а Тимур расцеловал ее в обе щеки. — Ну что ты плачешь? Это же классно, сын! Вот тате обрадуется! — Да, — кивнула Румия. — Я просто. От радости. Но в ее груди появился страх, липкий, как приставшее к рукам мокрое тесто. Токсикоз, вопреки прогнозам, так и не прекратился. Она осунулась и совсем не набирала вес. Все время не хватало воздуха. Иногда открывала форточку и стояла у окна, жадно вдыхая. — Закрой, простынешь! — ругалась Батима тате. После ужина Румия выходила прогуливаться с Тимуром. При свете фонарей они шли на школьный стадион, где с визгом скатывались с небольшого пригорка на санках дети. Этот шум почему-то ее успокаивал. Тимур крепко держал ее за руку. — Может, хватит тебе работать? — в который раз уговаривал он. — Не понимаю, зачем в этот центр ходить, рисковать в гололед, а если поскользнешься? — Но я не могу целый день сидеть дома! — Декретные все равно не заплатят, ты ведь не в штате. Да и получаешь копейки! — Ты сам говорил, что это неважно! Я буду ходить на работу. Хотя бы еще пару месяцев. Они ходили по кругу, под ногами скрипел снег. Румие хотелось рассказать, что она боится рожать, что ей чудится странная женщина и как достает ее порой Батима тате. Но она молчала. Когда Тимур держал ее за руку, все это казалось неправдой, над которой он может посмеяться: — Ну что ты, глупенькая, выдумала? Ведь у нас все хорошо, а тате тебе помогает! И ведь правда, у них все было нормально. Тимур о ней заботился, не задерживался с работы, отдавал деньги, и она могла купить все, что захочет, а многого ей было не нужно. Они не ссорились, только иногда спорили по поводу работы, но он никогда не повышал на нее голос. Больше всего Румию беспокоило то, что она не радовалась малышу. В поликлинике она видела, как некоторые мамы с любовью гладят живот и несут его с таким достоинством, будто в их чреве весь мир. Ей же казалось, что внутри нее что-то очень хрупкое, и она боялась это разбить. А еще было страшно признаться, что она не знает, любит ли ребенка и сможет ли быть хорошей матерью. Батима тате встречала их, выговаривая недовольным тоном: — Что вы так долго ходите в темноте, я же переживаю! Она и так по часу днем на улице гуляет. Воздуха ей не хватает! Мяса надо больше есть, вот и все, гемоглобин поднимать. На этом сроке уже не может тошнить. В один из дней Румия решила испечь бисквит по рецепту из журнала. Три коржа получились нормально, четвертый подгорел. Она сложила их на столе, намереваясь отрезать почерневшее дно, а остаток бракованного коржа пустить на крошку для украшения верха. Ее отвлек звонок, а когда она вернулась на кухню, то увидела все коржи в мусорном ведре. — Тимурик не ест подгорелое, у него будет болеть желудок, — сказала Батима тате, намазала хлеб маслом и прошествовала к любимому дивану. Румия бросила фартук на стул и пошла в магазин. Она купила сметанник и уселась пить чай сама, не пригласив Батиму тате. Больше половины пирога оставила на столе, уверенная, что та поест, когда зайдет на кухню. К ее удивлению, сметанник остался нетронутым до прихода Тимура, да и за ужином Батима тате отказалась есть. — Ты не заболела? — спросил Тимур. Та сложила губы сморщенным бантиком и промолчала. На следующий день тате продолжила молчаливый бойкот. Не притронулась к предложенному омлету. Сама сварила яйца, принесла несколько пакетиков чая. А когда Румия зашла в соседний магазинчик за хлебом, пожилая продавщица бросила ей на прилавок сдачу и сказала: — Бессовестная! Румия округлила глаза. — Это вы мне? — Как тебе не стыдно так обращаться с тате! А с виду тихоня! Она все рассказала! Что ни еды, ни чаю от тебя не дождешься. Всю жизнь положила на племянника, а теперь чай в пакетиках покупает, масқара ғой! [152] — Вы… Вы не знаете, — Румия даже начала заикаться. — Кет айда [153], не хочу тебя слушать! Дома Батима тате бодро разговаривала по телефону. — Какая молодежь сейчас слабая! И врачи им потакают. Лежи, говорят. А разве родишь нормально, если все время на кровати киснуть? — С Маржáн разговаривала, у них на работе женщины даже в декрет не уходят, — сообщила она Тимуру за ужином. — Одна сразу после планерки родила и через неделю вышла. А какая Арайлы́м молодец! — это она про соседку. — Трое детей, за енешкой [154] ухаживает, пысық [155]. И стиральной машинки нет, все руками! Батима тате посмотрела на Румию. — Что-то у тебя веснушки расплылись. Дать тоналку замазать? Румие не хватило слов, чтобы что-то ответить. Батима тате часто комментировала ее внешность: — У тебя некрасивые зубы, на людях не смейся. — Не ходи насупленная, ребенок капризный родится! Следующим вечером Батима тате пожаловалась Тимуру, что Румия неправильно тратит деньги. — Тате, не переживайте, нам же хватает, — ответил он. — Ну, вам не мешало бы поменять шторы. Я даже в гости никого пригласить не могу, бедновато в квартире. А знаешь, что, пока тебя нет, она ходит в дорогое кафе? — Зачем вы так говорите? Вы же знаете, меня пригласили с работы, начальница день рождения отмечала! — на этот раз Румия не выдержала. Тимур глянул на нее так, что она замолчала. — Она меня предупредила, — сказал он тате. — Ты не понимаешь, она вырастила меня, — объяснил он Румие потом в спальне. — Замуж даже не вышла. Торговала в мороз и жару на рынке. Ты, по сравнению с ней, живешь в раю! Румия накрылась одеялом с головой, и у нее заныл живот. Утром стало болеть сильнее, низ живота сделался твердым, и Румия пошла в поликлинику. Врач после осмотра буднично сказала: — Угроза прерывания беременности. Выпишу направление в дневной стационар. Главное, покой — больше лежать и не нервничать. Палата напомнила ей комнату в общежитии, только кроватей шесть, занавески белые, со штампами, и специфический больничный запах. — Диас! — крикнула медсестра, и Румия вздрогнула — впервые ее позвали по фамилии мужа. После уколов магнезии женщины выходили из процедурной, держась за ягодицы и морщась. Потом дружно лежали под капельницей, знакомясь, рассказывая про мужей, енешек, начальников и гадая, у кого кто родится. — Если со спины не видно живот, то мальчик, — разъяснила Тамила в бархатном домашнем брючном костюме. — Девочки всю красоту забирают: и пигментные пятна от них, и нос расплывается, и живот неаккуратный. — А моей жеңге [156] на УЗИ сказали, родится девочка, а вышел мальчик! — поделилась маленькая Сандугаш. — Вот брат обрадовался, кричал на всю улицу! После процедур женщины достали кто печенье, кто сгущенку и сели пить чай. Румия отказалась: она не подумала взять еду из дома. — Ты не стесняйся, садись! — позвала ее Тамила. — Завтра и ты что-нибудь принесешь. Я, если вовремя не поем, такая злая! — У меня даже чашки с собой нет. — Спроси в столовой. Румия сходила за стаканом и села вместе со всеми. — А правда, что беременным нельзя отказывать? — спросила Сандугаш. — Правда, — кивнула Тамила, намазывая сгущенку на хлеб. — Я своему хоть ночью скажу: хочу клубнику, — он найдет. — Да ну? — уставилась на нее Сандугаш. — А что? У меня был такой токсикоз, что вообще не могла мясо готовить. Один раз слышу, как у соседей пахнет жареной картошкой. У меня аж засосало в желудке. Мужу говорю: иди попроси. Он: ты что, неудобно. Я говорю, ты хочешь, чтобы я тут умерла с голоду? Пошел. Там апашка, правда, хорошая, позвала нас, угостила, еще и курт с собой дала. — Надо же! — зачарованно смотрела на нее Сандугаш. — Если бы я своему так, он бы мне по башке надавал! — Когда сама себя не уважаешь, кто тебя будет уважать? — важно изрекла Тамила. — А один раз мы в два ночи ходили в круглосуточный ресторан: я захотела рыбу. — Гонишь? — вылетело у Сандугаш. Тамила пригвоздила ее натренированным взглядом. Звякнуло сообщение от Тимура. Румия прочитала: — Как ты? Что делают? — Прохожу лечение Вроде лучше Между капельницами она достала из сумки блокнот, карандаши и нарисовала силуэт беременной в просторном платье в японском стиле — с косой застежкой над грудью, вместо пуговиц — темно-красные бантики, рукав в три четверти. В таком платье играют на сямисэне [157] и гуляют в цветочных садах. После второй капельницы поменяла халат на удобные штаны с широкой резинкой. В коридоре глянула в зеркало, увидела в нем уставшую женщину с хвостиком жидких волос — они теперь выпадали так, что вся подушка была усеяна ими, а стричься тате не разрешала: сказала, плохая примета. Переобулась в черные неказистые сапожки со сплошной нескользкой подошвой. На крыльце подышала свежим морозным воздухом и пошла к воротам. Купила в магазинчике лукум и сушки — для больницы назавтра. Дома пожарила мясо, молча отнесла часть Батиме тате — та на этот раз не отказалась — и прилегла. Зазвонил домашний телефон. Румия не взяла: на него обычно звонили Батиме тате. Один аппарат стоял в спальне, другой в зале, по ним можно было разговаривать одновременно. Телефон коротко дзынькнул — Батима тате сняла трубку у себя. — Это тебе! — крикнула она. Теперь трубку в спальне взяла Румия. — Доченька, — услышала она родной голос. — Да, пап, привет. — Слушай, можешь мне переслать тысячи две? Его язык заплетался. — Ты снова выпил? — Ну не читай мне нотации. Абика тоже ругалась. Что я вам, маленький? — в голосе папы появилось раздражение. — Я сам знаю, как мне жить! И вообще, мне плохо без Айсулу! — он шмыгнул носом. — Пап, перестань. Денег у меня нету. И сил это слушать — тоже. — Что, дурак у тебя папка, да? Ты ведь таким меня считаешь! Думаешь, вот алкаш, а у меня душа болит… Румия положила трубку и пошла в ванную, захотелось ополоснуть лицо. В зале Батима тате ела пирожное на блюдечке, отставив мизинчик в сторону. — Да-а, у тебя отец алкоголик, оказывается, — сказала она, одарив Румию презрительным взглядом. — Вы подслушивали? — Тимур хоть знает, из какой семьи тебя взял? Это ж дурная наследственность. Не дай Бог, на ребенке скажется. Батима тате откусила пирожное, и Румие захотелось размазать его по ее большим, обвислым, как у бульдога, щекам. — Еще неизвестно, кто твоя мать! И что за ребенок родится! — Не трогайте мою маму! — крикнула Румия и с шумом захлопнула дверь спальни. Там она легла на кровать и, тяжело дыша, погладила живот. — Тихо, малыш, тихо, она просто говорит ерунду. Внизу больно дернуло. Готовить ужин она не вышла. Около семи в дверь просунулась голова Батимы тате. — Румия, будешь пирожное? — Нет. — Слушай, ну погорячились, с кем не бывает! Ты тоже могла бы промолчать, конечно, но разве сейчас как раньше воспитание? Ладно, я не обижаюсь. Я картошку на гарнир приготовила. Тимур придет, давай не будем ему ничего говорить, зачем расстраивать? Румия отвернулась. За ужином Батима тате весело рассказывала истории молодости. Тимур пристально посмотрел на Румию: — Что не так? — Все нормально. — Погляди на меня! — Зачем? — Я же вижу! — Я… М-м-м… Ну… У нее пересохло горло. — Что ты к ней пристал? — Батима тате подложила ему мяса. — У беременных так, гормоны. То есть настроение, то нет. Пусть отдыхает. А мы с тобой кино посмотрим. — Мы поссорились, — тихо сказала Румия. Батима тате затараторила: — Да разве это ссора? Она что-то не так поняла, я тоже. Мы уже помирились. — Меня тошнит, извините, — Румия встала и пошла в ванную. Утром она услышала приглушенные голоса и тихо вышла из спальни. — Значит, так, да? Ты меня выгоняешь? Говорили мне люди, зачем его берешь. А я думала: нет, я воспитаю его самым лучшим, — всхлипывала Батима тате. — И сейчас не верю, что ты меня променял на эту. — Это моя жена, мать моего ребенка, — сказал Тимур. — Я тебя никогда не брошу, всегда помогу, но у нее и так угроза, вдруг что случится. — Да, я поняла, навязываться не буду. Живите как хотите, но увидишь: она хитрая, тихо-тихо, а тебя под себя подогнет. Румия стала одеваться в больницу. Весь день ей было не по себе. Она не могла смеяться шуткам соседок по палате. Тимур, до этого посылавший по несколько сообщений в день, сегодня молчал. После больницы Румия долго не шла домой. Прогулялась по магазинам. Дома, переодевшись, сразу начала готовить ужин. Тате смотрела телевизор, а когда Румия поставила перед ней чашку чая и халву, демонстративно отвернулась. За ужином сидели молча. Румия с трудом проглотила пару ложек винегрета, и ее замутило. Батима тате тоже не стала есть ее борщ, разогрела в микроволновке макароны с поджаркой и предложила их Тимуру. Тот отказался. Доев борщ, ушел в спальню. — Ты не хочешь со мной разговаривать? — спросила Румия, войдя за ним. — Слушай, я с работы устал. — Я просто спрашиваю, — она присела на кровать рядом. — Знаешь, мне надоело приходить домой и видеть твое вечно унылое лицо, — он говорил совершенно спокойно, но от каждого слова ей хотелось закрыть уши. — Из-за тебя я поссорился с тате, и она уезжает. Тебе этого мало? Румие стало трудно дышать. Она открыла форточку и вдохнула морозный воздух. Батима тате уезжала утром. Тимур спустился с ее чемоданом ждать такси. Она окинула квартиру таким грустным взглядом, что Румие опять стало стыдно. Она подала ей пальто и выдавила: — Доброго пути! Извините, если что не так. Я вам беляши положила в дорогу. Батима тате внимательно на нее посмотрела. — Ладно, давай расстанемся нормально, не будем думать друг про друга плохо, это большой грех. Пусть ребеночек родится здоровым. С днем рождения! — Вы помните? — удивилась Румия. — А Тимур забыл. — Он мужчина. Ладно, я ему скажу. Тате великодушно подставила щеку для поцелуя. Придя с работы вечером, Тимур долго раздевался и шуршал пакетом. Румия улыбнулась — наверное, приготовил подарок. Он поел манты, яблочную шарлотку, которая сегодня особенно удалась, и засел смотреть боевик. Пакет так и остался лежать в прихожей. Румия заглянула в него и увидела ботинки мужа после ремонта. — С днем рождения, — тихо сказала она себе. В эту ночь Румия долго лежала с открытыми глазами. Тимур лег к ней спиной и быстро заснул. Она увидела себя со стороны: маленькую, никому не нужную в этом большом равнодушном городе, бледную точку на яркой картине, выброшенную на берег ракушку, которая ждет, что кто-то снова закинет ее в море. В коридоре послышались шаги. Запершило в горле. Шаги стали ближе. Румия хотела закрыть лицо руками, но они будто оцепенели. Под потолком, в густом и липком воздухе, возникла женщина в длинном белом платье. Стиснуло грудь. Призрак тяжело выдыхал в ее лицо знакомый запах старого погреба. Румия сделала судорожный вдох. — Тим!.. — прошептала неслышно. Дышать стало легче. — Тимур! — вырвалось наконец. — Ну что тебе? — голос мужа разрезал тягучий воздух. Призрак улетучился. Через боль Румия глубоко вдохнула, и лицо залило слезами. 153. Уходи давай… 152. …что за позор! 155. …шустрая. 154. …свекровью… (разг.) 156. Жена старшего брата. 157. Японский трехструнный музыкальный инструмент.

Глава 8 Игла 1995, поселок П. под Актобе К сентябрю в десятом классе осталось тринадцать человек. Половина одноклассников решила учиться в колледжах или пойти работать, среди них был и Мара. Класс затих, успокоился — то ли из-за его отсутствия, то ли потому, что все повзрослели и стали серьезнее. Лишь Жамиля по-прежнему вредничала, а Галина Мухтаровна с первого дня учебного года пугала двойками: — Испорчу вам аттестаты, если не будете слушаться! Летом Румия так и не ходила больше на дискотеку. Айку мать отпускала, и она пересказывала новости. Азамат теперь ходил на танцы с Назик, танцевал с ней медляк, на глазах у всех обнимал. Ну и ладно, думала Румия. Зато теперь можно ничего не скрывать от лучшей подруги и спокойно читать, рисовать или учить уроки, а не мучиться от странного чувства, которое и любовью-то не назовешь. Азамат провалил вступительные в институт, и осенью его должны были забрать в армию. — Нужно до проводов отвадить от него эту Назик! — решительно говорила Айка. — Тогда я буду с ним переписываться. Она сто пудов не дождется. — А если ты за два года в кого-нибудь влюбишься? — улыбнулась Румия, вспоминая, как та недавно восхищалась мышцами Ромки, когда он в майке подтягивался на физкультуре. На осенних каникулах старшеклассников отправили в актюбинский театр на гоголевского «Вия». Айка видела его в кино и рассказывала, как во время сеанса на словах «Поднимите мне веки!» Мара положил Ромке руку на плечо сзади, и тот испуганно заорал на весь зал. — А ты не боялась? — спросила Румия. — Чуть-чуть вначале. Но после Ромки мы так ржали, что весь страх прошел. В город обычно ездили на рейсовом автобусе, выходили у колхозного рынка и прогуливались по рядам. Улыбчивые, голосистые узбеки зазывали на сухофрукты, корейцы торговали острыми салатами, остальные — молочкой, сладостями, дешевой одеждой и хозтоварами. Выпечка, торты, пирожные — на базаре можно было купить все, но у школьников обычно денег было мало, поэтому обходились пирожками и стаканом газировки. Румия могла позволить себе больше, но брала то же, что и остальные. На этот раз их повезли на школьном автобусе. Старшеклассники хохотали, пели во весь голос и доводили до белого каления Галину Мухтаровну, которая то и дело вскакивала со своего места и кричала: — Что за балаган! Только в театре не позорьте меня, ради Бога! Потом ее крик слышался в театральном гардеробе: — Десятый класс, ну-ка, вместе держимся, не разбредаемся! И, наконец, в зрительном зале: — Все здесь? Жумагулов, не дергай Авдееву за юбку! Только когда на нее шикнула пожилая дама с высокой прической, Галина Мухтаровна села и замолчала, периодически поглядывая на учеников и еле сдерживаясь, чтобы не вдолбить в каждую непутевую голову, как себя вести. Школьники и сами притихли, когда погас свет и на сцену вышла Панночка с белой, словно вымазанной мелом кожей и венком из красных искусственных роз. Айка, дернув Румию за руку, шепнула: — Красивая. — Ага. Хома им тоже понравился — высокий, со звучным голосом и желтым нелепым париком. А вот Вий впечатления на Румию не произвел. Она ожидала, что будет страшно, а было смешно, особенно когда Айка закрыла глаза и схватилась за нее, без конца спрашивая: — Он ушел? Как только объявили антракт, застучали сиденья кресел: школьники ринулись в буфет. По пути их застал зов, знакомый мальчишкам всех времен и народов: «Наших бьют!» — и они умчались в туалет. С последним звонком взъерошенная Галина Мухтаровна загнала их в зал. Всюду слышались возбужденные голоса и смешки. Когда спектакль закончился, она чуть ли не силком вывела самых задиристых на улицу и загнала в автобус. Дождалась, пока все зайдут, устроилась на переднее сиденье и шумно выдохнула, вытирая раскрасневшееся лицо. Мальчишки оживленно переговаривались: — Я ему на! А он мне подножку, гад. Но я ему как врезал под дых! — А видел, как я его бросанул? Если бы дали время, мы бы их замочили, дрыщей городских! Айка вертела головой, Румие хотелось спать: накануне двойняшки полночи плакали. Румия любила воскресенье, потому что в этот день приходила абика и они вместе готовили что-нибудь вкусненькое. Сегодня решили испечь бэлиш с утятиной. Уток накануне купили у Камшат апай — та все лето пасла их возле маленького озерца, больше похожего на лужу. Абика, несмотря на то что на улице было еще тепло, пришла в стеганом теплом бешпете и черных ичигах [158], на голову повязала цветной платок. Она ловко разделала утку, маленьким острым ножом мелко нарезала мясо. Румия набрала в миску воды и стала чистить картошку, аккуратно срезая кожицу и тщательно выковыривая «глазки»: абика строго отчитывала, если хоть один пропустишь. Абика принялась за лук, когда вошла мама. — Лука поменьше клади, — поморщилась она, утирая выступившие слезы. — Сочнее будет, — отрезала абика и взглянула на маму. — Не ночевал? Мама сделала вид, что не слышала, и начала сосредоточенно мыть бутылку из-под молока. Заглянула внутрь, понюхала и перевернула сушиться. — Тұр былай [159], — оттеснила ее абика и ополоснула нож, когда мама подвинулась. — Зря ты этих детей привезла. Мама шумно выдохнула и хотела что-то сказать, но абика перебила ее: — Да, я понимаю, ты была в горе — и эти дети помогли оправиться. У тебя молоко течет, ты можешь их полюбить. А мужик не может! — Откуда тебе известно? — вскипела мама. — Сколько мужчин берут женщин с детьми и любят их! И из детдома берут! Почему же Ермек не может? — Потому что он хотел своего, — абика покачала головой. — А нам не даны сыновья, прости нас Аллах! — она на секунду глянула вверх и продолжила крошить лук. В тот же момент Румия порезала палец. Отложив нож, она подошла к крану, смыла кровь и грязь от картофельной кожуры и долго держала палец под струей холодной воды. Из спальни раздался детский плач, мама ушла. Водя куском сливочного масла по заржавевшей терке, абика проворчала: — Айсулу совсем хозяйство забросила — немудрено, что мужик убежит. Румия поморщилась. — Болит? Бинтом завяжи, — абика глянула на нее и начала просеивать муку. Румия приподняла палец и села, разглядывая абикины коричневые руки, трясущие сито, острый нос, который постоянно подергивался, будто пытаясь определить, чем пахнет, нахмуренные пучки бровей. Абика замесила тугое тесто, желтое от домашних яиц, раскатала круг, положила начинку: кусочки мяса, нарезанную тонкими ломтиками картошку, лук кольцами. Накрыла вторым кругом, проделала сверху дырку и залила в нее несколько ложек воды. Запах запекающегося бэлиша манил в кухню и поднимал настроение. Абика смотрела бразильский сериал, и ее нельзя было отвлекать; мама, раздевая малышей, что-то напевала. Румия с замотанным бинтом пальцем принесла со двора высохшие ползунки и распашонки. Близнецы были сыты и в благостном расположении духа. Дамир улыбался, причмокивал губками. Румия взяла его на руки и поцеловала в теплый лоб. — Как таких бросить? — мама вытерла с подбородка Амира слюну. — Вырастут и будут за тобой бегать. Румия рассмеялась. — Интересно, они будут такие же разные? — Наверное. Ну, пора делать массаж. Подогрей масло. Румия налила подсолнечное масло в железный ковш и поставила на тихий огонь. Осторожно потрогала масло локтем, как учила мама, и, убедившись, что оно теплое, выключила. Налила на блюдечко, отнесла в спальню. Мама окунула в масло ладони, растерла и провела по животику Амира. Тот замер и закряхтел. Она разгладила ему кожу, помассировала спинку, крепкие ножки и розовые пяточки. — А можно Дамира я? — спросила Румия. Мама с улыбкой кивнула, и она стала повторять ее движения. Дамир обиженно выпятил нижнюю губу, готовясь заплакать, но, услышав мамин голос, нашел ее глазами и дальше лежал смирно. На кухне зазвенел будильник. — Бэлиш готов, — сказала мама, вытирая руки о полотенце. — Иди выключай. Я их уложу и приду. Когда двойняшки заснули, а пышущий жаром бэлиш был разрезан и разложен на плоские тарелочки, явилась тетя Даша. Отдышавшись, она села на предложенный абикой стул, хотя на ее приветствие никто не ответил. — Какими судьбами? — ядовито спросила мама. Тетя Даша посмотрела на свои ноги в серых следках, помедлила и сказала: — Я прощения пришла просить. Абика подвинула тете Даше чашку и кусок пирога и подала глазами знак маме. Та хмыкнула и отпила чаю, пытаясь состряпать равнодушное лицо, но у нее не получилось: глаза покраснели, блеснули слезы. — Ладно, дело прошлое, ларек как новый теперь, — примирительно сказала абика. — Я не только из-за ларька, — тетя Даша не взяла бэлиш, но хлебнула чаю. — Мы еще порчу на вас наводили. Мама закашлялась. Абика зыркнула на тетю Дашу, та вся съежилась, точно ее сейчас стукнут по голове. — Это все Камшат, — затараторила она. — Это она. Я не знаю, как поддалась. Она мне наговорила всякого, что Берика вы эксплуатируете, что денег наворовали, а как еще столько товару купить… Мама покачала головой. — Мы ходили к баб Нине, она иголку заговорила, а Камшат воткнула, — продолжала тетя Даша. — Ах, гадюка! — возмутилась абика. — Куда воткнула-то? — Щас! — тетя Даша с готовностью вскочила и побежала в зал, все кинулись за ней. Она пошарила по нижнему краю штор и вытащила иглу. — Вот! Надо ее закопать или сжечь. Мама брезгливо на нее посмотрела, а абика показала тете Даше на дверь: — Сама и сжигай, мы не дотронемся! Тетя Даша боязливо посмотрела на маму и, неся иглу, как Кащееву смерть, пошла к выходу. — Вы меня прощаете? — спросила она, повернувшись у порога. — Бог простит, — ответила мама. — Все это ерунда, — сказала она, когда чаепитие продолжилось. — А авария? А Ермек? — спросила абика. — Он и раньше гулял, — пожала плечами мама. — А авария — мы ругались, вот он и не успел вовремя повернуть. — Все равно молитвы надо почитать и выбросить шторы. — Ты что? Знаешь, я их за сколько заказывала? Ну ладно, если хочешь, постираем. С молитвами, — она усмехнулась. — Ну от Дашки-то я ожидала, а Камшат что неймется? — А я говорила… — начала снова абика, но мама прервала ее жестом. — Болды, хватит! — Я видела, как Камшат апай наливала папе водку, — сказала Румия, и мама удивленно повернулась, словно только заметив ее. — Вот падлюка! Больше в долг ей не дам. Ну, теперь наши несчастья закончатся? — с напускной веселостью спросила мама абику. Та что-то прошептала. Папа вернулся к вечеру. Ему самому пришлось греметь крышками кастрюль и искать ужин. Если бы абика была дома, она бы такого безобразия не потерпела. — Можно подумать, он тебе сын, а не я дочь! — говорила мама абике, когда та заступалась за папу. — Он мужчина, — был обычный абикин ответ. Однажды, когда Румия была маленькой и к ним приехали родственники, мальчик, ее ровесник, стал отбирать у нее самокат. Румия хотела его пнуть, но услышала грозный окрик абики: — Нельзя бить мальчиков, ноги будут болеть! — Но он первый начал! — захлюпала Румия носом. Она всегда вспоминала этот случай с обидой. Сама абика, между прочим, оттаскала того мальчика за уши, когда он разбил банку с вареньем. — Мне можно, я старая, и ноги все равно болят, — сказала она. Румия вошла на кухню, когда папа доедал бэлиш. Нашел-таки, хотя мама спрятала его в холодильник со словами: пусть поищет! Он потянулся к Румие, молча поцеловал и продолжил есть. — Почему ты всегда уходишь? — спросила она. — Взрослая какая стала, — улыбнулся папа. — Школу скоро закончишь, — он потянулся рукой к ее голове. Она увернулась. — Бритоголовый опять приезжал. — Что хотел? — папа насторожился. — Не знаю, мама ему что-то в коробке вынесла. — Ладно, поговорю с Сигаем, ничего не бойся. Ночью родители ругались на кухне — приглушенно, чтобы не разбудить малышей. Когда мама возвращалась в спальню, она все же повысила голос: — Давно бы ушла от тебя, надо было еще тогда! Как привязанная, только стыд держит! А так бы и без тебя обошлась. Папа хлопнул дверью. 159. Отойди. 158. Мягкие кожаные или дерматиновые сапожки (тат.).