Глава 9 Свои 1997, Оренбург Таню увезли около шести утра. В ту ночь Румия долго не могла заснуть, а когда задремала, раздался стон. Она подошла к Тане. Та приподняла руку и безвольно уронила ее, прохрипев: — Скорую. Накинув халат, Румия побежала на первый этаж, перепрыгивая ступеньки. На втором больно подвернула ступню в шлепанце, хромая доскакала до вахты. Тетя Зина спросонья не сразу поняла, в чем дело. Выяснив, что случилось, она набрала «03», назвала адрес и открыла большую железную дверь за решеткой, велев ждать медиков, чтобы проводить их до комнаты. Врач приехал молодой, пожилая медсестра рядом с ним несла чемоданчик и с одышкой поднималась по лестнице. Они измерили Тане давление, сделали укол и сказали, что нужно в больницу. Наташа покидала в сумку Танины вещи. Тащить ее на носилках с девятого этажа было некому. Врач подставил одно плечо, медсестра — другое, и Таня пошла сама. — Румия, в черном блокноте телефон мамы, скажи ей, — она еле ворочала языком. — Хорошо! Румия не решилась ее обнять, а после отъезда скорой долго думала. Что она скажет ее маме? Вдруг Таня умрет? Она спустилась и попросила вахтершу позвонить Таниной маме. — Она знает, я сразу после скорой ей сообщила, — сказала тетя Зина. — Уже, наверно, выехала. Поднявшись к себе, Румия вскипятила чай, наковыряла ножом топленое масло из толстой пластиковой бутылки, намазала на купленный вчера хлеб. «Раму» и еду девчонок решила больше не трогать. На остановку пошли раздельно. После обеда, когда все вернулись с занятий, пришла мама Тани. Невысокая, щупленькая, она все время кивала, точно соглашаясь со всем, что ей говорят. — А Танюшина тумбочка? — Вот. — Да-да, спасибо! Можно я возьму ее вещи? — Конечно. А Таня когда вернется? — Пока не знаем, нужно ее в Москву на обследование. Возьмет академ. А Танюшин цветок? Она просила забрать домой. — Вот он, — Румия показала на горшок с крошечным кактусом, рядом с которым стоял бутылек с лекарствами. — Тут ее таблетки. — Ой, спасибо! Танина мама сложила все в прямоугольную зеленую сумку. — Вам помочь донести? — Нет-нет, она не тяжелая. — Передавайте Тане привет. — Да, конечно. — Интересно, кого на ее место заселят? — сказала Алена, когда Танина мама, беспрестанно извиняясь за беспокойство, ушла. — Хоть бы никого. — Было бы классно! — ответила Наташа. Румия стала рисовать кактусы. С колючками и цветами. Много колючек и один цветок. Цветок маленький, колючки большие. Цветок большой, колючки крохотные. В животе заурчало. Она подошла к окну. — Деньги не трогай, — сказала Алена. — Ты свои десять тысяч давно съела. Мы на днях на новый месяц будем складываться. — Я не буду с вами есть, — сказала Румия. — Как хочешь. Румия взяла из своей сумочки рубли и пошла в магазин. Купила ряженку и батон. На ужин Наташа, как назло, пожарила картошку. Запах манил, Румия сглатывала слюну. Больше всего ее беспокоило, что все услышат урчание в ее животе. Хотела включить музыку — но магнитофон был Аленин. Пыталась читать — буквы слипались. Спустилась на первый этаж, проверила почту. На каждой площадке ее дразнил новый запах: рыбы, жареных баклажанов, котлет. Она вернулась в комнату, вошла на кухню, где Алена с Наташей уплетали картошку, отрезала кусок от своего батона и понесла его в комнату. — Ну, тараканов еще разведи! — возмутилась Алена. Румия мысленно показала ей язык, запила батон ряженкой, почистила зубы и легла спать. С включенным светом это получалось плохо. Стала, как дома, когда не было сна, мысленно перебирать имена по алфавиту. Обычно она засыпала, не доходя до буквы «Б», ведь у казахов чуть ли не каждое второе имя на «А», если оно не начинается на «Гуль». Абай — осторожный. Аврора — видела в отрывном календаре абики, имя богини утренней зари. Адам — слышала в польском фильме, интересно: по-казахски это ведь человек. Айгуль — лунный цветок, в поселке их пять, нет, шесть, и все веселушки. Айбопе — лунный ребенок, девочка, с которой абика запрещала дружить: ее мама была гулящей. Хотя при чем тут она? Айдар — одноклассник, говорит, что его имя переводится как «достойный», а папа рассказывал, что его мать до семи лет носила айдарчик — хохолок на выбритой голове. Айнур — еще один лунный лучик, казахи так любят луну! Айсулу — лунная красавица — мама. Айя — «чудесная», лучшая подруга Айка. У Румии сильнее засосало под ложечкой, она перевернулась на живот и через мгновение задремала. В те дни она много спала, пила ряженку или варенец, ела дарницкий хлеб — его хватало надольше, иногда булочки. Попросить деньги у Мадины Румия стыдилась, хотя стипендию задерживали. Водянистым супом или гороховым пюре в универской столовой мог наесться разве что ребенок, а от тамошних беляшей «из вчерашних котят», как шутил Вовка-матершинник, подташнивало. Остаток замороженной конины так и лежал в морозилке, варить ее снова она не решилась. Когда в среду столовую закрыли на проверку, они с одногруппницами Ирой и Ботой зашли в студенческое кафе «Секундочка». На самом деле, студенты туда забредали нечасто: поглазеть на выпечку, изредка купить самую дешевую булочку с маком, ничуть не свежее столовских, и уж совсем раскошелиться на кусок торта в день стипендии или когда приедешь из дома с родительскими деньгами. Кафе было небольшим, на несколько столиков. Приятного запаха, как в магазинах выпечки, здесь не ощущалось: его перебил сладкий аромат духов продавщицы Элечки, похожей на рано состарившуюся Снегурочку — с ярко-голубыми тенями на морщинистых веках, волосами цвета яичного желтка, которые были пришпилены сбоку невидимками и накрыты накрахмаленным колпаком, и невероятно тонкой талией, подчеркнутой поясом. Постояв у разрезанных бисквитов и пирожного «картошка» с серым оттенком, девчонки обшарили карманы и сумки и наскребли денег ровно на два коржика. Элечка любезничала с преподавателем геофака Арсением Борисычем, похожим на сурового полярника из кино: бородатого, с красным носом, прищуром непонятного цвета глаз, в грубой куртке, сросшейся с рюкзаком защитной окраски, и огромных ботинках. Не хватало только заиндевелых ресниц, ружья за плечом и лайки с санями. Арсений Борисыч мужественно жевал пирожок с ливером, запивал его компотом и отвечал глубокомысленными кивками на безудержный треп Элечки, прерывавшийся только вздохами и покачиваниями ее пышной груди. Не отрывая взгляда от собеседника, Элечка взяла у студенток горсть монет, не пересчитывая бросила их в ящик и протянула на салфетке шесть больших, посыпанных сахаром коржиков с волнистыми краями. Пока Румия переглядывалась с оторопевшей Ирой, маленькая шустрая Бота схватила выпечку и быстро вышла. Румия последовала за ней медленно, как пленный из фильма «Судьба человека», что ждал от фашиста выстрела в спину. Когда Элечка громко рассмеялась шутке Арсения Борисыча, Румия вздрогнула и оглянулась. На них никто не смотрел, и на улице каждая взяла по два коржика. Румие казалось, сейчас выбегут милиционеры с криками «Воры!», поэтому она прибавила шаг и запихнула полкоржика в рот. Сухой непрожеванный кусок едва протолкнулся в горло, обдирая его. Бота, хохоча, давилась рядом. Ира жевала медленно, испуганно вытаращив глаза. Доев коржики, девчонки стряхнули с курток крошки и, не глядя друг на друга, вошли в универ. На выходные Алена с Наташей уехали домой. Когда за ними закрылась дверь, Румия выждала и включила магнитофон на всю громкость. Она любила тишину, но в эти дни от нее устала. Странно: Таня требовала, чтобы никто не шумел, но при ней гомон не утихал. А стоило Тане исчезнуть, тишина поселилась в комнате, заняв ее место. Можно было навестить Мадину, но за окном разгулялся ветер, а у Румии немного болело горло. Налив чаю в большую Танину кружку, забытую ее мамой, она выключила музыку, бьющую по мозгам, надела теплую кофту и села читать. Раздался стук в дверь. Открывать не хотелось. Постучали сильнее. Румия встала, сунула ноги в шлепанцы, подошла к двери. У нее осталась поселковая привычка распахивать дверь не глядя, за которую Алена постоянно ее попрекала. Но на этот раз она спросила: — Кто там? — Руми, это я! — послышался знакомый голос. Когда дверь открылась, в проеме появилась Айка. Ее Айка! Она кинулась обниматься, а Румия застыла, как памятник Чкалову в универе. — Что, не рада? — Айка обиженно надула губы. — Нет, я просто глазам не верю! Откуда ты, как? Теперь Румия сжала подругу в объятьях, потрогала пухлые щеки. — Это правда ты? Я так соскучилась! — Я, я, — засмеялась Айка. — Вот, смотри, гостинцев тебе привезла. Абика нагрузила, можно подумать, ты тут с голоду умираешь! — Почувствовала, наверно. Сумку внесли на кухню, и на столе, как на скатерти-самобранке, стала появляться еда: пироги с черемухой, эчпочмаки с мясом, масло, творог, малиновое варенье, курт. — Айка, как ты все дотащила? — Парень один помог! А ты похудела! — Я? Не заметила. — А я поправилась, — Айка оттянула свитер на животе. — Как там мама про нас говорила: вас бы смешать… — …и разделить поровну! — обе рассмеялись. Заварили чай, сели за стол. Уплетая пирог, Румия рассказывала про учебу, преподавателей, коржики из «Секундочки». Даже горло болеть перестало. Когда дошла до истории с кониной, Айка возмутилась: — Офигели! Остаться построить их, что ли? — Ладно, сама справлюсь. Главное, что у меня есть еда. Айка, какая же ты молодец, что приехала. Давай еще по куску! — Базар жоқ! [82] Айка отрезала черемуховый пирог, запачкала пальцы и нож начинкой, облизнула, и Румия засмеялась над ее черным языком. Откусила пирог сама и прикрыла глаза: — М-м-м, вкуснятина! Как там абика? — Скучает. Я, как приезжаю на выходные, захожу. Недавно помыла ей полы. — Спасибо! А папа? — Да ничего, видела пару раз, шутит, как обычно, совсем не смешно. Говорит, на тете твоей женюсь. Я: ага, она вам быстро мозги вправит! Ну это я про себя, конечно, вслух говорить не стала. Румия прикусила язык и поморщилась. — На какой тете? — Да городская наша, Сара апа. Он не знает ее характер! Типа вашей Мадины. — Ладно. Как там на дискотеке? Айка поправила брюки на животе. — Уф, я, кажется, переела! Все разъехались. В клубе одни салаги! Без тебя скучно. А ты здесь куда ходишь? — У меня универ и общага, и так целый день. — Ну ты даешь! После того как была съедена гора еды, запитая чаем с вареньем, Айка вышла на балкон, достала сигарету. — Ого, — Румия чуть отодвинулась. — Всегда хотела курить, — сказала Айка, мечтательно выпуская колечки дыма. — Но тебе не советую! — Хм, деловая! А почему сама начала? — Покуришь, и так классно становится, на все пофиг. Айка стряхнула пепел. — Я тебя не узнаю! — Да ладно, — засмеялась она, и Румия успокоилась. Ямочки и задорный взгляд напомнили прежнюю Айку. — Пошли прогуляемся! — Айка поискала, куда бросить бычок, выглянула с балкона и кинула вниз. Она деловито покрутилась у зеркала, взяла лак Алены. — Ой, только чужие вещи не трогай. А то столько воплей будет. — Понял, не дурак, — Айка вытащила из кармана ярко-красную помаду, накрасила губы и, выпятив их, послала воздушный поцелуй своему отражению. — Я готова к покорению космоса! Они прошлись по асфальтовым дорожкам вокруг общежития, купили жвачки в ларьке. Когда проходили мимо скамейки, где сидели темноволосые девушки, Айка помахала им, как старым знакомым: — Сәлем! В общаге живете? — Да, а вы? Мы вас что-то раньше не видели, — сказала девушка с фигурой борчихи. — Я только приехала из Актобе. А Румия здесь живет. Я Айка. — Бибигуль, можно Бибка, — протянула та руку. — Зарина, — представилась эффектная девушка с длинными волосами, и Румия вспомнила, как парни заигрывали с ней на вахте. — Василя́, — сказала светленькая. Через полчаса Румия с Айкой шли к новым знакомым в гости на шестой этаж левого крыла общежития. Здесь жили студенты филфака — русского и татаро-башкирского отделений. Комнаты были устроены по-другому: секциями с кухней на этаж. — О, тут повеселее! — обрадовалась Айка. — Вот это общага, понимаю! В кухне одна девушка мыла посуду, вторая мешала что-то в сковороде, третья снимала пенку с супа. — Чё готовим? — спросила Айка. — Пойдем, — шепнула Румия и дернула ее за рукав. — Да ладно, чего стесняться? За следующие полчаса Айка уговорила всех накрыть общий стол на кухне. Каждый принес что мог: Бибигуль — печенье, Зарина — орскую тушенку, невысокая Оля из комнаты напротив — медовые соты (сказала, что ее родители держат пасеку), а Румия сбегала за абикиными пирожками. На шум пришли и парни. Кудрявый Шер поделился маленькой баночкой с черной икрой, на самом деле темно-зеленой («Мне из Атырау дядя передал»). Санька, крепкий блондин в закатанных штанах, — сушеной рыбой с пивом. На большое общее блюдо выложили дымящуюся картошку и тушеное мясо. В маленькую треснувшую тарелку нарезали соленые огурцы. Включили магнитофон. Румие после обеда есть не хотелось, а Айка пробовала все. — Праздник живота! — сказал Санька с набитым ртом. Зарина намазала икру на тонкий кусочек хлеба и подмигнула кудрявому: — Шер, познакомишь с дядей? Затем, откусив немного, поморщилась: — Не понимаю, и что в этой икре такого? Да наша жареная, из налима, и то лучше. Поев, переместились на кухню, врубили магнитофон. — Аиша, Аиша! [83] — чувственно надрывался певец. — Аиша, Аиша! — кричали все. Айка выплясывала посреди кухни. В этот вечер она участвовала во всем: придумывала игры, гадала на картах, рассказывала страшные истории. Под конец вытянула бумажку с заданием, которое сама же и придумала, и крикнула в окно под всеобщий хохот: — Я хочу сырого мяса! На прощанье все обнимались с ней как с лучшей подругой, звали в гости, записывали адрес, если вдруг окажутся в Актобе. — Румию мою не оставляйте, — наказала она, и все закивали. Айку пошли провожать до первого этажа. Здесь опять целовались, прощались и обещали помогать. Перед сном она покурила, намазалась кремом и легла на кровать Тани. — Руми, а тебе кто-нибудь нравится здесь из пацанов? — спросила она в темноте. — Да я как-то не смотрела на них, — Румия представила кудрявого Шера и плечистого Саньку и ничего не почувствовала. — Ну ты даешь! А меня знаешь кто провожал с дискотеки? Жорик! — Это который к Баталовым приезжал с города? — Ага! Румия вспомнила парня, который однажды звал их кататься на мотоцикле. — Он дерзкий такой. Как его реально зовут? — Жарас. Наши его боятся. Пытались рыпнуться — он таких ребят привез! — Ты там поосторожнее с ним! — Он с девушками вежливый. Не то что поселковские дураки. Румия вдохнула побольше воздуха и спросила, стараясь сделать голос равнодушным: — Азамат пишет? — Редко. Про тебя все время спрашивает. Да я уж совсем о нем забыла. Наболтавшись, они пожелали друг другу спокойной ночи. Глаза у Румии стали слипаться, и тут послышался шорох. Кто-то скребся со стороны окна. Она привстала. Тихо подошла к шторе. Звук прекратился. Она пошла назад и услышала шорохи снова. — Айка, — шепотом позвала Румия. Подруга не отвечала. — Айк, — пришлось трясти ее за плечо. — Просыпайся! — Чё-о? — раздался сонный голос. — Там кто-то шуршит. — Да фиг с ним! — Ну пожалуйста, я боюсь! Румия включила свет, и только тогда Айка встала. Сначала стало тихо, но через полминуты под окном зашевелился кусок обоев. Айка схватила тапку и с размаху ударила по нему. Из-под обоев упала мышь. Румия вскрикнула. Мышь была маленькой и красивой, с черными глазками. Айка подняла ее бездыханное тело за хвостик и понесла в мусорку. — Фу, — поморщилась Румия. — Бумажкой бы взяла. Вдруг она больная? — Зараза к заразе не пристает. Айка вытерла пальцы о сорочку, завалилась в кровать, и через пару минут раздался храп. Поворочавшись, Румия пошла в кухню читать. Утром Айка уехала на вокзал. Румия смотрела в окно на голые деревья и думала об абике, которая тоже сидит одна, и о папе, над чьими шутками никто не смеется. Полежав с полчаса, встала, умылась и пошла в левое крыло. Айка сказала, там свои. Значит, Румия тоже должна стать для них своей. 83. Песня-хит 1990-х в исполнении алжирского певца Халеда. 82. Базара нет!
Глава 10 День рождения 1990, поселок П. под Актобе Мама опаливает ощипанного гуся над газовой конфоркой. — М-м-м, пахнет-то как, а? Прикрывает глаза и улыбается. — Чесноком нашпигуем, пусть стоит до обеда! Румия принюхивается и морщится. — Мам, а яблоки в него когда? — Это потом, перед духовкой. Доча, насыпь соли, у меня руки испачканы. Вот, и здесь, хорошо! Мама втирает соль в пупырчатую гусиную кожу. Выщипывает полупрозрачные пеньки с дырками внутри — корешки перьев. — Мам, а торт будет? — Абика сказала, у себя дома пирогов напечет с сухофруктами. Я ей перекрутила на мясорубке. Торт не успею, и так столько дел! Ладно, доча? Румия кивает. У абики вкусные пироги. — Мам, а можно я их украшу? Все-таки день рождения. — Конечно! Я помою посуду. Мама наливает в миску горячую воду из чайника. — Какой у нас стол сегодня будет, а? И холодец, и фрукты, даже березовый сок! Румия вытирает кухонным полотенцем мытые ложки, складывает в ящик стола. Интересно, что ей подарят? Может, мама нашла платье как у балерины? Румия видела такие по телевизору. Или сережки. Она же теперь большая. В сенцах стучит дверь, входит папа, красный с мороза, с заиндевевшими бровями. — Ермек, соленья из погреба достанешь? — спрашивает мама. — Сразу не могла сказать?! — он снимает толстые рукавицы. — Не пойду уже. У мамы портится лицо. Когда папа без настроения, из нее тоже уходит радость, как будто ее вытягивают в ведьмин мешок из абикиной сказки. — Ладно, доча, одевайся, сами слазим. Румия не любит спускаться в погреб. Там темно и пахнет гнилой картошкой. Заплесневевшая лестница скользкая, пошатывается. — Мам, я останусь наверху? — Ладно. Мама разгребает солому, откидывает тяжелую крышку погреба, спускается. Румия смотрит вниз, в темноту. Вспыхивает огонек свечи, слышится легкий звон, лестница трясется, и в квадратной дыре появляется ведро с погнутой ручкой, протянутое мамой. Внутри — трехлитровая банка с помидорами. Румия вытаскивает ее, ставит на земляной пол летней кухни. Ведро отдает маме. И так несколько раз. Домой несут каждая по две банки. Мама — большие, с солеными помидорами и огурцами, Румия — поменьше, с баклажанной икрой и перцем в томатном соусе. На кухне абика раскладывает пироги. Она живет в своем доме одна. Сколько мама ни звала ее жить вместе, не хочет: сама, мол, буду себе хозяйкой. — Из-за девчонкиного дня рождения развели суету, — бурчит она. — Свадьба прям. Бешбармак бы сделали, и хватит! — Абика, а давай я украшу пирог мармеладками? Румия прижимается к ней сзади и греет о теплые бока руки. Абика маленькая, чуть выше нее, сухая. — Ладно. Когда абика добреет, ее голос становится низким, как у коровы, когда та облизывает теленка. — Айсулу, — это она снова вредным тоном маме, — куда такие пыльные банки занесли, не могла в сенцах вытереть! Мама говорит, абика не злая. Просто много пережила. К вечеру Румия надела синее платье с шелковой лентой на поясе и теперь ерзает на стуле, пока мама заплетает ей косички, натягивая каждую прядь и выговаривая: — Какие непослушные волосы, а? Не вертись! Снова будешь ходить растрепанная, как сиротка, за которой никто не смотрит! Вот мне в детстве так туго заплетали, что я могла неделю ходить. Румия морщится. Кажется, ее глаза сейчас очутятся на лбу. Интересно, Салтанат тоже будет так крепко заплетать косы своей дочке? Мама принаряжается в костюм, давным-давно привезенный из Казани. Он красивый, но старомодный. Румия точно не знает это, но чувствует. Абика переодеваться не стала. Сказала, что поздравит внучку и уйдет. Она не любит, когда пьют спиртное. Гостей пришло немного. Дядя Берик и тетя Даша, которые живут через пару домов, — мама называет их крестными Румии. Абика всегда ругается на это слово: «Русские мы, что ли?» Папа смеется: «Даш, может, будешь кіндік шеше [84]?» Приехала тетя Мадина с прической волнами, как у феи, в ярко-голубом платье с брошью-тюльпаном. Мама удивляется, как она шьет такие красивые вещи, но, когда тетя предложила скроить модное платье и ей, отказалась: куда мне такое, в школу надо надевать строгое; ты городская, вот и носи. Откуда она это взяла? Их учительница музыки выглядит как певица — и ничего. Румия обожает смотреть привезенный тетей Мадиной немецкий журнал Burda с фотографиями женщин в красивой одежде и перерисовывать понравившиеся модели в альбом. За столом отец, раскрасневшийся от домашнего вина, много говорил: — Десять лет, первый юбилей! Вон какая вымахала, красавица! Помню, везли Айсулу с этим кульком на машине, попали в буран, застряли, сидели, пока трактор дорогу не расчистил. — Я так боялась ее застудить! — вставила мама. — Февраль, как сейчас, морозный был. — Да хватит кудахтать! Она здоровьем в нашу породу. Не то что ты, от каждого сквозняка кашляешь. Румия посмотрела в темное окно, за которым завывал ветер, увидела голую яблоньку, которая хлестала себя ветвями на холоде, и почувствовала, как горят щеки. Печку, наверное, перетопили. Взрослые заговорили о Горбачеве [85]. — Ни шагу без своей Раисы сделать не может, — возмущался дядя Берик, опрокидывая рюмку. — Да, — вторила тетя Даша. — Везде она с ним, прям любовь-морковь. Мне кажется, они притворяются. — Господи, — усмехнулась тетя Мадина. — Я лично ей восхищаюсь, яркая женщина. — Мне нравится, что они всегда вместе, — подхватила мама, хотя обычно у них с тетей Мадиной мнения расходятся. — Он ее по-настоящему любит! — Глупые женщины, — папа подлил всем вина. — Все это политика, вам не понять! — А вот как ты думаешь, — спросил его дядя Берик, — Советский Союз развалится? — Все идет к тому. — И как мы станем жить? — Конечно, лучше. У нас в Казахстане в земле вся таблица Менделеева, а населения мало! Как в Америке будем: на крутых машинах ездить, небоскребы построим. — Не уверен, — почесал подбородок дядя Берик. Румие стало скучно, и она начала думать, как незаметно выскользнуть. Когда она была маленькой, то однажды сказала гостям: — Я хочу спать, идите домой! Мама охала, папа смеялся, гости ушли. Абика потом ругалась: разве так можно? Сейчас Румия взрослая и так не скажет. После горячего женщины стали убирать со стола и носить все на кухню. Румие велели вытереть клеенку. — А ты знаешь, что такое фетишизм? — упирался дядя Берик мутными глазами в папу. — Ту-у, опять началось, набрался где-то умных слов, сам-то хоть знаешь? — Я-то знаю, а вот ты скажи, что такое фе-ци-шизм? Ты же у нас умный, экономист чертов! Румия собрала косточки от гуся, крошки вокруг графина с рюмками и понесла на кухню. Тетя Даша вычищала тарелки, бросая остатки еды в помойное ведро. Мама почему-то была заплаканной. Тетя Мадина стояла у окна и разглядывала свои белые длинные пальцы, унизанные кольцами. — Ну гуляет, подумаешь! — сказала тетя Даша маме. — Не уходит же! — Так даже не скрывает! А мне какой позор! В школе шепчутся. Мама всхлипнула и порывисто промокнула глаза кухонным полотенцем. — М-да, — покачала головой тетя Мадина. — Какого черта ты его терпишь? Я вот совсем не жалею, что своего выгнала. Живу теперь как хочу! — Да ты и при нем делала что хотела. Мама начала мыть посуду. Тарелки в раковине лязгали, словно вот-вот разобьются. — Что не жилось! Зарабатывал, одевал, не гулял — мечта, а не мужик! Поймешь когда-нибудь! — Даже не собираюсь. Тетя Мадина улыбнулась и подмигнула Румие: — Иди сюда, моя красавица. Мама резко оглянулась. Тетя Мадина потрепала Румию по щеке. — Не слушай эти глупости. Ты сегодня именинница, давай о тебе поговорим. Понравился мой подарок? У Румии вспыхнуло в груди, когда представила, что покажет подружкам изящную серебряную цепочку с сердечком. Но, перехватив недовольный взгляд мамы, сдержанно кивнула: — Понравился. — Мам! Мама смотрит на Румию как сквозь прозрачное стеклышко на что-то далекое. — Ма-ма! Ты совсем не слушаешь. — А? Слушаю же! И что там дальше? — О чем я говорила? — Доча, не трепи мне мозги! И так сил нет. Спи давай, поздно. Мама уходит к себе, Румия смотрит в окно. Абика сегодня ночует с ними. Она закрывает шторы плотно — говорит, нельзя, чтобы луна видела спящего человека: покой заберет. А когда она вышла, Румия приоткрыла занавеску и посмотрела на звездочку, которая всегда первой загоралась в ее окне. Зачем ей покой? Главное, не забыть зашторить обратно, а то утром абика будет ворчать. Из родительской спальни слышится сдавленное рыдание. Снова мама плачет. Папа так и не вернулся домой. А ведь на дне рождения, после того как мама помыла посуду и успокоилась, было так весело! Румия с тетей Мадиной танцевали под «Розовый вечер» [86], папа хлопал. Когда сели за чай, пришла тетя Света с ярко накрашенными губами, принесла торт с масляными розочками — Румию всегда от них тошнит. Тетя Света работает в клубе [87]. Вообще-то ее настоящее имя Салиха, но все зовут ее Светой. Абика ее не любит и говорит, что она шалашовка. Румия один раз спросила: она жила в шалаше? Мама строго на нее посмотрела и велела делать уроки. На дне рождения тетя Света села рядом с папой, и он показал маме пустой бокал — вино закончилось. Мама принесла из кладовки домашний «коньяк» — самогонку, подкрашенную чайной заваркой. Папа чокнулся: — Давай, Светик. И хотел поцеловать ее в щеку. Она замахала руками: — Ну, Ермек! Щас меня Айсулу прибьет! Папа удивленно оглянулся на маму. Та нахмурилась. — Доча, спать! Детское время кончилось. Румия прошмыгнула к себе. Потом были ругань, крики, громкое хлопанье дверью. Утром она подслушала, как абика бурчала на маму: — Глупая! Разве можно так с мужиком? Э-э-эх, бестолковая. А я тебе говорила, Салиху не подпускай. Зачем позвала? — Хотела, чтобы она увидела, какая у нас семья, дочка. Неужели ей не стыдно? — Дурочка ты! Такая и с голым задом на улицу выйдет, не постесняется! Когда абика вышла, мама опять заплакала. Тетя Мадина обняла ее и погладила по голове, как маленькую девочку. — Да брось убиваться! Было бы ради кого. Ты себя не на помойке нашла. Да с твоей головой давно в городе бы должность какую имела. Из-за этого дурака мучаешься. Мама отвернулась: — Хватит. Румие стало не по себе. Зачем тетя Мадина с абикой говорят плохие слова? Мама не глупая! Она все знает. И папа не дурак — попробовал бы кто обыграть его в шахматы. Румия вспомнила, как мама поставила ее в угол впервые в жизни как раз в гостях у тети Мадины. Румия сидела тогда в саду на даче и хотела есть. А тетя Мадина вышла с большим куском хлеба, намазанным смородиновым вареньем, и ей даже не предложила. Тогда Румия и сказала: — Жадюга! Ну ладно, она еще обозвала ее жирной мордой. Это точно зря. Тетя Мадина не толстая, просто у нее круглое лицо. Мама вскочила и давай ругать Румию. Поставила в угол. А тетя Мадина засмеялась: — Вот характер! Точно не твой. Я, честно, не подумала ей тоже намазать. Мама отмахнулась: — Обойдется! Папа с дядей Володей, тогда он был мужем тети Мадины, в тот день уехали на рыбалку. Румия стояла в углу и думала: «Вот папа бы так никогда!» Мама долго не выдержала и отпустила ее, несколько раз спросив, точно ли она поняла, что так нельзя разговаривать со взрослыми. А позже опять поругала ни за что. — Мам, я хочу быть кудрявой, как Жанеля, — всего-то сказала Румия. — Она кудрявая, потому что у нее папа такой, — сказала мама. — Вот бы у нас был кудрявый папа! — Ты что, хочешь другого папу? Нельзя так говорить! Румия не хотела другого папу. Ее папа добрый. Он никогда не ставил ее в угол и не называл сироткой. Папа с дядей Володей рыбу тогда не привезли — сказали, что не клевало. Мама нахмурилась. И зачем ей рыба? Она же приготовила целый казан плова! Зато папа привез кукурузные палочки. Они лопались во рту, папа прижимал руку Румии к своей колючей щеке и смеялся. А Румия думала: папа не только добрый, но и самый красивый, хоть и не кудрявый. А дядя Володя наполовину лысый. Однажды он на речке заплыл на островок с зарослями ивы, а там чайки сделали гнезда. Птицы закричали, он поплыл назад. Чайки клевали его в голову, и все потом долго над ним смеялись. Румие было его жалко: больно, наверное, когда тебя клюют в лысину. Эх, где же папа? Румия обхватила свою Гюлярэн, которая лежала рядом. Когда папа придет, Румия возьмет их с мамой за руки и скажет: — Обнимитесь, помиритесь! А они засмеются и поцелуют друг друга. Надо только сто раз зажать кулачки так, чтобы ногти впивались в кожу. Тогда все получится и папа вернется. 85. Первый и последний президент СССР. 84. Букв. «пуповинная мама», женщина, которая раньше перерезала пуповину у ребенка. Сейчас так называют тех, кто проводит первые ритуалы для младенца на сороковой день: купает, отрезает первые ноготки и волосы. 87. Здесь: сельский Дом культуры. 86. Песня-хит конца 1980-х — начала 1990-х в исполнении Юрия Шатунова, Андрея Разина и группы «Ласковый май».
Глава 11 Казахская дискотека 1997, Оренбург Чтобы попасть к новым знакомым, нужно было спуститься с девятого этажа, пройти по холлу через вахту и подняться на десять лестничных пролетов в левом крыле. Лифт так и не заработал, несмотря на заверения комендантши. Румия считала ступеньки и размышляла, как объяснить свой визит. Подумают еще: странная, зачем пришла? Около вахты она притормозила, заглянула в ящик для писем, взяла газету. Если что, можно попросить у девчонок книжку — они же филфаковские, точно много читают. С кухни шестого этажа, где вчера толпился народ, доносился запах пирожков, как по выходным дома. Румия помедлила, не решаясь войти, но ее заметила Бибка. — О, ты вовремя! Василя как раз делает кыстыбый! — А что это? — Не знаешь? Разве ты не татарка? — У меня прабабушка татарка. И абика наполовину. — Да неважно! В общем, вкуснота офигенная! Бибка сняла кастрюлю с плиты, придерживая ручки тряпкой. Слила часть жидкости в раковину и стала скалкой давить картошку прямо в отваре. Василя раскатывала небольшие лепешки, нашлепывала сверху пюре, складывала пополам и отправляла полумесяцы на сухую раскаленную сковороду. После обжаривания смазывала каждый кыстыбый топленым маслом. Бибка нетерпеливо пританцовывала рядом. Василя делала все сноровисто и спокойно. Когда тесто закончилось, Бибка причмокнула и понесла полную тарелку в комнату. — Хорошо, пацаны куда-то свалили, а то все сожрали б! Румия вспомнила про книгу. — Есть что-нибудь почитать? Я возьму и пойду. — Ты что! Ща будем чай пить! А вечером мы на казахский дискач собираемся. Пойдешь с нами? — Где это? — В Доме культуры, около вокзала. — Мне химию надо учить. — Да брось ты! Там классно! И знаешь сколько пацанов! Румия подумала, что Мадине бы это понравилось, но отправляться без Айки было страшновато. — Во сколько? — В восемь начало. Успеем, вахтерша до одиннадцати пускает. — Ладно, не терзай девочку, она еще маленькая, — сказала Зарина. — Ой, не понтуйся, сеструха! — Бибка макнула кыстыбый в смородиновое варенье и отправила в рот. — Боишься, что женихов меньше достанется? — Ха, гонишь! — Зарина тряхнула волосами. — Ну ты колхозница, кто такое с вареньем ест! — Сама ты колхозница, — Бибка надула щеки, как маленькая девочка. — Прям принцесса Диана! Она снова зачерпнула варенье, на этот раз ложкой. — А видели, в 425-ю мальчика новенького подселили? — судя по всему, Бибка была отходчивой. — Симпотный такой! — Ой, ну у тебя и вкус! — поморщилась Зарина. — Какой-то додик! [88] — Он на Джеки Чана похож, между прочим. — Ага, позовет на свидание — и будете по крышам машин бегать. Все рассмеялись. Попив чай, вместе убрали со стола, перемыли посуду. Потом так же дружно начали краситься, передавая друг другу помаду, тушь, тени и карандаш для подводки. Румия хотела уйти под предлогом, что нечего надеть, но для нее нашли тунику с узкими джинсами, которые стали малы Зарине, дали косметику и побрызгали лаком челку. Василя навела себе кудри и стала неожиданно яркой в красной водолазке и с крупными клипсами. Зарина намочила и расчесала волосы, чтобы они стали еще прямее. Бибка надела блестящую кофту, балахонистую юбку и нацепила заколку в виде локонов из волос. Зарина критически оглядела их с Ольгой, одевшейся, как на занятия, в блузку и серый сарафан, но промолчала. Сама она нарядилась в короткое черное платье, колготки в сеточку и кожаную косуху. Пока Румия сбегала к себе за курткой, все ждали ее на вахте. Вся эта пестрая компания заскочила в автобус, по-выходному полупустой, ловя подозрительные взгляды старушек. На остановке «Караван-Сарай», рядом с которой виднелся вытянутый купол мечети, вошли двое парней. — Казахи! — Бибка повернулась с переднего кресла. — Тихо ты, не позорься, — процедила Зарина, не меняя заносчивого выражения лица. Один, высокий, смотрел в окно. Второй — ниже ростом, крепкий — кинул на них взгляд, задержавшись на Зарине, выпрямился и что-то сказал первому. Тот не отреагировал. Вскоре девчонки вышли вслед за парнями и направились в Дом культуры. Невысокий пару раз обернулся. Бибка дернула Румию за руку. Ольга неуверенно спросила: — А точно туда не казахам можно? — Ну канеш, ты чё! — ответила Бибка. — Я в тот раз видела, разные ходят. Да там обычная дискотека, просто с казахами. Издалека гремели «Тучи» «Иванушек International». — Что за отстой! — скривила губы Зарина. Тут пошли звуки E-rotic, и она начала пританцовывать. Вошли в мерцающий зал, где двигались и застывали выхваченные светом фигуры. В зале было холодно, поэтому куртки снимать не стали. — А, пофиг, пошли! — Бибка втиснулась в ближайший круг между теми двумя из автобуса. С десяток парней стояли у стенки и над чем-то смеялись. Девушек было намного больше. Бибка легко попадала в ритм, напоминая уточку из диснеевского мультика фигурой и движениями. Остальные присоединились, сложив сумки в центр круга, где танцевала девушка в мини-юбке. Народ поддерживал ее улюлюканьем. Бибка встала напротив и повторяла за ней. Та прибавила темп. Переключили на «Макарену». Бибка схватила девушку сзади за талию и стала вертеть бедрами, как в ламбаде. Танцуя, они обошли сумки, точно охотники добычу. Румия двигалась, деревянно переставляя ноги, ей никак не удавалось поймать ритм. Но даже так было жарко. Зарина скинула на сумки кожанку, подняла правую руку и стала подпрыгивать. Послышался свист и одобрительные возгласы парней. Бибка отошла в сторону. Вторая девушка тоже куда-то исчезла. В центр выдвинулись две высокие, и Румия подумала, что они вытолкнут Зарину. Но девушки обошли ее и снова встали в круг, поменявшись местами. Включили медляк. — У-у-у, — недовольно заревела толпа. Девчонки вернулись к стенке. По дороге Зарину подхватил высокий парень. Румия прислонилась к Бибке, которая пыталась в этой темноте кого-то рассмотреть и комментировала в ухо: — Заринка наша прям приклеилась к этому шкету! Тот, что в автобусе ехал, или другой? А вон смотри — странная парочка: он в пупок ей дышит. А эти придурки так и стоят. Слушай, а чё мы тоже как лохи, пошли, ну их! Стали танцевать вчетвером. Сначала Румия стеснялась парней, но потом забыла о них, закрыла глаза и наконец слилась с музыкой. Через час они, оглушенные и распаренные, вышли на улицу. Бибка с Ольгой курили, Румия с Василей дышали дымом. Музыка выключилась, и из ДК повалили люди. Показалась Зарина с высоким парнем в обнимку: — Я попозже сама приеду, — сказала она развязным голосом. — Э, Зарина, стоп! — Бибка схватила ее за руку. — Ты его не знаешь, опасян! — Слушай, не парься, все будет нормально, — Зарина пошатывалась, и от нее несло спиртным. — И когда успела нахрюкаться? — Бибка потянула ее к остановке. — Я за тебя отвечаю, сестра. Зарина выругалась. — Ты чё меня пасешь? Тебя кто просил? — Отец! — Какой нафиг отец. Тебе он отец, а мне — отчим! Я его терпеть не могу! — Тихо, тихо! — вмешалась Василя. — Едем в общагу, там разберемся. Высокий с другом стояли в сторонке. Зарина пыталась вырваться, но девчонки схватили ее и потащили дальше. В автобусе она заревела, размазывая тушь по щекам: — Девки, ну чё вы меня обломали! Я ему даже адрес не дала. Вы завидуете мне, просто завидуете. Особенно ты, жирная, страшная Бибка. На тебя никто не посмотрит. И на вас, вы все зачуханки! От остановки до общежития Зарина шла смирно. На входе пыталась запеть, ее обступили, кто-то зажал ей рот, и удалось благополучно пройти мимо строгой вахтерши. Румия поднялась к себе, провела веником по обоям, откуда вчера вывалилась мышь, дернула снова дверь, проверив замок, и уснула с включенным светом. Алена с Наташей не приехали даже наутро, и это было здорово — хоть полдня не видеть их кислых лиц. За окном хлестал дождь. Не хотелось в такую тьму и слякоть тащиться в универ, но первой стояла химия, а Лариса Павловна заставляла отрабатывать пропуск по каждой лекции, поэтому Румия надела толстые лосины, свитер под куртку, взяла зонт и отправилась на остановку. — Привет! — замахала Бибка, когда она перешла дорогу. Остальная компания стояла рядом, под козырьком. — Я вчера даже не сказала тебе «пока», возилась с этой, — Бибка кивнула в сторону хмурой Зарины. Василя и Ольга хихикнули. — А знаешь, что она потом выкинула? Смешки стали громче. — Девчонки, ну хва-атит! — обиженно протянула Зарина, закрывая лицо шарфом. — Ладно, — сказала Бибка. — Это не она, это водка. — Я не пила водку! Пиво только. — И с пива так улетела? Он тебе подлил. — Опять ты наговариваешь! — Да, я наговариваю, завидую, и ваще я страшная и жирная. — Бибушка, ну я же просила прощения! — Ладно, но полы драишь сегодня сама! Я вчера за тобой весь туалет мыла! Зарина вздохнула. — В пятницу пойдем на татарскую дискотеку, — сказала Василя, и все засмеялись так, что прохожие стали оглядываться. 88. Здесь: заморыш (cленг).
Глава 12 Лужа 1990, поселок П. под Актобе — Мам, а обязательно выходить замуж? — Руми, ну что за вопросы! Конечно. У всех должна быть семья. — Зачем? — Чтобы дети были. Муж… Обеспечивал, защищал, помогал. — А папа тебе помогает? — Маленькая ты еще, не понимаешь. Папа занят, работает много. — Почему тогда он от нас уходил? — Но вернулся же! — Мам, а ты счастливая? — Если бы я сидела в библиотеке и читала с утра до ночи, тогда была бы. Да шучу! Конечно, счастливая. Вон у тети Мадины ни семьи, ничего. Одинокая. Мама оборвала нитку. Отмотала новую. Прищурилась, стала целиться в игольное ушко. Попала. Завязала узелок. Румия смотрела на ее красные сухие пальцы и вспомнила изящные руки тети Мадины. — Она красивая и веселая. — Хм! Думаешь, нарядится, накрасится, и всё? Сразу счастливая от этого? Игла уперлась в толстую ткань, и мама пыталась ее протолкнуть. Игла резко вышла с другой стороны, мама поморщилась, прижав палец к губам. Румия вспомнила, как встретила сегодня папу у дальнего магазина, он выходил оттуда с тетей Светой. Они несли в сумке что-то звенящее и громко смеялись. Увидев Румию, папа смутился: — Маме не говори! Румия отвернулась и пошла в другую сторону. По дороге в школу она постояла у двухэтажки, подождала пару минут, скатала твердый снежок и бросила его в окно. Вскоре вышла Айка. Обратно домой они тоже шли вдвоем, беспрерывно болтая. Вторую неделю стояла настоящая весна, которая в этом году не задержалась по обыкновению, а пришла точно по расписанию, как их учительница, которая ни разу не опоздала на урок даже в метель. Яркое солнце растапливало грязный снег, залежавшийся в тени, и грустные мысли. Подруги шли в пальто нараспашку, резиновых сапогах и белых колготках после праздника к 8 Марта, где им вручили открытки и похвалили за стихи. Возле пекарни пахло свежим хлебом, мальчишки пускали бумажные кораблики в большой луже, стекающей в шумный широкий ручей под дорогой. Девочки проверили глубину — палка намокла сантиметров на десять, не выше края сапог. Прошлись по воде, ощущая через резину холод. На середине лужи Айка споткнулась, правая нога по колено ушла под воду. — А-а-а-й! — закричали они в один голос. — Блин, мамка убьет! — тоскливо вздохнула Айка. Она пыталась стряхнуть грязь с колготок, но только еще больше ее размазала. — Может, успеешь постирать до ее прихода? — Она сегодня дома, болеет. — Тогда пошли ко мне! — Ругаться будет. — Скажем, делали стенгазету. — Ладно. Девочки побежали в дом Румии. Днем его закрывали на ключ, который лежал под крыльцом. Достав ключ, Румия вставила его в навесной замок и провернула два раза. Они набрали в таз воды, насыпали порошок, Айка бросила туда колготки, и вода вмиг стала черной. Выплеснули ее с крыльца, набрали новую. Колготки не отстирывались. — Может, этим? — Румия принесла кусок хозяйственного мыла. Айка потерла колготки — не помогло. — Ладно, — сказала она. — Больше ничего не сделаешь. — А давай я тебе свои дам? — Они на меня не налезут. — Ну… Скажи, что тебя кто-то толкнул. — Бесполезно. — А как ты пойдешь по улице с голыми ногами? — Есть какие-нибудь большие штаны? Румия открыла шкаф в родительской спальне и достала старые папины спортивные штаны. Айка надела их, затянула резинку выше пояса в узел, взяла выжатые колготки. — Может, я с тобой? Объясню, — у Румии заныло внутри, когда она представила, что Бизада апай снова побьет Айку. — Не, так еще хуже. Я попробую быстро зайти к себе в комнату, вдруг не заметит. А завтра можно надеть другие. Румия, проводив Айку, зажала пальцы в кулак и вонзилась ногтями в ладони, словно пытаясь перетянуть боль на себя. Дверь в сенцах скрипнула. Румия выскочила в коридор и, увидев отца, кинулась к нему. — Что случилось? — Папа, вот скажи, ты же взрослый, можешь помочь одной девочке? — Кому? — Айке. — Да что произошло? — Она провалилась в лужу. Папа засмеялся. Румия умоляюще посмотрела на него. — Она испачкала колготки. И теперь мать ее побьет! — Да ну, вряд ли. — Папа! Ты не знаешь, она всегда ее бьет! — Ладно, одевайся. Румия накинула куртку, схватила его за руку, и они пошли к двухэтажке. — Пап, а что ты скажешь? Если будешь ее ругать, Айкина мать еще больше рассердится. — Пусть только попробует! Они зашли в подъезд, постучались в дверь, обитую разноцветной клеенкой. Открыла Айка. Вытаращила глаза. — Мама дома? — прошептала Румия. Та испуганно кивнула. — Здравствуйте! — громко произнес папа, перешагивая порог. Румия сняла сапоги. — Кто там? — раздался голос из спальни. — Это подворовой обход. Я из комиссии. — Из какой комиссии? — Бизада апай вышла с закутанной платком поясницей. — А, это вы, — она поправила волосы. — Из ВПХХХА [89]. Проверяем семьи с детьми. Так, девочка, у тебя жалобы есть? — Нету, — Айка посмотрела на мать. — Хорошо! Если будут, обязательно сообщай. Можем даже лишить родительских прав! — папа грозно посмотрел на Бизаду апай. — Слушайте, если вы из комиссии, почему пособие по утере кормильца задерживают? — опомнилась та, уткнув руки в бока. — Это дело другой комиссии, — веско сказал папа, подняв указательный палец. — Мы по правам детей. — Но мне ее одевать не на что, — голос Бизады апай дрогнул, и у Румии снова заныло под ложечкой. — В Африке дети и вовсе голодают, гражданка. Что вы тут жалуетесь? — папа наклонился и сказал доверительным тоном: — Хорошо, передам вашу просьбу наверх, — он дунул на палец и показал на потолок. — До свидания! — Ой, ауыз тиіңіз! [90] Айка, хлеб с маслом дай! Румия, что ты как чужая? Садись. — При исполнении нельзя, — отчеканил папа, повернулся на каблуках, как военный, и вышел. Румия обулась и побежала за ним. 90. …попробуйте! (У казахов, особенно в поселках, принято угощать каждого, кто зашел в дом.) 89. Придуманная аббревиатура.
Глава 13 Знакомство 1997, Оренбург На вешалке появилось серое пальто, на полу — неразобранная сумка. Судя по шуму воды, кто-то был в ванной. Румия попила чаю, не тронув новое печенье, выложенное на блюдце. Из ванной вышла Наташа с намотанным на голову полотенцем. — Ой, привет! — Привет. — Как ты тут без нас? — Без вас? Прекрасно. — Знаешь… Ты все неправильно поняла, — Наташа села на стул рядом. — Я не выбрасывала мясо. Это Алена. Румия встала, повернулась спиной и начала мыть пиалу. — Можешь не объяснять. — А что ты тогда дуешься? — Ничего, — Румия пошла в большую комнату. На кровати она подложила под спину подушку, открыла учебник и начала читать. В двери повернулся ключ. Войдя, Алена сразу проследовала на кухню, откуда громко сказала: — Наташ, давай чай попьем, я вкуснятины навезла! Румия отправилась к Бибке. Так продолжалось всю осень. В своей комнате Румия только спала и делала домашку, а есть уходила в левое крыло, прихватывая что-нибудь из личных припасов. Вместе с новыми подругами они готовили, играли в карты, отмечали праздники и много смеялись. Дверь в комнате Бибки и Зарины часто была открыта. Вечером, когда по телевизору показывали сериалы, студенты, не стучась, входили, просто кивали и садились на свободное место — на кровать, стул или старый палас на полу. После кино и клипов болтали обо всем на свете: учебе, парнях, как сделать длиннее ресницы, смазывая их касторкой, и во сколько лет лучше выходить замуж. Самая тихая, Василя, говорила мало, ее ценили за умение хорошо готовить. Ольгу, которая училась на отделении географии и биологии на два курса старше Румии, девчонки за глаза называли заучкой. Она рассказывала о минералах и опытах над лягушками с тем же восхищением, как Зарина — о новых нарядах. — Вот вы знаете, что лягушка отдергивает лапку, если сунуть ее в серную кислоту? — начала она как-то за чаем. — Ну, опять! — перебила Зарина, макая хлеб в жижу, оставшуюся от консервов с килькой. — Слушай, можешь аппетит не портить, а? — Зарин, пусть рассказывает, — попросила Бибка. — Я, когда ее слушаю, умнее становлюсь. — Ага, видно, котелок дымится, — ухмыльнулась Зарина. — Фу, сушняк теперь после рыбы, когда чайник закипит? Ольга поправила очки. — Но если положить на зрительные бугры головного мозга соль, лягушка лапу не отдергивает. — Вы ей мозг вскрываете? — спросила Румия, и Ольга собралась объяснять, но Зарина возмутилась: — Это кошмар! Я не понимаю, нафига их мучить? Хорошо, что я пошла на филфак! — Наша преподавательница говорит: в медакадемии крыс режут, они царапаются и кусаются, так что нам повезло, — Ольга отхлебнула чай. — Вас это тоже ждет, как физиология начнется, — подмигнула она Румие. — А как вы их режете? — Скальпелем. Иногда выкручиваем острой палочкой спинной мозг. — Жалко их. Зарина поморщилась. — А еще, говорят, можно проверить, мальчик лягушка или девочка, — сказала Ольга. — Как? — тут заинтересовались все, даже Зарина. — Макаешь ей задние лапки в кислоту. Если передними машет к себе, то самка, а если от себя — самец. Мы над однокурсником Димкой так пошутили. Стоит как-то, задумался, Лерка лапку лягушки в кислоту окунула, а наша Бойко его в этот момент, пух, схватила за плечо! Димка как замахал руками к себе. Мы: а-а-а, все понятно! И давай хохотать!.. На следующий день Румия встретила Ольгу у кабинета физиологии. — Ну что, показать тебе наших лягушек? — спросила та с заговорщическим видом. В кабинете Ольга приподняла крышку с высокого металлического цилиндра с дырочками, похожего на мантоварку. Оглянулась с ухмылкой на Румию: — Боишься? В тот же момент выскочила большая лягушка. — Ай! — вскрикнула Ольга, уронив крышку на пол. Лягушки продолжали выпрыгивать. Все стали визжать, половина группы выбежала из кабинета. — Сейчас нас физиологичка убьет! — прокричал кто-то. Румия захлопнула крышку. — Их всего три убежало, не бойтесь. Наклонившись под парту, она увидела в углу лягушку. Схватила и посадила в цилиндр. Потом вторую. Третью, прежде чем закрыть, погладила по приятно скользкой коже. Эти лягушки были другие, не такие, как в поселке на речке. С длинными лапками, худые и бледные, как городские дети на пляже, по сравнению с загорелыми и крепкими сельскими мальчишками. — Фу-у, — сказал симпатичный парень. — Как тебе не противно! Когда Румия положила последнюю лягушку в цилиндр, ей чуть ли не хлопали. Вечером Ольга рассказала об этом в общаге за чаем. — Ну ты даешь, Румия! Уважуха, — сказала Бибка, пытаясь раскусить жесткую сушку. — Да уж, в тихом омуте черти водятся, — Зарина чокнулась с ней стаканом с чаем. — А у нас что сегодня было! — начала Фарида, Бибкина подруга из медучилища, которая часто приходила к ним в гости. — Мальчишки с зубного отделения практиковались в стоматологии. Врач куда-то смылся, пришла женщина: так и так, зуб полечить надо. А парни у нас здоровые, в белых халатах, она и подумала, что это врачи. Таир, третьекурсник, ей: щас вылечим, все дела! И укол ей всадил. Так-то он уже лечил зубы и знал, что к чему. А она аллергик, прикиньте. У нее лицо вздулось, вся красная стала… Сама не видела, рассказывали. Короче, еле откачали. Говорят, если бы не успели, посадили бы пацанов. — И правильно сделали бы! Ходи к вам потом! — возмутилась Зарина. — Ну ладно, у нас балбесы, Баркова ни одного стиха Ахматовой не знает. Но кому это навредит? А вы же медики! — А еще мы на аборте были! — продолжила Фарида. — Ого, — раздались возгласы. — И?.. — Мальчишкам плохо стало! Мне как самой крепкой дали держать ванночку, но когда туда плюхнули это красное, — она зажмурилась, — меня затошнило. Я не видела, а медсестра сказала, что я шаталась. Ну теперь я точно до свадьбы ни-ни! — Умные люди предохраняются! — усмехнулась Зарина. — Говорят, это тоже не стопроцентно. — Стопроцентного ничего не бывает. — А ты откуда знаешь? — спросила Василя, глядя на нее с подозрением. — «СПИД-Инфо» [91] читать надо! Румия весь разговор рисовала. — А что это у тебя, покажи! — попросила Фарида. Румия подвинула к ней тетрадку, и та начала листать. На страницах в клеточку были нарисованы девушки в разной одежде: современных джинсах и топиках, платьях как у барышень из XIX века, мини-юбках и строгих костюмах. — Ох ты, как классно! Девчонки стали рассматривать рисунки. — Вот эта в плаще на Зарину похожа! А у этой какой прикид! — Ты опять нас удивляешь, Румия! — восхитилась Ольга. — А можешь меня нарисовать? В чем-нибудь таком… необычном. На следующий день Румия вручила ей рисунок, где Ольга была изображена в казахском платье. — Ха, — засмеялась Зарина. — Ты бы ей еще перья на голове намалевала. — А мне нравится, — сказала Ольга. — А сережки какие, смотрите! Я бы такие купила. У вас продаются? Румия кивнула. — А меня нарисуешь? — попросила Бибка. — И меня! — сказала Василя. — Ладно уж, тогда и меня, — позволила Зарина. — Интересно, какой я буду, если покрашусь блондинкой? В начале ноября, получив стипендию, Румия купила на уличном рынке кофточку, перчатки и поехала показать Мадине. — Вкус у тебя проявляется! — одобрила та. — Только чего-то не хватает для лоска… А, сейчас, — она открыла шкаф и достала тонкий бирюзовый шарфик. — Вот, по цвету подходит, — она накинула его на плечи Румии, изящно завязала крупным узлом. — Подчеркивает зеленые глаза! Рассказывай, что там у вас в общежитии? Мальчики нормальные есть? — Ну, несколько. Да я их и не разглядывала. В эту субботу на татарскую дискотеку пойдем. — Ого! Я о такой даже не слышала. Обязательно сходи. Эх, где мои семнадцать лет! И не скромничай слишком, знакомься. Если кто появится, сразу ко мне приводи, я их мигом раскусываю! Парней на дискотеке было много. Вперемежку с зарубежной здесь играла татарская музыка — тогда все бросались в пляс, отбивая ногами быстрый веселый ритм, вставая парами, кругами и как попало, стараясь перетанцевать друг друга. Румия тоже втянулась в эту игру и топала, не жалея каблуков, улыбаясь себе и тем, кто рядом. — Весело тут! — сказала запыхавшаяся Бибка в перерыве. — Ага! — Ольга кивнула и заколола сбившуюся челку. — Не думала, что народные пляски — это так классно. На медленный танец Румию пригласил высокий кудрявый парень. Она растерянно оглянулась на подруг, и те закивали. Парень осторожно взял ее за талию, она замешкалась, не решаясь положить свои руки на его плечи, и почувствовала, как тело стало скованным и неуклюжим. Глаза Румии были на уровне его груди. Он что-то спросил, но из-за музыки она не расслышала, пришлось привстать на носочки. — Как тебя зовут? — повторил он, наклонившись к ее уху. Ее обдало жаром, как из раскрытой духовки. — Румия. — Рания? — Ру-ми-я. — Редкое имя! Ильгам. Он поднял голову, и она задышала. Краем глаза глянула на своих. Бибка с Ольгой у стенки шептались. Зарины не было видно — наверное, с кем-то танцевала. От напряжения заболела правая рука, но Румия боялась ее сдвинуть и сделать что-то не так. Потом играла быстрая музыка, и Ильгам танцевал рядом. Когда возвращались домой в автобусе, Румия села с девчонками. Ильгам встал у окна. Она незаметно его рассматривала, отводя взгляд всякий раз, когда он поворачивал голову. Ильгам был сосредоточен и казался ей слишком взрослым. — Ну, как он тебе? — прошептала Бибка. — Пока не знаю, — Румия пожала плечами. На «Невельской» вошла компания наголо бритых парней в черных куртках. У одного из них в плеере играла музыка, они пританцовывали и смеялись. Парень в накинутом на голову капюшоне пристально посмотрел на Зарину и громко сказал: — А такой у меня еще не было. Поехали с нами! Зарина отвернулась к окну. Румия схватилась за Бибкин рукав. — Хорош, Димон, — хлопнул его по плечу здоровый, с татуировками на шее. — Не приставай к девчонкам. Ильгам подошел ближе, настороженно оглядел парней, как бы оценивая свои силы. Димон вызывающе посмотрел на него. У Румии напряглись колени. — Наша, выходим! — здоровый толкнул друга, и компания двинулась к задней двери. Румия отпустила Бибку. Через несколько остановок, на выходе, Ильгам подал Румие руку, и она представила одобрительный взгляд Мадины. На улице накрапывал дождь. Девчонки, хохоча, шли впереди, Ильгам с Румией немного отстали. Он спросил, где она учится, откуда она и сколько ей лет. О себе сказал, что ему двадцать, местный, работает. Где — не уточнил, а Румия спросить постеснялась. Когда подруги ушли далеко вперед, она ускорила шаг, стараясь не упустить их из виду, и обрадовалась, увидев, что они стоят у крыльца общаги. — Ну, пока! Значит, девятьсот пятая комната? — Ильгам потянулся к щеке Румии губами, и она почувствовала, как ее лицо вспыхивает под мелкими дождевыми каплями. — Пока! — она отстранилась. Он улыбнулся и пожал ей руку. — До завтра! Она взбежала по ступенькам. Сердце стучало так громко, что отдавало в ушах. 91. Популярная в 1990-х газета.
Глава 14 Заживем 1992, поселок П. под Актобе Сочинения Румии по литературе зачитывали перед всем классом. «Какие метафоры!» — восклицала Динара Аманжоловна, ставя в дневник большую пятерку сразу на две клетки, так что следующей оценке приходилось ютиться сбоку. Румия и вправду видела все картинками. Мамино настроение — похожим на легкую ажурную паутинку [92] из козьего пуха, когда папа обнимал ее и называл Айсулушей. Если от папы несло спиртным, ее голос становился острым и металлическим, как игла швейной машинки, пронзающая ткань. А когда он долго не возвращался домой, мама казалась обмякшей и выцветшей, как спрятанная на антресолях старая вязаная кофта, которую жалко выбросить: может, сгодится на пряжу. Мама преподавала литературу в старших классах. Раньше Румия читала ей сочинения вслух, и мама всегда находила, к чему придраться: — Здесь ты не так сформулировала. И не надо в каждое предложение вставлять «потому что»! Ну кто так пишет?! После пятого класса Румия перестала показывать ей свои тексты. Когда-то давно — это осталось только на фотографиях — мама ходила в ярких платьях, распускала длинные волосы, пела песни и смеялась во весь рот. Почему же теперь она носила блеклые блузки, тупоносые туфли-тапки, химию на голове, которая прибавляла ей десять лет, и просила выключать музыку? Румия еще маленькой мечтала красиво одеваться. В садике они с Айкой решили, что, когда вырастут, будут работать в магазине. — Тогда все модные платья сможем взять себе! — говорила Айка. — И игрушки! — добавляла Румия. — Ну зачем нам игрушки, мы же будем взрослыми! Когда мама услышала это, то отчитала их учительским тоном: — Глупышки! Никому не дают вещи бесплатно. — Тогда будем шить наряды сами, как тетя Мадина! — В продавщицы и швеи идут только троечницы! — А разве тетя Мадина была троечницей? — Нет, но она никогда не училась серьезно. Румия после этого захотела в балерины, но маме решила не говорить. Да и где учиться балету в поселке? В школе с мамой лучше было встречаться реже. Спеша в учительскую с журналом под мышкой, она окидывала Румию строгим взглядом и всегда подмечала, что поправить — распустившийся бантик, лямку от школьного фартука, челку, которая лезла в глаза: «Где твои невидимки? Опять потеряла!» А однажды сказала при мальчиках: «Румия, подтяни колготки!» Это был кошмар. В мае в школьном саду зацвела сирень. Из города приехал фотограф в узких джинсах, выстроил шестой класс на ярком весеннем солнце и велел не щуриться. Румия пыталась раскрыть глаза, чтобы не выглядели на снимках щелочками, а они слезились и моргали в самый ненужный момент. Потом их фотографировали по одному, некоторых по двое. За это нужно было платить отдельно. Айка сразу сказала, что у нее денег нет, и пошла искать пятилепестковые цветки в сирени, чтобы загадать желание. Румия представила, что мама снова расстроится или пошлет за деньгами к абике, поэтому сказала классной, что и ей не нужны фотографии. Родители накануне снова ругались. — Зарплату не приносишь, а на курево и водку тратишь! — кричала мама. Папа возмущенно оправдывался: — Я что, виноват?! Везде по стране так! Совхозы и предприятия разваливаются! — Ты ж говорил, Союза не будет, хорошо заживем, — съязвила мама. — Заживем, — уверенно сказал папа. — Просто на это нужно время. — А пока оно придет, чем мы будем кормиться? — Тут Казахстан стал независимым, а ты о таких мелочах. — Хорошо, если это для тебя мелочи, завтра я не приготовлю ужин — и ешь свои новости! Ее голос отдавал горечью, как мышьяк во временной пломбе. Папа махнул рукой и вышел. Поворачивая после школы на свою улицу, Румия услышала шум и увидела большую грузовую машину, как в американских фильмах. Несколько мужчин загоняли в фургон коров и телят. Те горестно мычали, а люди стояли опустив головы. Только баба Нина кричала: — Да что же это такое! За бесценок забрали! — Отойдите, — грубо сказал здоровенный водитель и защелкнул замок на кузове. Машина тронулась, люди, тихо переговариваясь, разбрелись по домам. Вечером в гости зашла мамина бывшая однокурсница, которая теперь жила в Актобе, тетя Гуля. Родители говорили о заразной болезни, из-за которой увезли скот. — Странно все это, — рассуждал папа. — Никаких признаков, раз, проверка, и у всех коров бруцеллез! Уж слишком быстро сработали. Вчера обнаружили, сегодня уже приехали машины из города, скупили скот по дешевке. Где гарантия, что это мясо завтра не будут продавать на колхозке [93]? Я уверен, что это сговор. — Как же людям жить? — воскликнула мама, наливая чай тете Гуле. — Ни денег, ни молока своего, ни мяса! Как хорошо, что мы осенью все поголовье продали. Сено дорогое, держать невыгодно, да и скот часто стал пропадать. — Давайте переведем тему! — сказала тетя Гуля, откусывая пирожное, которое сама же и привезла. — Село умирает. А вот в городе, если есть хватка, не пропадешь! Когда она похвасталась, что таскает из кондитерской муку и сахар, мама охнула: — А если поймают? — Это ты у нас вечная комсомолка, Айсулу! Надо же знать, с кем договариваться! Папа рассказал, как какой-то бизнесмен в соседнем поселке построил завод по производству растительного масла. Там рабочие тоже по ночам воровали бутылки и выбрасывали их за забор. Выходя утром, забирали домой. Однажды вышли — бутылок нет. То же повторилось на следующий день и на третий. На четвертый поймали бабулю, которая увозила масло на тачке. Та сказала, что думала, бутылки падают с неба. Теперь они с ней делятся, чтобы не сдала их директору. Папа с тетей Гулей смеялись, а мама нервничала. Румия знала, что, когда гостья уйдет, мама снова скажет, что он шутит невпопад. Хотя из всех взрослых интересно было слушать как раз папу. — Хочешь, я и тебя к нам устрою, Айсулу? — предложила тетя Гуля. — По крайней мере, всегда с продуктами будете, — она красноречиво посмотрела на стол, где стояли макароны, соленые огурцы, хлеб и вазочка с засохшим печеньем, которое никто не ел: его доставали для гостей, а потом накрывали салфеткой. — Ни за что! — сказала мама. — Я из школы не уйду. — Ну и сиди! — усмехнулась тетя Гуля. — Думаешь, самая умная? Да ты в колхозницу превратилась! Выглядишь старше своих лет, руки смотри какие! И разговариваешь как продавщица. Мама покраснела, заморгала, оглянулась на папу, ища защиты. Он нахмурился, но промолчал. Румия отодвинула чай, пошла к себе и из прихожей показала язык тете Гуле — так, чтобы никто не увидел. В июне папу сократили. В тот день он пришел домой поздно и подвыпившим. — Новая метла метет по-новому, — объявил он, едва выговаривая слова. Румия, не поняв, при чем тут метла, испугалась, что мама снова будет его ругать за неуместные шутки. Но та сидела растерянная. Налила себе кипяток, глотнула, обожглась, вскочила. Посмотрела полными слез глазами на папу: — Что же будет? — Поеду к Гульке, может, пристроит? — Нет! — сказала мама. — Придумаем что-нибудь. Вечером она рассказывала тете Даше: — Гулька-то разведенная и давно положила глаз на моего Ермека. — А тот и рад! — кивнула тетя Даша, грызя печеньку. Румия представила, что она подавилась. Папа теперь часто сидел в гараже с дядей Бериком. Мама посылала Румию следить, чтобы они не пили, и придумывала задания: попросить папу наточить карандаши или приделать ручку на крышку сковородки. Румие же нравилось сидеть рядом и слушать взрослые разговоры. Дядя Берик сыпал идеями каждый день. Предлагал то собирать и сдавать цветмет, то воровать трубы на базе, подкупив сторожа, то возить в Россию муку и менять на сахар. Папа каждое такое предложение встречал скептически. — Так у нас денег же нет. А воровать — не хочу, я в таком пас. — Ну и дурак! — злился дядя Берик. — Вот и сиди соси лапу, а я Газику предложу! Потом не приходи ко мне занимать деньги! Папа посмеивался, зная, что через несколько минут дядя Берик остынет и спросит: — Есть что? В ответ он разводил руками или с довольным видом извлекал из-под старого кресла заначку. Рюмки стояли наготове, прикрытые тряпкой на случай, если нагрянет мама или тетя Даша. Дядя Берик почесывал нос и доставал из больших карманов спецовки кусок хлеба или огурец. Румия шла домой, зная, что сегодня снова будет скандал: как бы папа ни старался все скрыть и, тихо прокравшись в дом, сразу лечь спать, мама все равно учует алкогольный запах. На кухне мама и тетя Даша, охая, обсуждали, что поселок пустеет. Уезжали целыми семьями. Орловы, Федюшкины и Савичевы купили дома в российских деревнях: в городе на их копейки разве что-нибудь путное возьмешь, усмехалась тетя Даша, опустошая вазочку. Шварцы и Беккеры готовили документы в Германию. Каирбековы собирались в Актобе, Байболатовы — под Алма-Ату [94]. — Это кто ж в школе останется? — переживала мама. Говорили, только путейцы получают зарплату живыми деньгами. Мама ругала папу, что он не пошел на железную дорогу, когда ему предлагали. — Ты ведь говорила, что они вечно в мазуте, и хотела, чтобы я работал в конторе, — оправдывался он. В августе в Германию собрался и Санька Шнайдер, который вечно соперничал с Румией в математике: кто первым решал задачу, тому учительница ставила две пятерки. Санька всегда был аккуратно причесан и одет, не в пример другим пацанам в грязных штанах и мятых рубашках. Пару лет назад Айка потащила Румию на Старый Новый год ходить с толпой одноклассников по домам. Когда они с возгласами «Сеем, веем, посеваем!» зашли к родителям Саньки, его отец вместо карамелек, которые обычно раздавали детям, сунул каждому по шоколадной конфете. Мальчишки рассказывали, что семья Саньки справляет католическое Рождество, и заставляли его таскать им запеченные ножки курицы. — А сарай у них какой, знаете? — говорил большеротый Баха. — Можно лежать на полу, как дома. Даже навозом не пахнет! — Гонишь! — смеялись пацаны. — Может, их скот розами кезает [95]? — Да чё вы не верите! — обижался тот. — Вот позовет меня Санька в Германию — будете завидовать. Санька старательно учил немецкий и подтягивался на турнике, чтобы вырасти: кто-то сказал, что в Германии все высокие. Айке он нравился. Она даже выучила несколько фраз по-немецки, и Санька похвалил ее произношение. Но когда он сказал, что никогда не вернется, она обозвала его предателем, подняла из лужи мяч и бросила прямо в него. Санька отряхнул испачканные штаны и обругал ее русским матом. 95. …испражняется (жарг.). 94. Название Алматы до 1993 года. 93. Здесь: колхозный рынок (разг.). 92. Здесь: пуховый платок или палантин ажурной вязки из тонкой пряжи.
Глава 15 Ильгам 1997, Оренбург Ильгам пришел на следующий день вечером. Дверь открыла Наташа и, узнав, к кому гость, удивленно сказала: — Румия, к тебе. Он был в нелепом коротковатом пальто и тонкой трикотажной шапке, обтягивающей крупную голову, с красным от мороза и очень серьезным лицом. Румия накинула куртку и выскользнула на площадку. Еще с обеда она на всякий случай надела лосины и тунику, подаренные Мадиной, подкрасила глаза, потом читала на кровати, стараясь не ждать. После пятой страницы, где у героини книги от волнения вздымалась грудь, лосины показались Румие вызывающими, и она переоделась в джинсы. Теперь она чувствовала себя как начинающая актриса, на которую нацелены десятки камер, а строгий режиссер и зрители оценивают, достаточно ли красиво она стоит, правильным ли взглядом смотрит, ждут от нее выученных фраз, а между тем у нее пропал голос и растеклась тушь. Румия отвернулась, достала из кармана круглое зеркальце, подтерла уголки глаз. Они сели на подоконник и одновременно посмотрели в окно. — Вот, тебе принес, — Ильгам достал из-за пазухи кулек с конфетами и протянул ей. — Спасибо, — она развернула обертку и положила одну конфету в рот. Шоколадная. Может, надо было не сразу? Или наоборот, ему приятно? — Как учеба? — Нормально, скоро зачеты. А твоя работа? — Хорошо. Она поставила кулек между ними, Ильгам тоже взял конфету. В этот момент из двери показалась Алена. — О, Румия, да ты ухажера себе завела, — она ухмыльнулась и пошла к лестнице в роскошном бордовом халате, который надевала, когда хотела произвести впечатление. Конфетка завязла у Румии в зубах. — Будешь чай? — буркнула она Ильгаму. Он кивнул. Вошли в комнату. Ильгам разулся, снял пальто и шапку. На кухне сел на табурет и стал разглядывать картинки на холодильнике. Румия поставила чайник, убрала печенье Алены в шкаф и долила в вазочку свое варенье. Украдкой посмотрела на Ильгама. Он положил руки на стол, потом на колени, и она поняла, что ему тоже неловко. Глянула прямо в его большие телячьи глаза и спросила неожиданно даже для себя: — А у тебя есть абика? — Абика? — он улыбнулся и сразу стал обычным мальчишкой с задорной челкой. — Да! Она такая смешная: все время ворчит и готовит, но на самом деле добрая. — И у меня такая! Посмеялись. Румия налила чаю, он взял стакан. — Что это? — она показала на ранку на его указательном пальце. — На работе ударил, — он внимательно посмотрел на ее руки. — Ты играешь на пианино? Она смутилась и по привычке хотела их спрятать. — Нет. — У тебя пальцы такие тонкие. Не как мои грабли! Он раскрыл ладони, и Румия улыбнулась. Вошла Наташа, неторопливо налила воды, заглянула в холодильник, что-то взяла и вышла. — А пойдем к моим! — предложила Румия Ильгаму, когда он допил чай. — Там веселее. С того вечера так и повелось: после универа она наскоро учила домашку, около семи стучался Ильгам, они шли в левое крыло, пили чай, болтали, смеялись, иногда танцевали. — Городского отхватила! — говорили девчонки. В их глазах Румия как будто сразу выросла. Интересно, что скажет Мадина? — А он приглашал тебя домой? — спросила как-то Бибка. — Нет, да я бы и не пошла, неудобно. — Дура ты, Биб, — закатила глаза Зарина. — Городские сюда так ходят, просто. А женятся они, на ком мамочка скажет. — Ну прям, не придумывай, откуда ты знаешь? Наоборот, у них родители современные. Слушай, Румия, а пусть он друзей приведет, — сказала Бибка. — Тебе-то куда? — фыркнула Зарина. — Настройся уже на колхозника и расслабься. — Ну мало ли, — Бибка поставила руки на талию, выпятив грудь. — Некоторые парни любят полненьких. В следующий раз Ильгам привел Серегу и Алика. Высокий, симпатичный Серега, ко всему прочему играющий на гитаре, покорил всех. Алик был невзрачным, и ему досталась второстепенная роль. — Алик, можешь достать коробку? — Дотащишь сумку? — Там лампочка сгорела, посмотри, а. Алик чинил, точил, заколачивал. Сереге же предлагали самые вкусные сладости, его сажали на стул с мягкой сидушкой и ждали, кого он пригласит танцевать. Наедине с Ильгамом Румия оставалась, только когда они выходили на площадку посидеть на подоконнике. Их первый поцелуй случился скомканным и быстрым, как полусон-полуявь, в котором взлетаешь, а потом падаешь и внезапно вздрагиваешь. Прошло недели две, и она научилась нежно отвечать на прикосновения мягких губ, а в больших руках чувствовала себя невесомой. Режиссер и зрители в ее голове исчезли. Если слышались чьи-то шаги, Ильгам брал ее за руку, и они сбегали по лестнице вниз, на третий или второй этаж, заворачивали в тихие и темные коридоры и целовались до боли в губах. Чужим можно было находиться в общаге только до одиннадцати, пока вахтерша не закрывала железную дверь на засов. Иногда, впрочем, шоколадка и ясные голубые глаза Сереги помогали продлить пребывание на час или два. Когда Румия шла к себе, то еще долго ощущала запах Ильгама на своей коже и привкус его любимой вишневой жвачки.
Глава 16 Пальто 1993, поселок П. под Актобе Заведующая столовой пахла пирожками с капустой. Куртка отца Юрки из восьмого класса, шофера, — выхлопными газами и куревом. Румие хотелось на улицу — там хоть холодно, зато свежий воздух. В тот день мама не смогла уйти пораньше с работы, поэтому послала ее и сказала ждать знака от продавщицы тети Сони. В промтоварный магазин, обычно полупустой, набралось человек двадцать — и все делали вид, что оказались тут случайно. Товаровед Тамара Петровна обсуждала обмен рублей на тенге с соседкой Румии, Камшат апай. — Представляете, Аня наша делала свадьбу сыну аккурат в ноябре. А тут за ночь все поменялось. Хорошо, заранее все купила. На свадьбу принесли кто по три тенге, кто по пять, самый крутой подарил пятьдесят! — И кто это? — с придыханием спросила Камшат апай. — Директор автоцентра, — важно ответила Тамара Петровна и поправила норковую шапку. — Столько сейчас коляска стоит, — сообщила Камшат апай. — Дети хотели купить, да куда там. — А мы летом за триста тысяч рублей внуку брали, — вздохнула Тамара Петровна. — Сколько еще на книжке сгорело! Зоотехник дядя Кайрат в огромных серых валенках с галошами переминался с ноги на ногу, точно хотел в туалет. Маленькая баба Паша, которая нанималась белить стены, вынырнула между чьими-то подмышками, прищуриваясь, точь-в-точь как старуха Шапокляк. На прилавке стояли тазы, желтый эмалированный чайник и перевернутые вверх дном блестящие ведра из нержавейки. Румия посмотрела на грязный, мокрый от растаявшего снега пол. От шума и духоты стала болеть голова. Читать бы дома книжку. Очередь зажужжала сильнее, и с обратной стороны прилавка появилась тетя Соня. Она отыскала глазами Румию, многозначительно приподняла веки, густо намазанные фиолетовыми тенями. Румия стала протискиваться между широкой завстоловой и прокуренным отцом Юрки. Вся толпа пододвинулась вместе с ней. Тетя Соня достала пухлыми ручками большой бумажный сверток, вытащила из него что-то темно-зеленое и кинула на прилавок как раз в тот момент, когда Румия оказалась рядом. Одновременно вещь схватила Камшат апай. — Я первая! — закричала она, сердясь как утка, которая защищает утят. Румия ослабила пальцы. — Первая она! — вступилась тетя Соня. Хотелось убежать или провалиться сквозь замызганный бетонный пол. — Отойдите! — прикрикнул на Камшат апай второй продавец. И приказал Румие: — Рассчитывайся. Она протянула деньги, завернутые в тетрадный листок. — У нее все приготовлено! — возмутилась Камшат апай, крутя головой по сторонам и ища поддержки. — Сговорились! В это время продавцы выбросили новый товар, и толпа ринулась хватать вещи. Голос Камшат апай утонул в общем гаме. Кто-то больно толкнул Румию в бок. Обнимая добычу, она пролезла к выходу. На улице развернула то, что ей дали. Это было пальто с модными рукавами-фонариками. Пощупала: толстое. По воротнику тонкий черный мех: приятно пахнет новым и щекочет. — Продай мне! — возникла сбоку Камшат апай. Пока Румия замешкалась, она выдернула из ее рук пальто и начала рассматривать. — Богато смотрится! Мне в самый раз. — Можно? — потянула пальто Румия. — Мама сказала принести домой. — Вот! Я же знала, что они сговорились! Зачем малявке такое взрослое? Сколько тебе сейчас? — Тринадцать. — Ну вот! Хоть ты ростом с меня, оно женское, понимаешь? У тебя ж кожа да кости! Да и маме твоей велико будет. — Я не знаю. Поговорите с ней. Из магазина пыхтя вышел дядя Кайрат с каким-то баулом, и Камшат апай кинула пальто Румие в руки. — Да подавитесь! Они пошли по заледеневшей дороге. Широкими шагами — дядя Кайрат, за ним — Румия с пальто, следом — Камшат апай. — Ничего не дают честным людям! А еще ведь учительница, наших детей воспитывает! Румие хотелось бросить пальто на снег. Когда поравнялись с их домом, Камшат апай плюнула и, сказав с особенным смаком: «Наглая молодежь!», похрустела по снегу к своей калитке. Дома Румия бросила пальто на диван. Вскоре с работы пришла мама. Увидев его, обрадовалась: — Взяла? Молодец! Ну-ка давай примерим. Румия надела пальто, застегнула тугие пуговицы и мрачно посмотрела на себя в зеркало. — Плечи какие-то слишком большие, что ли. — Да ты что, как раз! — воскликнула мама. — Мода сейчас такая. — Бабское какое-то. Я в нем толстая, как Камшат апай. Может, отдадим ей? — Не выдумывай! Я тут не знаю, во что тебя одеть, растешь как на дрожжах! Спасибо тете Соне, выручила, предупредила, и я сразу деньги заняла. Румия тоскливо смотрела на свое отражение. Пальто казалось жестким и некрасивым, а сама она — неуклюжей теткой. — Может, спросим папу? Но мама поставила точку: — Ты будешь ходить в этом пальто, ясно?! — Нет! И больше никогда не пойду в магазин! Румия ушла в свою комнату и громко хлопнула дверью.
Глава 17 Праздники 1997–1998, Оренбург На Новый год общага наполовину опустела — многие разъехались по домам, в том числе и Алена с Наташей. Тише в коридорах не стало, даже наоборот: студенты носились по этажам с кастрюлями, мишурой, магнитофонными кассетами, удлинителями, шуршали пакетами, гремели бутылками. Праздник Румия готовилась встречать в левом крыле. Ильгам, Серега и Алик — тоже. Они задобрили коробкой конфет бабу Зину, чтобы та не выгнала их до боя курантов, помогли поставить облезлую искусственную елку, отремонтировали табурет и принесли селедку, водку и мандарины. Часть Зарина запрятала в шкаф, чтобы не съели до застолья. Шер с Сашкой раздобыли еловые ветки, поставили в трехлитровую банку на подоконнике кухни. Тридцать первого декабря девчонки сварили свеклу, морковку, картошку и яйца. Мясо благоухало в кастрюле на весь этаж: наконец сгодился остаток конины. Ольга и Сашка ее никогда не пробовали, но это их не смущало. Бибка накатала жайму. У Румии тесто прилипло к скалке и пальцам, поэтому она решила резать овощи. К вечеру были готовы мясо, винегрет, селедка под шубой. Раскатанные круги теста сушились на газетах, разложенных по кроватям. Ольга испекла треугольные печенья на пупырчатой сковороде. Василя сделала курник с картошкой. Сашка занял денег и купил в ларьке «Росинку» [96] в пакетиках на случай, если не хватит обычной водки. Зарина вытащила из-под кровати ядовито-зеленый ликер, объявив, что это только для девушек. Каждая надела свой лучший наряд. Зарина — мини-юбку и полупрозрачную черную блузку, Бибка — платье-халат с большими маками, делавшими ее фигуру еще крупнее. Румия щеголяла в новом длинном платье бордового цвета с разрезом сбоку, которое по ее рисунку сшила Мадина. Ильгам странно поглядывал на Румию. — Что-то не так? — обеспокоенно спросила она. — Нет, ты красавица! Зарина закатила глаза: — Ой, хватит тут ворковать, голубки, вы не одни! Ильгам улыбнулся. Румия весело переглянулась с Бибкой. В десять тридцать сели за сдвинутые столы, чокнулись кружками, выпили по глотку. Ликер пах шампунем и оказался приторно-сладким. Бибка с Зариной разбавили его водкой, остальные девчонки — водой. После второго глотка Румия ощутила, как тепло разлилось по груди и ногам. Голова поплыла, стало легко и весело. Она что-то тараторила, громко смеялась, тащила всех танцевать. Потом вместе ходили по этажам, заглядывали в другие комнаты, поздравляли друг друга, снова ели, спустились на вахту, поводили хоровод вокруг елки. Румия не помнила, в какой момент они с Ильгамом оказались в ее комнате. Все закружилось, и очнулась она уже в туалете. С трудом умылась, намочила волосы и руки, чтобы стало легче. Попыталась полотенцем вытереть потекшую тушь, но только размазала еще больше. Выдавила в рот зубную пасту, прополоскала, но противный вкус не уходил. Ильгам уснул на ее кровати, она, пошатываясь, добралась до Таниной и улеглась там. Утром еле открыла глаза. Было тяжко и мутно. Память выхватывала обрывки вчерашнего вечера, кое-что проматывая в ускоренном режиме. Затошнило. Румия встала и пошла в туалет. Платье в месте разреза чуть порвалось. Румия внимательно рассмотрела капроновые колготки: она никогда не ходила на людях с голыми ногами, скрывая свои шрамы. Вся одежда была на ней, и она успокоилась. Чистила зубы вдвое дольше, чем обычно, пытаясь убрать неприятный запах. Когда вошла в комнату, Ильгам сидел на кровати в помятых штанах и рубашке. — Привет, — пробормотали оба, смущаясь, будто увидели друг друга в первый раз. Ильгам встал и, поправив штаны, побрел в ванную. Румия быстро переоделась в лосины с футболкой и пошла ставить чайник. — Яичницу будешь? — спросила, когда Ильгам сел за кухонный стол. — Да не, неохота пока. Голова гудит. А ты как, полегче? — Угу, — она налила чай. — Больше никогда не буду пробовать этот дурацкий ликер. Отпив глоток, он улыбнулся. — А ты прикольная, когда выпьешь. — Я плохо помню, что было. — Да ничего страшного. Просто говорила, что мы поженимся. — Что-о-о-о? Не обманывай! — Да шучу. Но хорошо, что я успел довести тебя до туалета. Она закрыла лицо руками: — Позорище! — Да ладно, у всех бывает. Он встал и поцеловал ее в щеку. — Я домой. Мама, наверное, волнуется: обещал позвонить, а на вахте вчера кто-то сломал телефон. — Хорошо. Придешь вечером? — Я разве не говорил, что мы уезжаем в Казань на две недели? — Ай, точно! А потом я на каникулы… — М-да, надеюсь, успею приехать тебя проводить. Он налил в бокал воду из крана и махом выпил. У зеркала пригладил волосы. Чмокнул ее в лоб. — Блин, надо еще в то крыло, пуховик там оставил. У открытой двери Румия заглянула ему в глаза: — Я была ужасная, да? — Не-не, все нормально. — Терпеть не могу эту водку. — Ну ты же не водку пила. Не переживай. Поспи. Удачи тебе с экзаменами! С нижнего этажа раздался смех и грохот, будто кто-то упал. Проводив Ильгама, Румия легла. Комната закружилась, снова стало тошнить. И как папа постоянно пьет? Представился строгий абикин взгляд. Нет, больше ни капли, мелькнула последняя мысль, и она заснула. 96. Водка, выпускавшаяся в полиэтиленовых пакетах объемом 0,25 мл в 1990-е годы.
Глава 18 Увольнение 1994, поселок П. под Актобе Маме не выдавали зарплату уже несколько месяцев. Купить в местном магазине можно было только хлеб и кильку в томатном соусе. Продукты брали на абикину пенсию, и мама скрупулезно записывала, чтó взяла у нее в долг, обещая отдать, когда все наладится. В поселке начались перебои со светом. Нужно было не пропустить те два-три часа, когда включали электричество, и успеть постирать и погладить вещи. Какое-то время папа работал на стройке, пока она не закрылась. Зарплату дали цементом, который он обменял на ящик водки. Мама вовремя перехватила водку, на десять бутылок взяла у алкашей ворованную муку, остальную половину припрятала. Когда она жаловалась, абика говорила: — Грех плакать, Айсулу. Войны нет, с голоду не умираем. Пенсию дают, и то хорошо! Румия же радовалась, что папа теперь часто рядом. Они ходили на речку, решали вместе задачи, смотрели на звезды. — Представляешь, Румчик, звезда давно умерла, а мы до сих пор видим, как она светит. — Как это, пап? — А вот так! Расстояния в космосе огромные! Между прочим, нашего Ерсаина чуть не назвали Гагариным, потому что родился в 1961 году. — Но это же фамилия! — В ауле нескольких мальчишек так назвали. У наших родственников были двойняшки Марс и Венера, вот и ата говорил: может, мой сын тоже космонавтом будет. Когда папа выпивал, мама кричала и обзывала его алкашом. Он обиженно что-то бурчал и засыпал на диване в зале. Про Ерсаина дошли новости, что он переехал с семьей в райцентр и там тоже запил. — Немудрено! — сказал философски папа. — У него же десять тысяч советских рублей под матрасом пропало! Превратились в копейки! Кто их вернет? Государство? Фигушки. Абика испуганно посмотрела на него. — Ермек, нельзя: услышит кто, донесет. — Апа, сейчас же другое время! Перестройка, гласность, говори что хочу! Воруй, отбирай, не плати зарплату! — Астапыралла [97], — прошептала абика. — Хорошо, Салтанат пысық [98], печет на заказ. — А куда ей деваться? — вступила мама. — Шестеро детей. Если такой безответственный муж, хочешь не хочешь, надо выкручиваться. Я видела, как дети младше нашей Румии зарабатывают мойкой машин. Не дай Бог! — Зато не воруют, — развел руками папа. В этот вечер он, как обычно, слушал новости у телевизора — изображение давно пропало, а ремонтировать было не на что. Абика, приготовив гороховый суп, дожидалась маму, чтобы узнать, как дела, и уйти в свой дом. Румия вымыла пол — мама ее за это всегда хвалила, но сегодня она молча села за стол и долго глядела в одну точку. — Айсулу, не болды? [99] — спросила абика. — Сказали ехать на курсы в Актобе. — Ну съезди, я за домом присмотрю. — Мам, на два месяца, и денег не дадут! Жилье и кормиться за свой счет. На что? — У меня пенсия… — Мы и так тебе задолжали на год вперед! Мне уже стыдно! — Дочка, ну время такое, ничего, отдадите потом. — Нет, я больше не могу! — мама порывисто встала, вошла в зал, где сидел папа, и крикнула: — Все, Ермек, я увольняюсь! Папа посмотрел на нее и снова уткнулся в погасший экран. — Ты слышал? — Да, что кричишь? — раздраженно ответил он. — И тебе все равно?! Румия подбежала к маме, потом к папе, села рядом, держась за его руку. По телевизору вещали о новых стройках и перспективах. — Хорошо, Айсулу, что ты от меня хочешь? — сказал папа. — Я хочу, чтобы ты встал с дивана и что-нибудь сделал! — мама подскочила к телевизору и вырвала из розетки провод. Румия услышала, как абика вышла из дома, тихо закрыв дверь. Мама махнула рукой, пошла в спальню, и оттуда раздались рыдания. Папа виновато глянул на Румию и погладил по голове: — Прости, доча. Маме сейчас трудно. Нам всем тяжело. — Пап, ну успокой ее, обними. Он вздохнул, встал и снова включил телевизор. 98. …шустрая. 97. Выражение удивления или испуга. 99. …что случилось?
Глава 19 Каникулы 1998, поселок П. под Актобе Все следующие дни Румия провела с учебниками ботаники и неорганической химии: зубрила термины и формулы, решала задачи, вычеркивала вопросы, которые хорошо знала. Наташа, приехав, тоже зарылась в тетрадки. Алена под музыку строчила мелким почерком шпаргалки — сложенные гармошкой бумажные квадратики. — Наташ, как думаешь, я нравлюсь Константину Ивановичу? — спросила она, подкрашиваясь перед зеркалом. — То хвалит меня, то придирается. Надену-ка на экзамен юбку покороче. Хотя в длинной у меня карманы большие, там шпоры проще прятать. — Лучше учи нормально, — Наташа не подняла головы от книжки. — В мою красивую голову уже ничего не лезет, — притворно-жалобным тоном сказала Алена. — Ну, насчет него я сильно не беспокоюсь. А вот с оргхимом [100] что делать, ума не приложу. Там же эта, — Алена сморщила лицо и сгорбилась, передразнивая преподавательницу. — У нее, наоборот, чем страшнее выглядишь, тем лучше. Но как мою красоту спрятать? — Слушай, выключи магнитофон. Мешает, — Наташа отвернулась. — А мне помогает! — фыркнула Алена и демонстративно убавила звук, но самую малость. Румия заткнула уши и стала повторять параграф. Иногда казалось, что мозги уже не работают, и она свешивалась с кровати вниз головой, пытаясь запомнить то, что давалось с трудом. Наутро перед экзаменом голова словно пустела, но странным образом за студенческой партой все вспоминалось и изливалось на бумагу таким потоком, что преподаватели прерывали ее, ставя «отл.». Она по несколько раз заглядывала в синюю зачетку и рассматривала оценки. В груди теплой струйкой растекалась гордость. — Сеитова, ты чё, в натуре все на пятерки сдала? — удивлялся Вовка-матершинник. Он ходил по универу, громыхая железными набойками, и хвастал, что у него не скользит обувь. — Деревенщина! — шептались, глядя на него, городские девчонки. Раньше все они смотрели на Румию как на пустое место, но теперь то и дело задавали вопросы по билетам и просили объяснить сложные темы. — И зачем ты им все говоришь? — психовала Бота. — Все равно они нас за людей не считают. Румие неожиданно понравилась новая роль, где ее внимательно слушали, и она впервые задумалась, что профессия учителя, возможно, ей даже подходит. Да и темы усваивались лучше, если их пересказывать. Как приговаривала в школе учительница физики: «Так хорошо объяснила, что сама поняла». В день последнего экзамена, по ботанике, Румию встречала Мадина. Они заранее договорились ехать на автовокзал прямо из универа. Румия с утра притащила с собой сумку с одеждой и подарками для абики с папой и поставила ее у кабинета рядом с баулами приезжих однокурсников, которые, как и она, собирались после экзаменов сразу домой. — Ну как? — Мадина обдала ее цветочным ароматом духов, когда Румия вышла. — Пятерка! Митохондрии попались. Вчера, как знала, их повторила. — Умничка! Я уже и не помню, что это такое. Они взяли сумку за лямки с обеих сторон и пошли на остановку. Было не очень морозно, шел легкий снег. Вокруг автовокзала толпился народ. Люди подходили к месту ожидания с табличкой «Актобе», иногда переспрашивали, вовремя ли будет рейс. Мадина в красивом синем пальто, которое делало ее фигуру еще изящнее, рассказывала Румие о романе с военным: — Тебе надо его увидеть, чтобы понять, как должен выглядеть настоящий мужчина! Какая у него выправка, плечи… Когда он ходит, все на него оборачиваются. И на меня, конечно, тоже! Какая мы пара!.. Румия рассеянно кивала и вертела головой по сторонам, ожидая увидеть Ильгама. Он должен был приехать сегодня утром, и она передала через Алика записку, что уезжает в три. Один раз спутала с ним высокого парня, и у нее екнуло сердце, когда представила, что познакомит его с Мадиной. У него ведь тоже плечи и осанка что надо! В кармашек въехал большой «Икарус». К автобусу сквозь толпу пробилась женщина с листком, стала отмечать билеты и по очереди пропускать пассажиров на их места. Румия с Мадиной сели спереди, поставили сумки под ноги. Румия стала смотреть в окно. Ильгама не было. Кассирша обошла салон, опять всех пересчитала, отметила что-то в списке и, пожелав счастливого пути, вышла. Автобус наконец тронулся. Завернув за угол, он остановился возле кучки людей. Несколько человек зашли в салон и поехали стоя. — Безбилетники, — прошептала Мадина. — Заплатят в карман водителю. Она говорила что-то еще, но Румия не слушала. Уставшая от экзаменов и бессонных ночей, она быстро заснула. К вечеру прибыли в Актобе и успели на последний автобус в поселок. В салоне Румия со всеми здоровалась и каждому хотела сказать: я еду домой, к абике и папе! Но, кроме Камшат апай, никто не обратил на нее внимания. Та окинула взглядом пальто Мадины и на приветствие Румии громко сказала: — Папка твой совсем не просыхает! Румия втянула голову в плечи. — Эй, эй, потише на поворотах! — прикрикнула Мадина. — Твой, что ли, ангел? — А ты моего не трогай! — разозлилась Камшат апай. — Городская ш… ш… прошмандовка! Румия схватила Мадину за рукав, испугавшись, что та вцепится соседке в горло. — Ха! — сказала Мадина. — Завидуй молча! И вздернула подбородок, став еще выше и красивее. Камшат апай, бормоча ругательства и расталкивая пассажиров, перешла в другой конец салона. За окнами горели огни. Многоэтажные дома быстро кончились, начался частный сектор. Автобус ехал медленно, иногда резко тормозил. Крупная женщина, которая работала в школьной столовой и везла какие-то коробки, на каждой кочке смешно ойкала тонким голосом. Понизу дуло. Румия пошевелила пальцами ног, пытаясь их согреть, потом расстегнула сапоги и потерла ступни. — Что там у тебя? — спросила Мадина. — Ноги мерзнут. — Я еще в универе увидела, какие у тебя тонкие сапожки! Сказала б раньше, я бы свои отдала. Наконец стали подъезжать к поселку, и Румия в нетерпении заерзала на сиденье. Когда автобус остановился, она схватила сумку и встала в проходе. — Да куда торопишься, пусть все выйдут, а мы в конце, спокойненько! — сказала Мадина. Но ждать Румия не могла. На улице было морозно. Луна весело сопровождала их по пути, а перед домом деликатно замерла, позволяя рассмотреть треугольник крыши, дымящую трубу, светящиеся квадраты окон. Румия дернула калитку, и тут же послышался лай Жолбарыса. Почти в то же мгновение открылась дверь веранды — абика будто стояла за ней и ждала. Румия кинулась к ней, поцеловала в мягкие щеки. Дома абика не отходила от нее, гладила по спине, волосам, точно желая убедиться, что та цела и невредима. Потом спохватилась, побежала разогревать котлеты с картошкой. Долго пили чай. Румия рассказывала про экзамены, абика приговаривала: — Как похудела! Перед сном Румия ворочалась, вспоминая Ильгама и их последнюю встречу. Наверное, он опоздал или Алик не успел передать записку. Подошла абика, поправила одеяло, и Румия впервые за долгое время почувствовала себя маленькой беззаботной девочкой. Папа пришел на следующий день к обеду. Небритый, со впавшими щеками, в куртке с незастегивающейся молнией. — Румчик, дай на тебя погляжу! — он рассмотрел дочь со всех сторон и как-то неловко, по-стариковски, смахнул слезу. — Э-эх, — только и сказала Мадина. Абика налила суп-лапшу, дала ломоть свежеиспеченного хлеба. Папа ел торопливо, Румие стало его ужасно жалко. — А где ты живешь? В нашем доме? — Нет, я у Светы, — папа потянулся к куриной ножке и несмело посмотрел на абику. Та с готовностью пододвинула тарелку с мясом. — Тоже алкашка? — не удержалась Мадина. — Ну что ты так некультурно при детях! Она хорошая. — Видно по тебе! При Айсулу ты хоть и пил, но так не опускался! Погляди на себя! — Все, все, Мадин, давай не будем, Румчик же приехала, зачем портить настроение. — Ох, Ермек, цены бы тебе не было, если б не пил! — Так забери меня в город, — засмеялся папа. Румия увидела, что у него нет зуба слева. Жалость снова кольнула в груди. — Завтра на день рождения ко мне придешь? — спросила она. — Ну конечно, Румчик! Я и подарок приготовил. Да-да, — папа повернулся к Мадине. — Думаешь, я плохой отец? Я свою дочь больше жизни люблю! На день рождения папа пришел чисто выбритый, с коробкой — и торжественно достал зимние сапоги. — Вот, тридцать седьмого размера! — Ты их не стащил? — удивилась Мадина. — Гляди-ка, кожаные, с натуральным мехом! — Дали за работу, — с гордостью сказал папа. — Я их сразу спрятал. Он снял куртку и оказался в свежей рубашке. Румия порывисто обняла его. — Какой ты красивый, папа! Стол был готов: салатницы с оливье, соленья, вишневый компот в стеклянном графине. На улице хлопнула калитка, затем дверь веранды и, наконец, дверь в дом. Все повернули головы, ожидая, кто войдет. — Гостей не ждете? — раздался звонкий голос. — Айка! — вскочила Румия. В коридоре Айка стряхнула снег с длинного пуховика и вязаной шапки, и Румия расцеловала ее в холодные щеки. — А я думала, неужели ты пропустишь день рождения! — обнялась с ней Мадина. Абика указала на стул рядом и укоризненно покачала головой: — Қызым [101], совсем забыла про нас! Сколько уже не была? — Аби, я в этом месяце из-за буранов не приезжала! — Наша Снегурочка! — сказал папа, тряся ее за руку. — Замуж не выскочила там в городе? — Да что-то прынцы меня шугаются, — ответила Айка, и все рассмеялись. Мадина внесла дымящиеся манты на большом плоском блюде. — Хотела бешбармак сделать, Мадина айтты, жоқ [102], давай манты, — стала оправдываться абика. Румия обняла ее: — М-м-м, мои любимые. Абика потрепала ее по плечу: — Же, жаным, же! [103] Совсем похудела! И строго выговорила Мадине: — Ермеку почему последнему накладываешь? Он же мужчина! — Ох, мамка, за всеми бдит! — вывернулась Мадина и подмигнула папе. — Переживает за тебя до сих пор! А за меня — нет. — Қой! [104] — замахала руками абика. — За всех переживаю, аж сердце болит. За Румию больше всех, конечно. Алла бақ берсін! [105] — Ладно, ладно, шучу я, — Мадина встала и подняла бокал с компотом. — Румия, дорогая, с днем рождения! На следующий день Мадина ушла навестить одноклассницу, а Румия осталась с абикой, засевшей шить корпе из бархата. Когда нить кончалась, абика протягивала иголку Румие, чтобы вдеть новую. Та была задумчивой и слушала абику рассеянно. Снова думала об Ильгаме: ну почему она не оставила ему домашний адрес? Сейчас бы прислал письмо, и все стало ясно. Или не прислал, и тогда было бы еще грустнее. — Как хорошо, что ты дома, — сказала абика, прикладывая синий отрез к красному, и Румия решительно тряхнула головой, пытаясь отбросить тягостные мысли. — Я сегодня первый раз с осени не просыпалась всю ночь. А то лягу и думаю: как там Румия, не iстеп жатыр екен? [106] Вдруг кто-нибудь обижает, а мы так далеко, — она внимательно посмотрела на Румию, и та улыбнулась, чтобы ее успокоить. — Все хорошо! У меня там подруги, мы даже бешбармак на Новый год делали! — Жақсы, — абика взяла квадрат оранжевой ткани. — Этот больше подходит, да? Румия кивнула. — Мы с папой хотели, чтобы ты училась в Актобе, как Айка. Близко, домой бы чаще ездила. Но Мадина уговорила, мол, в Оренбурге лучше. Как я потом жалела! Румия рассматривала лицо с маленьким острым носом, морщинки, ставшие резче, высокий лоб. Седые волосы абика прятала под платок; сегодня надела тот, что привезла Мадина, — зеленый, с блестящими вставками люрекса. Тонкие пальцы проворно всаживали иглу в ткань и вытаскивали с другой стороны. — Мама мечтала, чтобы ты училась в Казани, — она прошептала что-то по-арабски. — Там, говорят, красиво: мечети, дворцы, большая река. — А меня всегда спрашивают, не татарка ли я. Абика улыбнулась. — Да, ты на мою маму похожа. У нее тоже были зеленые глаза и веснушки. — А кем ты себя считаешь: казашкой или татаркой? Абика намочила палец слюной, сделала узелок, отрезала нитку и снова подала иголку. — Я и казашка, я и татарка, и по-русски вот говорю. — А почему называешь себя по-татарски, абикой? Румия вдела нить подлиннее. Абика сморщила нос, просовывая иглу. — Когда ты родилась, твой папа плакал и говорил, что ты похожа на его маму, а она так и не стала аже. Ну, не знаю, может, это водка плакала. А у меня так сердце защемило. Без отца ведь ребенок полусирота, а без матери сирота, — у абики блеснули слезы, а Румия стала наматывать нитку на палец, пока он не побелел. — И я тогда сказала, пусть я буду абика. Уступила ей место. — Кому? — не поняла Румия. — Родной твоей аже. — А ты не родная? — У казахов родной считается бабушка со стороны отца. — Странно. — Ну, раньше так было: дочка в доме гость, вышла замуж — и, может быть, никогда ее не увидишь. А дети сына всегда рядом. В общем, тогда я решила так. Абика посмотрела на недоделанное корпе, оценила и вроде осталась довольна. — Папа твой добрый, просто слабый. Мужчины, они такие — с виду сильные, а трудностей не выдерживают. А женщина вытерпит все; казахи говорят, әйелдің қырық жаны бар — у женщины сорок душ. Ладно, заболталась я, давай тесто на бауырсаки поставим. Абика легко для ее возраста встала, свернула ткани, сложила в сундук, иголку с нитками убрала в резную шкатулку, и они пошли в кухню. 106. …что делает? 105. Пусть Аллах дарует счастье! 104. Перестань! 103. Ешь, душа моя, ешь! 102. …нет… 101. Дочка… 100. Органическая химия.
Глава 20 Ларек 1994, поселок П. под Актобе Несколько дней после ссоры мама обычно молчала, всем своим видом показывая, что не замечает папу. Он мог хмуриться самое большее день, потом делал попытки помириться — но не признавал себя виновным, а наворачивал возле мамы круги, ловил ее взгляд, шутил, говорил комплименты. Его уловки срабатывали: мама начинала смеяться, и всем становилось легче. Иногда, впрочем, она высказывала ему обиды, и если папа выслушивал их молча, то всё заканчивалось вкусным семейным ужином. Когда он не соглашался и психовал, мама злилась, бросала в него вещи и запиралась в комнате. В этот раз было не так. Прошел целый месяц после увольнения, а мама все еще ходила потерянная. Не обращала внимания ни на папу, ни на абикино ворчание, ни на Румию, которая постоянно садилась рядом, не решаясь обняться или заговорить. Утром мама долго спала, хотя раньше даже в отпуске вставала рано. Она так же стирала, готовила, но звала к столу только Румию. Папа заходил в кухню после них, накладывал себе еду и сиротливо ел в одиночестве. Если в доме была абика, она ругалась и не садилась есть раньше папы. — Накорми мужчину, а потом всех остальных! — говорила она. Мама отворачивалась и уходила в спальню читать. В начале июля приехала тетя Мадина в светло-розовом платье, босоножках и шляпе с большими полями. Румия прижалась к ней, папа отвесил театральный поклон. — Сеитовы! — воскликнула тетя Мадина после объятий. — А почему у всех такие похоронные лица? Абика с мамой переглянулись и стали суетиться на кухне. Они как знали, что Мадина приедет. С утра зарезали курицу, обсмолили ее на огне. Мясо уже сварилось, и мама положила его в большую плоскую посудину. Налила в глубокие тарелки борщ. Папа сел рядом с мамой. Она отодвинулась и стала рассказывать об увольнении, о нехватке денег и что думает ехать в город работать в пекарне. Папа ел быстро, точно хотел скорее встать и уйти. Абика взяла куриный пупок и стала есть его с таким удовольствием на лице, словно это была самая сладкая конфета. Румия похлебала борщ, сняла с куриного крылышка кожу, отложила и стала есть белое мясо. Тетя Мадина изящно зачерпывала суп ложкой, а глядя на то, как она ест соленую капусту, можно было подумать, что она на приеме у английской королевы пробует устриц. Выслушав жалобы, она отложила вилку и выдала: — Я знаю, что вам делать! Мама скептически поджала губы. Тетя Мадина обвела всех торжествующим взглядом, выждала и подняла указательный палец: — Вы откроете ларек! Папа закашлялся, подавившись. Мама горько усмехнулась. Абика испуганно взяла полотенце и вытерла лоб. Румия замерла, стараясь не пропустить ни слова. — Да-да, и не смотрите на меня такими глазами! Я вчера заезжала к подруге в Актобе. Ну помните, Лейла, азербайджанка? Папа кивнул. — Ну и вот, — тетя Мадина промокнула кухонным полотенцем уголки губ. — Они с братьями поставили ларек возле дома. Продают жвачки, шоколадки, всякую мелочь. Ну и спиртное, конечно, — на этих словах абика недовольно цокнула языком, но тетя Мадина зыркнула на нее строго, и та отвела взгляд. — В общем, прикиньте сами, прибыль в летний сезон — сорок тысяч тенге в месяц! — Ого! — папа почесал затылок. — Сорок! — повторила тетя Мадина, не дождавшись реакции мамы. — Сколько сейчас зарплата у людей: две тысячи? А они каждому продавцу столько платят. — Ой, Мадина, мы никогда не торговали. Начнется: то налоговая, то СЭС. А вдруг кто отравится, не дай Бог? — очнулась от транса мама. Папа стал крутить на запястье часы: — Дай ей договорить, Айсулу! Мама гневно посмотрела на него и стала убирать пустые тарелки. — За деньги все можно решить, — тетя Мадина расправила платье и села поудобнее. — Сколько нужно, чтобы открыть? — поинтересовался папа. — Ну, ларек ты сам из чего-нибудь сколотишь. На товар, говорят, тыщ десять надо для начала. — Мама на этих словах охнула. — Продавцов пока можете не нанимать, сами постоите. Я вам говорю, идея верная! Ну а что, лапу сосать? И дом у вас удачно стоит, вдоль дороги, с остановки выходишь — вот он! — Да ты что, Мадин, откуда у нас десять тысяч? — наконец вставила мама. — Мотороллер продам, — папа встал и сделал два шага до стены, затем обратно. Румия обрадовалась, услышав, как его голос стал решительным и деловым, как раньше. — Железяки найдем, и сварщик есть. — Вот это разговор! — восхитилась тетя Мадина. — Мужик! Тысячи две от себя добавлю. Мама хотела что-то возразить, но абика удержала ее, схватив за руку. — А где покупать товар? — спросил папа. — На колхозке. Оптом берете, накручиваете процентов тридцать. А для водки они спирт покупают, так дешевле, разбавляют водой, бутылки сами заклепывают. — Ага, — язвительно сказала мама. — Ермеку только дай спирт, доверить козлу капусту. — Это ж для дела, — обиженно сказал папа. — Я уже месяц, между прочим, не пью. — Да, будешь пить, денег не дам, — строго сказала тетя Мадина. — Надо из этого дерьма вылезать! Папа шутливо взял под козырек. Работа закипела со следующего утра. Ночами папа с дядей Бериком куда-то ездили и добывали материалы: листы железа, уголки, пенопласт. За несколько бутылок водки, которые мама извлекла из своего тайника, им сварили каркас. Учитель труда помог обшить стены, сделать окошко и витрину. Поставили железную дверь, унесенную с заброшенного склада, сварили решетку. Румия то и дело бегала на улицу смотреть на будущий ларек. Подходили зеваки, и папа с гордостью рассказывал, что скоро здесь будут продавать товары, «как в городе». — Да подожди, не говори, пока не откроем: сглазишь, — остановила его как-то мама. Папин энтузиазм это не сбило: — Айсулу, что за бабушкины сказки! Видела, как по телику рекламу дают? Во! Через неделю ларек был готов. Его выкрасили в ярко-голубой цвет. Белой эмалью папа с помощью трафарета написал большими буквами «Айсулу». Мама, увидев вывеску, опешила: — К чему мое имя? — В честь тебя! — торжественно сказал папа. — Можно было и «Румия». — Так назовем большой магазин! — Ох, фантазер ты, Ермек! Румия радовалась, что за все эти дни родители ни разу не поругались. Мама выносила папе воду в ковше, надевала ему кепку, чтобы солнце не напекло голову, жарила его любимые баклажаны. В середине июля, когда получили остаток денег за мотороллер, на «Москвиче» дяди Берика съездили на Колхозный рынок, закупили товар. Мама расставила на полки бутылки со спиртом, баночное пиво, сигареты, Румия разложила пакетики Yupi, кофе «3 в 1», шоколад и печенье. Папа довольно потирал руки. — Ну все, после обеда откроемся! — Уже? — испуганно ахнула мама, наклеивая ценники. — Ну а что? — Как продавать будем? — Тут много ума не надо: цену назвал, сдачу дал. — Еще журнал завести нужно, Мадина сказала, — спохватилась мама. — Ермек, а как… — она замялась. — Что? — Если придут мои ученики? Или коллеги из школы… — мама закусила губу. — А что ты, воруешь, что ли? Это такой же труд, как любой другой. Ну, если хочешь, сегодня я постою. Мама с сомнением взглянула на бутылки. — Ладно, я сама. У нас ведь даже завуч теперь на базаре по выходным торгует яйцами. Только ты сиди со мной, ладно? А то вдруг что напутаю. Первым покупателем стал лысый Сигай. «Откинулся», — недавно сказал про него дядя Берик, и Румия спросила папу, что это значит. «Пришел из тюрьмы», — объяснил он. — Тэк-с, ну чё тут у вас есть? — Сигай оглядел витрину. Мама напряглась, папа нахмурился. Румия смотрела на них с испугом. — «При́му», — Сигай протянул деньги, и мама дрожащими руками дала ему сигареты и отсчитала сдачу. — Рақмет! [107] — сказал Сигай. — Если будут проблемы, обращайтесь! Я вас, Айсулу Амантаевна, уважаю! Помните, когда меня хотели выгнать из школы, вы сказали: «Надо дать ему шанс»! Мама слабо улыбнулась, а когда он отошел, шумно выдохнула. Папа забарабанил пальцами по прилавку, в который раз переставил бутылки и вышел покурить. На улице никого не было. Подбежала лохматая собака и начала тереться о папины штаны. Он погладил ее за ушами. — Дай ей печенья, Румия. — Ты что, Ермек! — цыкнула мама. — Пусть из дома хлеб вынесет. И руки помой, тебе с продуктами работать. В этот день народу пришло немного: тетя Даша — «Я просто посмотреть», соседка Камшат апай — «Ой, в городе дешевле, съезжу там куплю», несколько подростков — купили «сникерсы» и жвачки, а когда мама отошла — сигареты, и проезжавший мимо незнакомец на белой «девятке» — он взял шампанское и шоколадку. К вечеру папа с мамой подсчитали выручку и повесили на дверь ларька большой замок. 107. Спасибо!
Глава 21 Тараканы 1998, Оренбург Всю обратную дорогу в автобусе молчали. Мадина пару раз пыталась разговорить Румию, но та зевнула и сделала вид, что хочет спать. В голове снова крутились вопросы: встретятся ли они с Ильгамом? Вдруг ему не понравилось, что она опьянела? А если заболел или попал в аварию? В общаге еще было пустынно: на первом этаже встретилась только сонная вахтерша, которая едва оторвала взгляд от газеты, на пятом — семья преподавателя с коляской. Около своей двери Румия поставила на пол сумку — абика нагрузила ее продуктами так, что едва не разошелся замок, — повернула ключ, вошла. Под сапогами раздался неприятный хруст, и запах тоже был странный. Включив свет, она едва не выскочила обратно: каждый сантиметр пола был усыпан дохлыми тараканами. Перед отъездом они с соседками потравили их, расчертив белыми каракулями мелка «Машенька» плинтуса и линолеум. В сапогах, на носочках, Румия дошла до веника, начала сметать тараканов в совок и пересыпать в ведро. Ее замутило, она открыла форточку, подышала морозным воздухом и продолжила. С большой комнаты, кухни и коридора тараканов набралось треть ведра. Румия вытащила его на площадку: к семи должна была приехать мусорка. Тщательно вымыла руки, понюхала — и только потом занесла сумку с едой и разложила все по полкам холодильника. Заурчал живот, но есть у себя не хотелось. Взяв сверток с абикиными беляшами, она отправилась в левое крыло, оставив в двери записку для Ильгама: «Я в 627». — О, ты приехала! — Бибка встретила ее несколько растерянно. — Все нормально? — М-м-м. Да. Они обнялись, Зарина поздоровалась и кивнула: — У нас как раз чай вскипел. На столе с клеенкой уже дожидались нарезанный хлеб, пирожки и домашний каймак в пол-литровой банке. Когда на соломенный круг водрузили почерневший чайник, с площадки вошла Василя — в новой дубленке, норковой шапке и с тяжелой сумкой грязно-зеленого цвета. — О-о, — оценила Зарина. — Крутой прикид! — Я замуж вышла, — буднично сказала Василя, раздеваясь. — Что-о?! Когда? — вскрикнули все в один голос. — Вот, в субботу. — Вы же собирались на следующий год! — Бибка подвинулась, уступая место за столом. — Решата мать сказала: все равно корову режем, давайте заодно свадьбу, вот и сыграли. — Так просто? — усмехнулась Зарина. — Ну да. — А почему ты такая грустная? — Не выспалась. — А у вас было? — Бибка расширила глаза. — Что? — Ну как что! — А-а-а, — Василя важно перекинула волосы на одну сторону. — Девочки, ну естественно! Зарина присвистнула и выразительно посмотрела на Румию. — Это он тебе шмотки купил? — она потрогала рукав дубленки, которую Василя убирала на вешалке в шкаф. — Ну да, с коровы часть денег осталась. Зарина прыснула, но, когда Василя обиженно посмотрела на нее, сделала серьезный вид и снова повернулась к Румие: — Ильгам приходил? — Нет, не было с Нового года. — Ясно. Вернувшись к себе и увидев у двери ведро с тараканами, Румия поморщилась, вспомнив, что пропустила мусорную машину и теперь ведро будет стоять до завтра. В комнате глянула на расчерченный мелками пол: надо будет его еще отмывать, — увидела на кровати Наташи книжку про Анжелику, прочитала несколько страниц и захлопнула. Поглядела в окно. На Пролетарской мелькали огни машин, а по дорожке к общаге, как арестанты на каторгу, тянулись студенты с большими сумками. Полежала, глянула на часы, съела ириску, взяла тетрадь и нарисовала лицо с пухлыми губами, длинную шею, кудри и декольте. Постучались. Румия побежала открывать, но, задержавшись перед зеркалом, поправила волосы и сделала лицо построже. В дверях стоял Алик. Он был взволнован, и его волнение передалось Румие. — Где Ильгам? — с ходу спросила она. Алик помялся, снял шапку. — Можно войти? Румия пропустила его в комнату, в животе сжался комок. Алик прошел в коридор, аккуратно закрыл дверь, и замок автоматически щелкнул. — Ты одна? — Да. Что-то случилось? Она почувствовала, как слабеют ноги. — Ну… Ильгам попросил с тобой поговорить. — Ильгам? — Ну да, — Алик заглянул в комнату из коридорчика. — А девчонки тебе ничего не сказали? — Нет. Он не спеша снимал ботинки и куртку, ей хотелось поторопить его, но она сдержалась. — Куда можно присесть? Алик прошел в комнату. Румия села на свою кровать, ему показала на Танину. — В общем, такое дело, — Алик окинул взглядом комнату, задержался на фотографии смеющейся Алены. — Ильгам просил передать, что между вами все кончено. Румия ткнула себе в ладонь стержнем ручки. — Не расстраивайся! Вы с ним не пара, — сочувственно пробормотал Алик. — Это он тебе так сказал? — Ну, — Алик помедлил. — Да. — Хорошо, — сказала Румия, покусывая губу. — Я тоже так думаю. Можешь ему передать. Алик сел рядом и приобнял ее: — Ты очень красивая, не переживай. Она сидела прямо. — Я и не переживаю. — Ну и молодец, — он обнял ее крепче. Румия хотела встать, но он удержал ее, потянул к себе и задышал в лицо: — Ты мне нравишься. Она попробовала его оттолкнуть, но он был сильнее. Обхватил ее и попытался поцеловать в губы. Румия увернулась: — Уйди! Что ты делаешь? Я Ильгаму скажу! — Ха, Ильгаму ты не нужна! Он стиснул ее и повалил на кровать. Она снова попыталась вырваться. Он больно сжал ногу выше колена и стал стягивать лосины. — Отпусти! — просипела она. Голос куда-то пропал. — Ты сама этого хочешь! Ты ведь тогда с Ильгамом была! — Нет! — Он сам сказал! От возмущения у нее появились силы, она извернулась, но не смогла встать, упала на пол. В нос ударил тараканий запах. Алик поднял ее и прижал к стене. — Ну же, девочка, расслабься, что ты тут из себя строишь? В общаге все дают. И ты дашь. — Убери руки! В дверь постучали. — Молчи, — сказал он. — Это девчонки, у них все равно есть ключ. Он выругался и отпустил ее. Она рванула к двери, споткнулась и снова чуть не упала. Дрожащими руками повернула замок, боясь, что он передумает, а тот, кто снаружи, уйдет. В коридоре стояла Бибка. — Ты чё? — та смотрела испуганно. Румия сделала шаг и повисла на ней. Алик проскользнул мимо, больно задев ее плечом, и быстро стал спускаться по лестнице. Бибка помогла Румие войти, уложила на кровать, подняла с пола подушку, принесла воды. Румию все это время трясло. — Ну тихо, тихо, — Бибка села рядом и взяла ее руку. Ладонь Румии была исколота синими точками ручки. — Румиюш, ты узнала про Ильгама? — Ненавижу… Не хочу… Уеду, — слова вылетали против воли. — Ту-у, не надо так расстраиваться из-за пацанов! Мы просили Алика: не говори ей, а он: пойду, пойду! Вот козел Ильгам! Ты знаешь, он ведь еще к Заринке подкатывал! Тогда утром, после Нового года. Мы все спали, а он с ней на кухне сидел. Говорит, мол, ты мне больше нравишься. Но она его сразу отшила, ты не подумай! Румия почувствовала во рту сухость с горечью, как будто выпила таблетку без воды. В этот вечер она так ничего и не рассказала Бибке про то, что случилось, лишь попросила ее не уходить. Бибка легла на Таниной кровати без простыни, накинув на себя покрывало. Румия провалилась в сон. Ночью с поезда приехала Алена. Включив свет, возмутилась, увидев спящую Бибку: — Это еще кто такая? — Выключи свет, — неожиданно резко сказала Румия, и та послушалась. Когда Алена, несколько раз недовольно цокнув языком, затихла, по лицу Румии снова потекли слезы. Глаза набухли, в горле запершило, захотелось кашлять. Она попыталась сглотнуть комок, застрявший выше ключицы, но он не смог пройти. Воздух над ней стал тяжелым и кислым, словно сверху кто-то навис. Румия судорожно раскрыла рот. Сердце бешено затрепыхалось в грудной клетке, казалось, оно разгонится сейчас так, что ее разорвет на атомы. — Мама, — заплакала Румия. — Мамочка, помоги мне. — Ну сколько можно! — голос Алены врезал под дых. Бибка подскочила к Румие и обняла. Рядом с ее большим теплым телом стало спокойнее. Сбитое дыхание постепенно выровнялось. Бибка уложила ее и гладила по голове, пока Румия не заснула.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги