Глава 9 Роды 2004, Алматы Гинеколог весело выглянула из-под ног: — Сегодня будем рожать! — Как сегодня? — захлебнулась в словах Румия. — Срок через неделю! — Шейка раскрывается, плод крупный. В роддом! Румия растопленным маслом потекла к выходу. — Колготки мне оставила? — засмеялась врач. Натянув капроновые колготки, Румия застегнула ставший тугим в талии джинсовый сарафан. В коридоре ждала Айка, она приехала к родам. — Ты что такая белая? — Сказали рожать. — Шолпан Калиевна, вы сами примете, как обещали? — затараторила Айка в открытую дверь. — Да, как подойдет время, мне позвонят. Не волнуйтесь, не она первая, не она последняя! В роддоме выдали тряпичный мешок. — Одежду и обувь сюда складывай, получишь обратно при выписке, — скомандовала пожилая санитарка. — Снимай все полностью! Когда Румия разделась, та протянула резиновые шлепанцы и застиранный темно-синий, похожий на тюремную робу, халат. — А можно я в своем буду? — У нас все стерильное, роженица! Румия вздрогнула то ли от резкого голоса, то ли от нового статуса, которым ее наградили. Стала надевать больничную одежду. Санитарка рявкнула: — В душ сначала! Мыло там есть. Прямо по коридору, вторая дверь слева. Клизма нужна? — Я сама дома сделала! — поспешно ответила Румия и, прижав одежду к груди, потрусила в душевую. Двери здесь не было, только полупрозрачная клеенка. Сбоку от низенького поддона лежал коричневый обмылок. Она не стала его трогать. Повернула проржавевший кран. Отпрянула от потока холодной воды. Кожа покрылась мурашками. Когда вода потеплела, быстро ополоснулась. Вытерлась колючим полотенцем, оделась и пошла за медсестрой в палату. Крупная молодая женщина на койке в углу рассказывала, что сегодня умерли новорожденный и девушка семнадцати лет — после позднего аборта. — У меня здесь врачиха знакомая, — похвасталась она. — Так что я все знаю. Румия обратила внимание, что халат у нее домашний: цветастый, с ромашками. Почему-то ей остаться в нем разрешили. — Так 1 мая в этом году — сатанинский день, — прокомментировала худая с косичкой. — В гороскопе написано: нельзя планировать важные дела. Румия обняла опустившийся живот. Внизу кольнуло. Вскоре за ней пришла медсестра. Отвела в пустую палату, измерила давление и оставила на голой кушетке. Пару раз опять кольнуло и перестало. Постепенно стало темно. Замерзли ноги. Наверное, можно было встать и включить свет, попросить одеяло, но она почему-то лежала, ковыряя пальцем дерматин кушетки. — Только не сегодня, пожалуйста! — молила кого-то наверху. Заглянула медсестра. — Что там у тебя, схватки есть? — Нет, — виновато ответила Румия. — Спи теперь здесь. Держи одеяло. Утром не выспавшуюся на неудобной кушетке Румию отвели в общую палату. Она устроилась у окна. Принесли манную кашу. Цветастая (Румия назвала про себя так крупную в домашнем халате) начала возмущаться, что каша несладкая. Худая с косичкой сказала, это чтобы у детей не было диатеза. Румия проглотила кашу. Смуглая женщина с красивыми большими глазами и хрипловатым голосом достала колбасу, сделала бутерброды и один протянула ей: — Будешь? У меня много, не жалко! Румия помотала головой. — Да бери, не стесняйся! Меня Рада зовут, а тебя? Румия назвала свое имя и взяла бутерброд. Вкусно пахнущий хлеб съела. Кружок колбасы потихоньку, чтобы Рада не видела, отложила на салфетку: вдруг свинина. Не то чтобы она, как абика, брезговала ее есть, но сейчас не хотелось ничего нарушать — на всякий случай. Рада разговаривала по раскладному телефону-«лягушке». — Да говорю тебе, рай здесь! Не беспокойся, мамуля. Сегодня не приходи, тетка обещала зайти, а еще Александр и Веста. Отдыхать не дают! Когда Рада, грациозно покачивая бедрами, вышла в коридор, Цветастая, скривив губы, посмотрела ей в спину. — Зачем этих с нормальными людьми кладут! На удивленный взгляд Румии сказала: — Не поняла, что ли? Это ж цыганка! А если украдет чего, докажи потом! Румия вспомнила, как абика пугала ее цыганами и ставила веник метелкой вверх перед калиткой, когда те приезжали в поселок: — Не вздумай в глаза им смотреть! Заговорят, загипнотизируют, сама не поймешь. Вон Галю, соседку, обманули, отдала им три пуховых платка новых и пять килограмм масла! Когда Рада зашла в палату, напевая что-то на своем языке, Румия притворилась спящей. На обходе врач отчитала Раду: — Так, опять тебе колбасу притащили?! Запах на всю больницу! — Что вы, Наталья Ивановна! Обижаете! — Думаешь, я не знаю, что ваш табор приходит по три раза в день! С твоими отеками нужно диетическое питание! — Какой табор, Наталья Ивановна! Мы живем в ЖК [160]! Современные люди. Ну заботятся обо мне родные, что ж теперь! Наталья Ивановна внимательно посмотрела на Румию. — Что у нас? — Из меня что-то начало течь. — Какого цвета? Много? — Нет. Прозрачное. — Подойдешь на кресло через полчаса. Как только врач вышла, Рада вытащила шоколадное печенье. Худая с косичкой цокнула, Рада показала ей средний палец. Всю ночь Румия упрашивала себя начать рожать. Врач сказала, что если роды не начнутся в эту ночь сами, утром придется их вызывать. Румия сжимала мышцы, разговаривала с ребенком, представляла, как у нее все раскрывается. Схваток не было. Малыш шевелился редко и выходить не хотел. В шесть утра включили свет. Их с Цветастой увели в отдельную палату. Воткнули в руки иглы. Прозрачная жидкость побежала по трубкам в вены. Сначала дергало легонько. Потом сильнее. Часа через два давило изнутри так, словно сейчас разорвет. Она стискивала зубы, иногда подвывала. Хотелось встать на четвереньки, но не пускала капельница. Цветастая голосила без натуги, будто включала сирену. Между схватками похрапывала. — Я не могу уже! Посмотрите меня, — взмолилась Румия, когда подошла молодая акушерка в очках. — Рано по времени, первородки долго рожают! — махнула та рукой. — Пожалуйста! Осмотрев ее, акушерка приказала: — В родзал! И, надевая перчатки, сказала медсестре: — Вот бы Шолпан Калиевна не успела, хоть раз принять роды самой. — Можно в туалет? — прошептала Румия, держась за живот. — Это ты рожаешь! — обрадовалась акушерка и стала командовать. — Дыши. Не дыши! Дыши часто, как собака, неглубоко! В какой-то момент Румию обожгло. Скользкое тельце выплюхнулось из нее и издало свой первый крик. — Пришлось немножко порезать, не страшно, — под очками акушерки нарисовалась улыбка. — Мальчик, — сказали откуда-то сбоку. — Три восемьсот. Румию залило теплом и светом. В следующее мгновение она взлетела под потолок. Снизу раздавалось: — Кровотечение! Пульс нитевидный! Страха не было. Боль тоже растворилась. Каким-то образом она оказалась вне своего тела и теперь смотрела вниз на мертвенно-белые, раскинутые в стороны собственные ноги, на людей в медицинских халатах, которые суетились и кричали: — Пульса почти нет! Где Шолпан Калиевна? Наталье Ивановне звоните! Румия заметалась над их головами, хотела взглянуть на ребенка, но не увидела его. — Да вводи! — заорал кто-то. Ей точно дали под дых, и она снова оказалась в теле. Обожгло в груди, заныло в паху. Она уперлась взглядом в склонившееся над ней красное мокрое лицо в очках. — Фу-ух, — выдохнула акушерка. — Успели. — Где ребенок? — прошелестела Румия, но ее никто не услышал. Ее повезли на высокой каталке по коридорам. Она боялась упасть на поворотах, хваталась за края. Тело казалось большим и чужим, будто ее засунули в набитый мукой мешок. Перевалили на кровать. Укрыли. Потрогали руку. Снова воткнули иглу. — Посмотри за ней пока, — приказали кому-то. Кто-то подходил. Поправлял капельницу. Иногда трогал лоб. Будил, когда она погружалась в темень. — Не спи пока, нельзя. Потерпи. На соседней кровати плакали. — Да хватит уже! — громко возмущались с койки в углу. Судя по голосу, Цветастая. Утром опять что-то вкололи. На соседней кровати затихли, потом снова начали всхлипывать. Румия то проваливалась в сон, то просыпалась, вздрагивая. Где ребенок? Почему не дали его покормить? Хотела встать, было слишком больно. На продавленной пружинной койке ныла спина. Попыталась лечь набок, не получилось. Когда в палате стало светло, она огляделась. На соседней кровати лежала женщина и смотрела в потолок напряженно и внимательно, словно пытаясь прочесть невидимые слова. Длинные черные волосы, похожие на окрашенные, рассыпались по подушке. Что-то в ее красивом измученном лице показалось знакомым. Цветастая громко прошаркала в коридор. — Девушка, позовите, пожалуйста, кого-нибудь. Мне надо узнать, что с ребенком, — попросила ее Румия. — Да нормально все с ним, кормить принесут позже, сказали. Цветастая ушла и пришла с кружкой, из нее шел пар. Проходя мимо Румии, оглядела ее и спросила черноволосую: — Сколько было? Та медленно повернула заплаканное лицо. — На каком месяце? — настойчиво переспросила Цветастая. — На восьмом, — едва слышно выдавила черноволосая. — Врач сказала, ты даже на учете не стояла. Сама виновата, что так случилось. Черноволосая отвернулась и накрылась одеялом. Раздались сдавленные рыдания. — Чё реветь-то теперь, — жуя булочку, сказала Цветастая. — Не понимаю, о чем люди думают в своих аулах. Ну и рожали бы дома. Под одеялом затихли. Румия вспомнила. Это была красивая девочка из аула аташки, с которой они играли в детстве. Как же она тут очутилась и как ее зовут? А может, все это уже мерещится? Принесли на кормление детей. У Румии потянуло живот. Она смотрела, как раздают туго запеленутых малышей. Цветастой. Худой с косичкой. Молчаливой женщине в возрасте. Заныла грудь. — А мой где? — нетерпеливо спросила она медсестру. — Всех принесут, успеете. Черноволосая спряталась под одеяло и тихо завыла. Румие хотелось заткнуть уши и зажмуриться. Наконец принесли ребенка и ей. Положили рядом. Она смотрела на него и вытирала слезы рукавом халата. Глазки припухшие. На щечках красные пятнышки. Из-под пеленки торчат темные волосы. Она легонько прикоснулась носом к его щеке и почувствовала сладкий запах. Сын зачмокал губками, и она дала ему правую грудь. Он потыкался носом, издал что-то вроде мурлыканья и взял сосок. Румия ощутила неприятное потягивание внизу живота, как будто от груди туда тянулась тугая нить и малыш своим посасыванием начал дергать ее. Было больно и светло одновременно: в этот момент они снова стали одним целым. Покормив сына, она погладила его пальцем по волосам. Оглянулась на черноволосую и тут же прикрыла сына рукой. Устыдилась своего жеста. Черноволосая не смотрела в ее сторону и лежала уставившись в потолок. Цветастая пихала грудь ребенку, тот не брал. Худая радовалась дочери: — На мужа похожа! Красивая будет. — Что в этом опарыше красивого? — хмыкнула Цветастая. — Еще сто раз поменяется. Детей унесли. Румие хотелось лежать рядом со своим малышом бесконечно. И в то же время был страх: а если она уснет и раздавит его? Нет, все-таки хорошо, что их забирают. Но как они там лежат? А вдруг его уронят? Из левой груди полилось молоко и намочило халат. Она подложила под нее вафельное полотенце и вспомнила, что мама делала точно так же. После обеда привезли на каталке Раду. — Сын! — громогласно и энергично заявила она, словно не рожала, а съездила на курорт. — У тебя тоже сын, Румия? Молодец! — А у тебя? — глянула она на черноволосую. Та отвернулась. Румия прижала палец к губам и выразительно посмотрела на нее. — А-а-а, — Рада вздохнула и покачала головой. — Будете мандарины? — Нельзя ж цитрусовые! — взвизгнула худая с косичкой. — Той можно! — сказала Цветастая. — Все равно у ней ребенок умер. Румия вздрогнула. — Ох, какая ты неприятная женщина! — Рада посмотрела на Цветастую. — Сто процентов даю, муж тебя скоро бросит. Та фыркнула и что-то забормотала. Румия захотела в туалет. Поморщившись, она перенесла на пол ноги, села, а когда перестала кружиться голова, встала, опираясь рукой о дужку кровати. Пошла по стенке, чтобы схватиться, если вдруг упадет. Навстречу, как гусыни с отрезанными крыльями, ползли другие роженицы, стараясь не выронить пропитанные кровью пеленки, засунутые между ног. Во время тихого часа с улицы стали кричать. Рада, отвечая своим, едва не залезла на подоконник. Цветастая орала в форточку: — Придурок, уже нализался! А сына где? У мамки? Завтра протрезвеешь — приходи. Румию к окнам никто не звал. Тимур передал молоко с лепешкой, спросил в сообщении, что привезти. Звонили Айка с абикой и Мадина. Папа еще не поздравлял — наверное, обмывал. — Ты одиночка? — спросила ее Цветастая. — А? — не поняла Румия. — Мужа нет? — Есть, просто он на работе. — Ох и любопытная ты баба! — сказала Рада Цветастой. На обходе Шолпан Калиевна внимательно ощупала живот. — Румия, как ты всех напугала! А я на срочном вызове была, не успела. Подойдя к черноволосой, стала серьезной. — Волосы собирать надо, это негигиенично в роддоме. Как вы? — Пустите меня домой. — Как я вас отпущу? Рано. Полежать надо. Если все нормально, после выходных выпишем. — Я не могу, положите тогда отдельно. Здесь детей кормят, не могу на это смотреть. Жүрегім ауырады [161]. — Знаю, жаным, потерпи, некуда, все палаты полные, а к беременным тебя нельзя. К вечеру черноволосая начала стонать. Рада спала. Цветастая недовольно фыркала. Румия с трудом встала, подошла к черноволосой. — Тебе плохо? — Да. Румия потрогала ее лоб. — Горячий! Надо медсестру звать. В коридоре девушка в медицинском халате что-то писала в журнал. — Все лекарства дали, врача сейчас нет. Ждите. — Но у нее… — Идите, женщина. Без вас разберемся. В палате около черноволосой стояла Рада. — Пей, милая моя, пей, — она поила ее из кружки. — Что там, придут? — спросила у Румии. — Нет, сказали врача ждать. — Ей лекарство срочно надо! — Врачи лучше знают, а вы бы отошли, — прошамкала Цветастая, уминая печенье. — Вдруг она заразная? В отдельный бокс ее надо. — Это тебя в отдельный бокс надо! — зашипела на нее Рада. Через полчаса никто так и не появился. Рада пошла к медсестре. — Да я вам всю больницу разнесу! — слышался ее крик. — Пожалуйста, скажите, чтоб не ругалась, — прошептала черноволосая. — Ұят қой [162], они лучше знают. — Все, я звоню в облздрав! — завопила Рада. Молоденький врач появился через пять минут. Черноволосую увезли. На ее простыне расплылось красное пятно. Только сейчас Румия вспомнила ее имя: Кызгалдак — тюльпан. На выписку приехали Тимур с коллегой, Айка, папа и Мадина. — Что, не ожидала, моя красавица? — обняла она Румию и вручила букет пионов. — Твои любимые. А мы решили сюрприз сделать. Ну-ка, давайте мне эту вкусную булочку! — она повернулась к медсестре, державшей ребенка. Тимур неуклюже клюнул Румию в щеку, всучил розы. Папа был навеселе, с нелепыми спущенными желтыми шарами, будто украденными по дороге. — Абика сәлем передает! Он обнял Румию, а она по детской привычке задержала дыхание. Когда папа подошел к внуку и выпятил губы, чтобы расцеловать, Мадина строго на него глянула и передала младенца от медсестры Тимуру. — Держи, папаша, свое сокровище! Раду встречала толпа человек в тридцать с кучей букетов. Они одарили цветами, деньгами, конфетами и шампанским всех медсестер и загрузились в несколько черных машин. За Цветастой приехал суетливый маленький мужичок — она возмущалась, где синий бант, который заранее приготовила. Худую с косичкой увез тихий высокий мужчина. Кызгалдак никто не встречал. Она медленно спустилась по ступенькам и пошла к воротам пешком. Румия окликнула ее и предложила помочь. Оказалось, та жила теперь в поселке в сорока километрах от Алматы. Коллега Тимура вызвался отвезти ее на автовокзал. Прежде чем сесть в машину, Кызгалдак обняла Румию. — Рақмет! Сәбидің бауы берік болсын! [163] Румия так и не спросила, узнала ли та ее. 163. Пожелание новорожденному здоровья, букв. «Да будет у младенца крепкий свивальник!» (Свивальник — полоса ткани, которой раньше обвивали младенца поверх пеленок.) 162. Стыдно же… 161. Сердце болит. 160. Жилой комплекс.
Глава 10 Проводы 1995, поселок П. под Актобе — У Азамата в субботу проводы! — выпалила Айка, как только они встретились по дороге в школу. Румия неожиданно для себя схватила ее за руку и тут же отпустила, пытаясь сказать как можно спокойнее: — И что будешь делать? — Не знаю, без приглашения стремно пойти, хотя наши пацаны собираются к нему завалиться. Может, получится поговорить с ним на дискотеке? Румия, придумай же что-нибудь! Нужен повод, чтобы он мне писал из армии. — Ну-у… — Румия задумалась. — Скажи, что готовишь стенгазету про наших солдат, и попроси прислать письмо с фотографией. — Ты гений! Пойдем со мной, а то одной страшно. — Папы нет, а мама снова заставит нянчиться. — Может, абику попросить? — Не хочет, она ей и так весь мозг проела с этими детьми, что неродные. — Странно, она же вроде добрая. — Не всегда. Иногда она такие вещи ужасные говорит. — Давай я отпрошу тебя на дискотеку. Айсулу Амантаевна меня любит. — Эм… Попробуй, но вряд ли получится. К вечеру снова пришла тетя Даша. — Все, иголку сожгла и закопала, теперь не навредит, — она перекрестилась. — Бес попутал. Тебе помочь, Айсулу? Мама, как обычно, уставшая, помедлив, все же протянула малыша. — Подержи, я второго пока искупаю. — Уй ти бозе мой, — тетя Даша осклабилась, взяв Дамира. — Какая ты молодец! С двумя справляешься! — Ой, ничего не успеваю, — мама стала наливать кипяток из чайника в ванночку, потом добавила холодной воды из ведра. — У тебя помощница вон есть. — Румия? Да она не больно-то стремится помогать. С другой стороны, пусть учится, а то в старших классах многие запускают. Румия подняла взгляд от книжки. — Ну, она у вас умненькая с детства. Ты мне говори, я всегда помогу. Мама недоверчиво посмотрела на тетю Дашу и стала раздевать Амира. После купания двойняшки заснули, взрослые сели пить чай. Когда пришла Айка, мама уже расслабилась, повеселела, так что долго уговаривать ее не пришлось. Румия надела узкие джинсы, обтягивавшие тонкие ноги («Как у цапли», — прокомментировала мама), и ветровку с черными буквами на ярко-желтом фоне («Это Ермек ей купил, аляповатая»). Айка по обыкновению надела юбку: она всегда ходила в длинном, пряча полные ноги. Музыка гремела на полпоселка. Возле клуба стояла кучками молодежь. — Привет! — кинулась на шею Айке Жанка, бывшая одноклассница, она теперь училась в колледже. — А мы бухать, пошли с нами! Глянула на Румию: — О, как это тебя мать отпустила! И потянула их за рукава куда-то в кусты. — Я чуть-чуть выпью, — сказала Айка. — Ты что? — удивилась Румия. — Надо, для храбрости. Румие тоже хотелось чего-то принять для смелости, но, вспомнив, как пахнет от папы, когда он выпьет, она поморщилась. В кустах на корточках сидели несколько парней и стояли девчонки. Айка поздоровалась с каждым за руку. Кто-то с сиплым голосом — трудно было разглядеть лицо в темноте — разливал из бутылки водку в общий пластиковый стакан. Все по очереди опрокидывали его, заедали кусочком хлеба, который передавали из рук в руки. Парни шумно выдыхали, девчонки фыркали. Айка тоже выпила, ойкнула, закусила. — А-а-а, горит ужасно! — пропищала она. — Можешь моей головой занюхать, я только помыл, — сиплоголосый заржал и заглянул в стакан. — А чё так мало выпила? — Больше не могу, — жалобно ответила Айка. — Ладно, — Жанка похлопала ее по плечу. — Для первого раза хватит. Курить будешь? — Не, одежда пропахнет, мамка убьет. Парень протянул стакан Румие, и та застыла, не зная, что делать. Мама раньше во время застолий брала рюмку, набирала водку в рот и, поднеся к губам стакан с соком, незаметно выпускала ее туда. Потом, смеясь, рассказывала об этом Мадине. — А почему ты просто не откажешься выпить? — спрашивала ее Румия. — Да неудобно — скажут, не уважает. Хоть рюмочку для приличия надо выпить, время сейчас такое. Теперь было неловко Румие. Может, вылить на землю? Если увидят, несдобровать. Она взяла стакан и смочила губы. От резкого запаха ее замутило. — Ты хоть выпила? — спросил парень. — Ну ладно, нам больше достанется. Девчонки засмеялись. Румия потянула Айку: — Пошли. — Ой, так в голове классно! — Айка, пританцовывая, вошла в клуб. — Теперь ничего не боюсь! В зале громыхала музыка. Возле окон толпились парни. В середине танцевали одноклассники Азамата. Сам он, коротко остриженный, выплясывал в центре. Айка с Румией пристроились рядом. Азамат втянул Румию в круг. Она беспомощно оглянулась на Айку. — Я в армию ухожу, — прокричал он сквозь музыку. — Знаю, — кивнула она. Быстрая песня закончилась, включили медляк. Азамат взял Румию за талию. Она ощущала его теплую ладонь на поясе, и хотелось стоять так вечно. Но глаза высматривали Айку. Та пошла к подоконнику. Румия потянулась к уху Азамата: — У Айки к тебе дело. Пойдем к ней! — Давай потом! — он коснулся губами мочки уха, и ей стало горячо. «А где твоя Назик?» — хотела спросить она ядовитым тоном, но не решилась. Закончив танец, они подошли к Айке. — Я сейчас вернусь, — Румия приобняла ее. — Что ты там хотела сказать Азамату про свое задание? — Какое задание?! — не поняла Айка. Румия закатила глаза и ущипнула ее за руку. — А-а-а! — сообразила та. — Да, тут такое дело… Румия быстро вышла на улицу и направилась домой. Кто-то окликнул ее сзади. Она обернулась и увидела Мару. Он спросил: — Привет, уже уходишь? — Да, привет, — бросила Румия. — Не бойся, — миролюбиво сказал Мара. — Я больше не тот дурак. Просто провожу. — Спасибо, не надо. — Да ладно тебе, правда, ничё такого. Они пошли рядом. — Где твоя верная подруга? — Осталась танцевать. — Хм, вы обычно вместе. А чё кутаешься, замерзла? Дать куртку? У меня теплая. — Не надо, тут уже близко. Сама дойду. Они остановились около столба и в свете фонаря посмотрели друг на друга. Румия отвела взгляд от его лица. — А ты повзрослела, — сказал Мара, переминаясь с ноги на ногу. — И ты. — Давай до дома все-таки провожу? — Нет, там папа может стоять во дворе. — Ну, ладно. — Пока. Румия поспешно зашагала к дому. В постели она вспоминала танец, ощущала руки Азамата на своей талии, а на мочке горело место, которого он коснулся. Айка примчалась спозаранку. — Все получилось! — она приплясывала. — Что? — не поняла спросонья Румия. — Он сказал, что напишет. — Азамат? — Да! Нам обеим. Я так и знала, что он тебя пригласил танцевать, потому что стеснялся позвать меня! — Мхм, — Румия откинула одеяло. — Ну да. — А чё ты так резко ушла? — Да что вам мешать, пошла домой. Кстати, я Мару видела. — О, как он? Не докапывался? — Нет, прям серьезный такой. Проводил меня. — Да ну! — Не до дома. Просто вместе дошли до развилки. Из спальни раздался плач. — Проснулись! — вздохнула Румия. — Чем от меня пахнет? — Айка дыхнула на нее. — Зубной пастой. — Фух, хорошо, пойду тете Айсулу помогу. Вечером мама крикнула Румию с веранды: — Там тебя парень зовет, Бекеновых сын. Говорит, что-то принес для стенгазеты. Это не его в армию забирают? — Его. Просто мы с Айкой готовим специальный выпуск. Про тех, кто служит. — Ну иди. Румия вышла в темный двор. Азамат стоял, улыбаясь в свете окна. — Ты вчера убежала, а я все равно пришел. — Э-э-э, там задание, Айка… — Да, я все понял, — он взял ее за руку. — Через час уезжаю, завтра рано утром надо быть в военкомате. Будешь мне писать? Ей захотелось провести ладонью по коротко стриженному ершику волос. Но вместо этого она сказала: — Мы с Айкой будем писать. Он поднес ее пальцы к своим губам. Наверно, нужно было их отдернуть, но она застыла, как мамина фарфоровая статуэтка, которую не дозволялось трогать. — Ты очень красивая, — он привлек ее к себе. — А Назик? — прошептала она и тут же прикусила язык. Он не ответил и поцеловал ее сначала в щеку, потом в губы. Застучали в окно. Румия отпрянула. — Я пойду. Хорошей службы! — Я напишу! На веранде она столкнулась с мамой. — Это еще что такое? Вы целовались? — Нет. Румия попыталась пройти, но та удержала ее. — Доча, я видела в окно. Что такой взрослый парень мог в тебе найти? Глаза налились слезами. Сглотнув комок, Румия прошептала: — А что, во мне нечего найти? Резким движением она убрала мамину руку и пошла в свою комнату. Через неделю снова было воскресенье, и абика затеяла чебуреки. Они быстро вырезали пиалой круги, положили фарш, свернули полумесяцами и защипнули края. Дверь отворилась, вошел дядя Берик. — Мамку позови, — он кашлянул. — Айсулу, там эти опять приехали, — сказал он маме, когда та вышла, кутаясь в мохеровый шарф. — Лысый? — спросила она, сжимая и разжимая пальцы. — Ну. Я за Ермеком схожу, ты их пока отвлеки. Мама накинула куртку и вышла. Румия выскользнула за ней. Сигай и бритоголовый выносили из ларька коробку пива. — Сергали́, — взволнованно сказала мама, и Румия не сразу поняла, что это настоящее имя Сигая. — Вы же с Ермеком договорились, он в конце месяца вам все отдаст. — Это проценты, — не глядя на нее, ответил Сигай. — Вы, Айсулу Амантаевна, в мужские дела не лезьте. Мы сами обо всем поговорим. — Какие мужские дела? — мамин голос сорвался. — Я такая же хозяйка, как Ермек! Прекратите вести себя как бандиты! Бритоголовый загоготал и поставил ящик в багажник. — Я милицию позову! — крикнула мама. — А вот это вы зря, — зло сказал Сигай и приказал бритоголовому: — Поехали! Дома маму начало трясти. Пальцы ее не слушались, она никак не могла налить в стакан воды. Румия достала капли из шкафчика: — Сколько? — Десять капель. Нет, давай двадцать. Прибежал дядя Берик. — Айсулу, Ермек пошел с ними разговаривать. Злой такой, как бы не подрались. — В ми-ми-ми-лицию поеду, — стуча зубами, выговорила мама. — Не надо, не ссорься с ними, — посерьезнел дядя Берик. — Успокойся, сядь. Она хватала ртом воздух и чуть не упала, успев ухватиться за стол. — Жүр, Айсулу, полежи, — абика повела ее в спальню. — Вот ты всю жизнь мне внушала, что женщины в нашем роду виноваты, — сказала мама бесцветным голосом, лежа на кровати и глядя в потолок. — Зачем это сейчас обсуждать? — махнула рукой абика. — Ни к чему. Отдыхай. — А я думаю, все несчастья от мужчин. Абика поджала губы. Румия стала гладить маму по волосам, которые та красила в каштановый цвет. Седые корни отросли на несколько сантиметров. Стало стыдно, что всю эту неделю она не разговаривала с мамой. Хотелось ее обнять, но тело той будто одеревенело и не гнулось. — Ладно, не трогай ее, вроде уснула, — сказала абика. В кроватке шевельнулся Дамир. Румия взяла его на руки и поцеловала крохотные пальчики. — На татарина похож, — прошептала абика, внимательно рассматривая его. Она не называла двойняшек по именам. — Так их родила татарка, — громко и отчетливо сказала мама, и абика вздрогнула — видно, от неожиданности, что та не спала.
Глава 11 Страх 2005, Алматы Чтобы спуститься с третьего этажа, Румия натягивала колготки, джинсы и свитер, одевала Султана в костюмчик, укладывала его в кроватку, обувалась, пока он кричал, хватала коляску, бежала вниз, стуча колесами о ступеньки, ставила ее у двери подъезда, мчалась вверх за красным от плача сыном, натягивала на него комбинезон, снова спускалась и сажала его в коляску. Было легче, когда выпадал снег — можно было сразу положить одетого Султана на санки и вынести в них на улицу. Правда, на оголенных участках дороги, где подтаяло, приходилось опять нести его на руках вместе с санками. Алматинский снег похож на очаровательного малыша, когда тот, одетый в чистое, радует мать улыбкой — а стоит ей отвернуться, добирается до косметички и мажет чем попало лицо. Каждый день она шла в поликлинику получать кисло-сладкий биолакт для Султана. Здесь нужно было подняться с ним по маленькой лестнице к отдельному входу, отстоять очередь в набитом женщинами и плачущими детьми зале, отдать три маленькие мытые бутылки и получить три новые с биолактом. В конце января после долгой оттепели начался колючий мороз. В Алматы восемнадцать градусов — это не то, что в Актобе или Оренбурге: как ни кутайся — все равно продрогнешь. Румие было холодно даже дышать. Как-то ее остановила обмотанная пуховым платком бабка, торгующая у поликлиники всякой мелочью. — Ты что и себя, и ребенка мучаешь? Оставляй его дома! — Не с кем! — прокричала Румия, потому что та плохо слышала. — Положи нож под подушку — ничего не случится! — бабка тоже кричала: наверное, думала, что не слышат ее. Румия ничего не ответила и на следующий день сделала круг, чтобы обойти советчицу. Страх за Султана Румия в первый раз почувствовала в роддоме — и с тех пор с ним не расставалась. Вскакивала ночью и проверяла, как сын дышит. Убрала ножницы, булавки, бусинки еще до того, как он начал ползать и совать все в рот. Пугалась, когда он подолгу плакал — вдруг у него что-то болит, а она не понимает и может опоздать с помощью. Читала пугающие новости про детей и пересказывала их Тимуру. Султан пока ничего об этом страхе не знал: рос, ел, улыбался, гулил. Глянешь на спящего — похож на нее, Румию: беленький, с острым носиком. Раскроет серьезные карие глазки — Тимур. А улыбнется — мелькнет что-то от папы Ермека. Батима тате, которой послали фотографию, сказала, что Султан похож на нее — очень красивый. В день рождения Румии Тимур предупредил, что придет пораньше. Она запекла окорочка, отварила картошку, налила из бутылки в чашечку купленную у овощника «кобру» — так в Алматы называют жгучий «огонек» [164]. Тимур окинул взглядом стол: — И это весь праздничный ужин? Румия, державшая на руках Султана, который пытался залезть пальцами в ее тарелку, вспыхнула, но промолчала. — Ну, с днем рождения! — Тимур пододвинулся и коснулся губами ее щеки. — Подарок некогда было купить — перевел деньги на карточку, потом что-нибудь сама выберешь. — Спасибо! — холодно сказала она. Он внимательно посмотрел на нее. — Что опять не так? Чем недовольна? — Я устала. — Думаешь, я не устал? — Да, но я не требую от тебя улыбаться. Он полил «коброй» картошку. — Я работаю целый день, чтобы вас обеспечить, чтобы ты могла сидеть с ребенком в тепле, ни в чем не нуждалась, прихожу домой — а тебе вечно все не так. — Давай не будем портить вечер? — А кто портит, я? Султан захныкал. — Тимур, — она встала, покачивая сына. — Тебе обязательно было комментировать ужин? Мне некогда готовить манты и печь торт. А ты тыкаешь меня тем, что я плохая хозяйка. — Я так не говорил. Мне не нравится, что ты всегда без настроения. Это твой праздник, и мы могли бы его отметить. Если тебе трудно, сказала бы, мы бы сходили в кафе. Ты ведь молчишь! А как я могу догадаться? — Я уговаривала тебя пойти куда-нибудь в те выходные, ты не согласился. — Потому что хочу побыть дома, там я не расслабляюсь. Но если бы ты объяснила… — А разве это не видно? Что я целый день одна и мне хочется хотя бы погулять, не думая о том, пора ли менять памперс. Вот ты перевел мне деньги, а я даже не смогу пойти в торговый центр померить одежду. Ты же не хочешь с Султаном оставаться. — Но ведь он плачет, а я не могу его накормить. Бутылочку не берет. Ты все это прекрасно знаешь! — Тише, соседи услышат. — Мне все равно, давай думать о нас! Что я могу сделать? Она в слезах отвернулась к окну. Султан начал стучать по стеклу ладошками. — У других по трое детей, и все успевают. А я с одним ребенком вечно уставшая. Знаю, ты так думаешь, и тате по телефону тебе так говорит. Я вижу тебя несколько часов в день и хочу, чтобы хотя бы вечером мы разговаривали. По душам, а не выясняли отношения. — Думаешь, я не хочу? Но почему-то у нас это не получается. Опять испорчен весь праздник. — Да какой тут праздник. Они молча поели. После ужина он помог вымыть посуду. В ванной Румия посмотрела на себя в зеркало и привычно поморщилась. Впалые щеки, торчащие ключицы (от кормления она резко сбросила вес), волосы в хвостике, только теперь длинные. Ладно хоть кожа очистилась и веснушки снова стали мелкими точечками. К одиннадцати легли в постель, не глядя друг на друга. Султан пососал грудь и заснул. Румия проворочалась до часу, а среди ночи проснулась от странного звука: Султан хрипло кашлял, будто лаял. Она быстро встала, взяла сына на руки. Тот был горячим и издавал странные звуки. Румия включила свет. — Тимур! — растолкала она мужа. — С ним что-то не то! — Ну что там, — сонно проворчал Тимур, но тут же вскочил. — Кажется, он задыхается! Звони в скорую, быстро! Румия дрожащими руками набрала «103». — У нас ребенок… плохо дышит. Женщина на другом конце провода спросила адрес, фамилию. — Сколько ему? — Восемь месяцев. — В рот ничего не могло попасть? — Вроде нет. Он как-то странно кашляет. Быстрее, пожалуйста! — Скорая едет. Не кладите его на спину. Тимур ходил кругами по комнате, качая на руках Султана. Румия следовала за ним, заглядывая в лицо сына. — Может, дать ему грудь? — А вдруг задохнется? Султан начал плакать, хватая ртом воздух. — Тише, мой маленький! Ты сделаешь хуже! — Румия погладила его по спинке. Он словно понял и умолк, испуганно вертя головой. — Блин, да где эта скорая! Пойду их встречу, чтобы не искали. Тимур накинул куртку и вышел. Румия погладила по лбу сына. — Солнышко, потерпи. Приехал пожилой врач, задал пару вопросов и быстро сделал укол. Султан зашелся в лающем кашле, прокричался и успокоился. — Это ларингит. Поедете в инфекционную больницу? — врач записал что-то на листочке. — Это обязательно? — спросил Тимур. — В принципе, ему стало легче. А в следующий раз, если начнется такой кашель, несите его в ванную и включайте холодный душ. — Его под холодный душ? — испугалась Румия. — Нет, — улыбнулся врач. — Вы просто дéржите его рядом, он вдыхает прохладный влажный воздух, и ему становится легче. Но ни в коем случае не горячий — будет отек. — А ему сейчас хуже не станет? — Нет, сегодня уже точно будет нормально, после укола. Но завтра может повториться. Обычно это происходит под утро. — Ехать в больницу, как думаешь? — спросила Румия Тимура, поглаживая вспотевшую спинку сына. — Давай сегодня дома останетесь. В больнице еще чем-нибудь заразят. — Ладно, — сказал врач. — Завтра вызовите участкового педиатра. И откройте хотя бы на кухне форточку, у вас дышать нечем. Когда он уехал, Тимур подошел к Румие, сидящей у кроватки, и поцеловал ее в щеку. — Прости за сегодняшнее. — Ты тоже, — виновато улыбнулась она и легла, не отрывая взгляда от сына. В полусне Румия услышала тихие шаги. Она потянулась взять Султана, но тело не подчинялось. Горло свело судорогой. Сердце стучало с огромной силой. Женщина в длинном платье нависла над кроваткой. Румия раскрыла рот, но никто не услышал ее беззвучный крик. Женщина злобно посмотрела на Румию, перевела взгляд на Султана — и глаза ее потеплели. Она покачала кроватку, тяжело вздохнула и растворилась. Румия пошевелила рукой. Притянула Султана ближе и взяла его пальчики в свою ладонь, зашептав: «Бисмилла, бисмилла», как делала абика, отгоняя от нее дурной сон. С тех пор женщина в длинном платье делала так каждую ночь. Она не причиняла ребенку вреда и смотрела на него с грустной нежностью, но Румия долго не могла опомниться от каждого такого видения. Самое страшное, что, пока призрак был рядом, ее тело застывало в неподвижности. Иногда становилось трудно дышать и Румие казалось, что она умирает. Когда она рассказала об этом Тимуру, он пожал плечами: — Странно. Мне такое никогда не чудится. Не читай плохие новости и проветривай перед сном комнату. К марту в Алматы переехала Айка. Она устроилась работать в кафе и сняла с подругой квартиру недалеко от дома Румии. — Здесь женихов больше, — объяснила она свой переезд, когда пришла в гости. — Да и климат мне нравится. У нас, пока весны дождешься, сдохнешь, а потом лужи и грязь, а тут чистенько. А когда урюк цветет, вообще красота! — Так легко принимаешь решения, — восхитилась Румия. — И ни у кого не спрашиваешь. — Ты ж знаешь, я с детства такая! — Как хорошо, что ты приехала, а то я постоянно одна. — Тебе привет от Азамата. Румия закашлялась. — Как он? — Говорят, развелся. Румия схватила с плиты горячий чайник без прихватки, с грохотом поставила его обратно и затрясла рукой. — Обожглась? — Немного. Включив кран, она подержала ладонь под холодной водой. — Как там абика? — Ой, она ж тебе тұмар [165] передала! Айка достала из сумки завернутый в газету треугольный мешочек из ткани с веревочкой. — Вот, смотри, там соль и засохший перчик. Велела на кроватку повесить. Ей про тебя сны часто снятся. Румия взяла тұмар и нащупала через ткань кристаллы соли и продолговатый предмет. Прошла в спальню на цыпочках, чтобы не разбудить сына, привязала мешочек к верхней перекладине. Каждую ночь ей снились сны про Султана. То его украли, пока она зашла в магазин, то они вместе бредут по буранной степи, а за ними крадутся волки, то плач сына слышится в разрушенном здании, она бежит по лестнице, но та вдруг обрывается. Просыпаясь, Румия поворачивалась к детской кроватке и в свете торшера, который не отключала всю ночь, смотрела, как он спит. — Я такая тревожная стала, — призналась Румия Айке. — Все время за Султана боюсь. Мне кажется, я от этого так устаю. — Слушай, есть одна бабка. Она мне ячмень заговорила. Помнишь, у меня они постоянно выскакивали. — Ну. — Вот, как сходила к ней, больше ни разу не было. — Это ж другое. — Да к ней с чем только не ходят! И замуж выйти, и порчу снять. — Не нравится мне все это. — А вдруг поможет. — Лучше попью валерьянки. — Ну, сходи хотя бы к врачу. — Ладно. Запишусь на следующий понедельник, посидишь с Султаном? Только надо будет его отвлечь, чтобы я вышла. — Диас Румия, 1980 года рождения, двадцать пять лет, — врач сделала запись в карточке, сняла очки и протерла их подолом мятого халата. Без линз ее глаза, большие и выпуклые, как две лупы, казались потерянными. — Что у вас? — она прищурилась, надела очки и снова приняла строгий вид. — Задыхаюсь ночами. Сердце сильно стучит, одышка. Не могу шевелиться. Иногда кажется, что я умираю. Врач скривила губы. После осмотра и кардиограммы долго писала. — Сердце в норме. Магний попейте. Вот к невропатологу направление. Ох, что ж вы, молодые, такие слабые, чуть что — умираю. Нет такого диагноза — «умираю». Невролог, пожилой, бодренький и с бородкой, выписал успокоительное, безвредное, по его словам, для кормящих. — Если бы у вас были только панические атаки, когда вы в состоянии шевелиться, то с ними можно научиться справляться: сделать «лодочку», вот так, — он сложил ладони вокруг носа. — Попить воду, потрогать разные поверхности, назвать их, что-то посчитать. Но у вас к тому же сонный паралич — катаплексия пробуждения, по-научному. С такими симптомами обычно студенты во время сессий приходят. Надеются на освобождение. Но, увы, это даже не болезнь. Сколько приступов было? — Ой, не один и не два. Самое неприятное началось во время беременности. Но в последний месяц это происходит почти каждую ночь. — Прекрасно. Призраки чудятся? Румия замешкалась. — Ага, вижу по глазам, посещают. Стопроцентного рецепта от этого нет. Гулять на свежем воздухе, меньше смотреть новости, принимать теплую ванну перед сном. И не нервничать! Это снизит общую тревожность. Еще бы к психологу пойти, выяснить причины, но не у нас в поликлинике, — он понизил голос. — Лучше к частному. Правда, денег сдерет. — Ну, не знаю. Надо подумать, сегодня точно не успею, — Румия ощутила, что грудь наполняется молоком и оно вот-вот потечет. — Может, после вашего лекарства все пройдет? — Тогда могу дать такой совет: наблюдайте, что провоцирует приступы. Скорее всего, вы сдерживаете днем какие-то эмоции, особенно гнев и страх, а ночью позволяете им выйти, иначе вас разорвет. Природа мудра. Хотя бы проговаривайте: я злюсь, я чувствую страх. Поверьте, вам станет легче. Румия кивнула, взяла распухшую от записей и бланков карточку и вышла. Поднимаясь по лестнице, она прислушалась. Где-то лаяла собака, соседи на втором этаже снова ругались. Румия прибавила шаг. Тихо открыла ключом дверь и почувствовала запах бауырсаков. — Ну, как он? Не плакал? — шепотом спросила она Айку, выкладывавшую на сковородку квадратики теста. — Покричал немного, но я его покачала, спит, — Айка кивнула в сторону спальни. — Такой хорошенький! А я стирку тебе развесила, — она показала на батареи, где сушились ползунки. — Спасибо! Как ты все успела? — Да чего тут успевать! Что сказал врач? — Сонный паралич. — Что? — От нервов, говорит. Я и сама знаю. Но мне надо было услышать, что я не сумасшедшая. — Я бы тебе то же сказала. — Нет, правда, я иногда боюсь, вдруг у меня что-то не то с головой. Такие ужасы мерещатся. — Сходи к бабке. — Лучше попью лекарства и буду, как врач посоветовал, проговаривать чувства. Айка хмыкнула и поставила на плиту чайник. 164. Овощной соус из помидоров, хрена, чеснока и (или) острого перца. 165. Амулет у тюркских народов.
Глава 12 Пожар 1995, поселок П. под Актобе В окно барабанили не переставая. Румия вскочила и увидела в черноте за стеклом отблески огня. — Кто там? — крикнула мама из своей комнаты. — Пожар! — закричала Румия. Накинув куртки на ночные сорочки, они выбежали на улицу. От дыма защипало в глазах, Румия стала чихать и кашлять. Горел ларек. Огонь полыхал со стороны входа. — Воду несите! — крикнул дядя Берик. Сам притащил лопату и стал кидать песок. Прибегали люди с ведрами, выливали воду на пламя. Другие просто смотрели. Мама тихонько выла: — Ой-ой-ой, что же такое! — У вас есть шланг? — спросил дядя Берик. Она словно его не слышала. — Нет, — сказала Румия. — Ведра есть! — Зайдите к ним, помогайте! — кричал дядя Берик зевакам. Несколько человек забежали в дом, Румия дала им ведра, открыла в полный напор кухонный кран. — Еще в бане есть вода! — вспомнила она. В спальне заплакали дети. — Я за ними присмотрю, — сказала тетя Даша. — Веди их, — она указала на мужчин. Румия рванула в баню, пара человек с ведрами — следом. Зачерпнули из бака воду. Когда прибежали к ларьку, он трещал и шипел. Что-то внутри бабахнуло. Женщины закричали. Наконец огонь стал затухать. Румия почувствовала, что у нее замерзли ноги — она выбежала из дома в одних шлепанцах. Мама порывалась войти в ларек, чтобы вынести, что сохранилось, но дядя Берик сказал, что сам все сделает: — Иди, Айсулу, простынешь. Румия зашла с ней в дом, надела шерстяные носки, свитер и снова побежала помогать на улицу. Дядя Берик, светя фонариком, вытаскивал из полусгоревшего ларька закопченные бутылки, обугленные коробки с печеньем, а мужчины носили их на веранду. Румия взяла маленькую коробку «Love is…», но все жвачки внутри расплавились. Дом наполнился запахом гари. Уцелело меньше половины товара, остальное превратилось в головешки. Когда все перетаскали, дядя Берик устало сказал: — Ну, мы пошли, дальше отец сам разберется. Румия в эту ночь не спала, ее била мелкая дрожь то ли оттого, что замерзла на улице, то ли от страха: ей все чудилось, что пожар не затушили до конца и загорится дом. Она нюхала свои волосы, пропахшие дымом. Казалось, эта гарь никогда не исчезнет. Папа пришел под утро, когда мама уже спала. У него была разбита губа, костяшки сочились кровью. Он ходил по веранде молча и хмуро, рассматривал остатки товара. Долго курил на улице. Румия вышла к нему и посмотрела на ларек. Он стал абсолютно черным, небесно-голубой цвет и белые буквы «Айсулу» исчезли. Ветер уносил остатки пепла и вонь сгоревшего пластика. Папа смотрел вдаль, в глазах его была горечь, как запах дыма на ее волосах. Румия вошла в дом, заглянула в спальню. Дети спали. Мама лежала на животе, сложив руки под подушку. Румия захотела обнять ее крепко-крепко, но, побоявшись разбудить ее и малышей, прикрыла дверь. Около восьми она ушла в школу. Можно было остаться дома, но не хотелось слышать очередную ссору, когда мама проснется. В классе только и говорили, что о пожаре. Мальчишки, которых не было рядом ночью, пересказывали чужие слова. Кто-то вроде видел убегающего парня (тут поспорили: один утверждал, что он бросил бутылку с зажигательной смесью, другой — что поджечь железный ларек можно, только если побрызгать бензином из шприца меж щелей деревянной рамы). Говорили, что Сигай обещал кому-то деньги, если скажут, что видели его в ту ночь далеко от дома Сеитовых. Обсуждали пожар весело, как захватывающее происшествие. Румия молчала, опустив голову на сложенные на парте руки. После бессонной ночи слипались глаза и болело в висках. Айка села рядом и обняла ее.
Глава 13 Пуповина 2009, Алматы Двор дома, в который они переехали той весной, когда Султану исполнилось пять лет, был оживленнее, чем прежний. К лету здесь поставили новые качели, желто-красную горку, крашеные скамейки и аккуратные урны, похожие на металлические капсулы. Район был удобный — справа улица Ауэзова с многочисленными магазинчиками продуктов, одежды и тканей, большой аптекой, стоящими на обочине прилавками с овощами, рыбой и сухофруктами, выше — выставочный центр «Атакент» с арочным входом и вещевой рынок, слева немного пройти — и Ботанический сад. Вдали виднелись вершины гор, но Румия с Султаном еще ни разу не были ни на катке Медеу, ни на горнолыжном Шымбулаке. Тимур в выходные любил неспешно прогуливаться в ближайшем парке и обещал, что они объедут всю Алматинскую область — Чарынский каньон, горячие источники Чунджи и загадочные Кольсайские озера, — когда накопят деньги на машину. Он категорически не хотел брать ее в кредит, и в этом Румия была с ним согласна, она больше мечтала о квартире. Год назад Тимур стал экспедитором в логистической компании: здесь было больше свободы и появилась возможность получать крупные бонусы за сделки. Румия снова начала работать в детском центре и брала с собой Султана. В воскресенье, когда спала жара, они вышли в засаженный тополями двор. Девочки визжали, раскачиваясь на качелях. Мужчина курил возле урны. Малыш в желтом комбинезоне, как жук, пыхтя лез на горку. Пожилая женщина, бабушка или няня, стала его оттаскивать: — Ярик, там наверху большие дети, собьют, иди по лестнице. Румия присела на скамейку и смотрела, как муж и сын играют на спортивной площадке. — Пас! — Тимур подал мяч Султану. — Молодец, веди, да, да! Султан добежал до ворот, обозначенных мелом, и послал мяч в сетку. — Го-о-ол! — закричал Тимур, поднимая руки. Султан вытянул шею, нашел взглядом Румию. — Ма-ма, ты видела? — Да, сынок, классно! — Так, а сейчас подтягиваться! — Тимур показал Султану на невысокий турник. Тот ухватился за висящий на перекладине канат, обхватил его ногами, качнулся и спрыгнул. — Давай на большой турник, пап! — Хотя бы на средний. — Ладно! — Раз! — Тимур помог Султану подтянуться. Тот выпятил нижнюю губу и согнул в локтях руки. — Два. Выше подбородок. Все, два. — Три! — Нет, третий неполный! — Ну пап!.. Мама, три же было? — Да, — кивнула, смеясь, Румия. — Мама тебе поддается! Тимур повис на турнике. — Не-е-ет, пап! А сам ты сколько подтянешься со мной на ногах? — А давай посмотрим. Султан обхватил ноги Тимура, и тот начал подтягиваться. — Раз! — крикнул Султан. — Два! Все, я выиграл! Теперь в догонялки, ты голя [166]! — А-а-а-а, — Тимур сделал страшное лицо. — Я тебя поймаю! Румия встала и молча стала отходить. — Мама, ты куда? — послышалось вслед. — Да что ты все время зовешь маму? Держи! — Тимур бросил мяч. Султан не поймал его, и мяч покатился к дороге. — Ма-а-ама! — он подбежал, в глазах его были слезы. — Я сейчас приду. Ты же с папой, сынок. — Не уходи, пожалуйста, — Султан обхватил ее за пояс. — Иди, — напряженно сказал Румие Тимур. — Может, ты сходишь? Нужны молоко и хлеб. — Мы же договорились, что будем его приучать. Румия осторожно высвободила руки Султана. — Сынок, я на десять минут. — Не-е-ет! — Что пищишь как девчонка! — разозлился Тимур. — Ты пацан, и тебе уже пять лет! — Тихо, Тимур, не ругайся, ему правда страшно, — Румия поцеловала Султана в мокрую щеку, взяла за руку, и они пошли в магазин вдвоем. Дома она разобрала пакет с продуктами, сполоснула размороженную курицу и поставила вариться. Вошла в зал, машинально подняла с пола обертку от шоколада, которую бросил Султан. — Пап, можно мультики? — заканючил он. — Сейчас, подожди! — раздраженно сказал Тимур. Румия бросила взгляд на телевизор. На экране дети в спортивных костюмах и с одинаковыми стрижками тянули заунывную песню. — Может, переключишь? — мягко спросила она. — Да что вы заладили, щас! Взгляд Тимура не отрывался от экрана, где показывали аккуратно заправленные кровати в ряд. Ясноглазый мальчик застенчиво улыбался журналистке: — Мама скоро за мной приедет. — Пока дети маленькие, они верят в родителей, любят и ждут их, даже если те алкоголики, издевались над ними или совершили преступление, — звучал женский голос на фоне игровой комнаты. — Для них это все равно самые лучшие папы и мамы. Тимур переключил на мультфильм и уткнулся в ноутбук. — Мам, померь меня! — попросил Султан, лежа в кровати, когда Румия закончила рассказывать вечернюю сказку. Она широко развела большой и указательный палец на его голени: — Один. Пальцы шагнули вверх по ноге, и Султан захохотал. — Два. Прошлась по спинке. — Три. Захватила шею. — Четыре. Дотянулась до макушки. — Пять! Вот какой ты уже большой! Можно идти в садик. Султан резко оборвал смех и повернулся набок, лицом к стене. — Пойду. Когда мне будет шесть лет. — В шесть лет некоторые уже идут в школу. В садике будет хорошо, появится много друзей. — У меня есть Альмади. — Да, но это в центре. А в садике еще с кем-нибудь подружишься. — Но ведь тебя там не будет, — сказал он себе под нос. — Все детки ходят в садик без мамы. Будешь сегодня спать сам? — Да. Только подожди, пока я усну. Румия погладила его пятки. Когда Султан засопел, она, стараясь не шуметь, встала и пошла в зал. — Готов? — спросил Тимур, отложив ноутбук. — Ага, сегодня быстро. — О чем ты хотела поговорить? Румия стала складывать на полки постиранную одежду. — Я хочу пойти на курсы дизайна. Тимур нахмурился: — А как ты туда собираешься ходить? Видишь же, он без тебя пять минут не может. — Еще немного, и он согласится пойти в садик. — Честно говоря, я не понимаю, зачем тебе эти курсы. Работай дальше в своем центре. Лучше работы не придумать: полдня — и свободна. — Нам с ним надо оторваться друг от друга, тут ты прав. И я давно мечтаю обучаться дизайну. — Где будешь работать? — Открою ателье, как Мадина. — Ты? Ателье? Вот скажу сейчас, опять обидишься. Румия закрыла шкаф. — Говори. — Ты не предприниматель. Там нужно быть крученой, готовой ко всему. Рекламировать себя. Сможешь? У Мадины совсем другой характер. — Но ведь надо хотя бы попробовать. Румия снова открыла шкаф и начала перекладывать теплую одежду на другую полку, чувствуя на себе взгляд Тимура. — И потом, если у тебя будет свое дело, ты совсем забросишь дом, — добавил он. Румия нервно затолкала толстый свитер в угол. — Жазира говорит, можно няню найти и еду покупать готовую. — Ты до сих пор с ней общаешься? — голос Тимура стал сухим, как земля под давно не поливавшимися цветами. — Так, иногда перезваниваемся. Мне в нашем дворе даже не с кем поговорить. — Эта Жазира не замужем, она не понимает. Для меня женщина, которой вечно нет дома… Она… ну такая, как тебе сказать… Ненадежная. — Странно, как это связано? Я устала сидеть в четырех стенах. — Но ты же сама вечно за Султана боишься! — Опять по кругу. Тимур, я с ним решу. Он пойдет в садик, а я на курсы, — в ее голосе зазвенела обида. — Ладно, как хочешь, только не жалуйся потом, — Тимур смягчил тон и улыбнулся. — Ну не дуйся! Я хорошую сделку заключил на перевозку зерна. Клиент жирный, объем большой — если все выгорит, получу бонус приличный. Тогда подарю тебе все, что хочешь. Или машину возьмем? — Может, лучше ипотеку? — Можно. Но квартиру брать в Алматы — это риск. Пару раз тряхнет, хоть одна трещина — за бесценок никто не возьмет. — Но все же живут и покупают. Все-таки лучше за свою платить, чем за аренду. — Ладно, давай не будем делить шкуру неубитого медведя. Заработаю — будем решать. Тимур открыл ноутбук, что-то посмотрел, удовлетворенно кивнул и начал звонить. — Эльмира, мне прислали дислокацию, вагоны уже на станции отправления. Пусть ваши принимают и ставят на погрузку. Я телеграмму скинул на почту. Он несколько раз что-то подтвердил и попрощался. — Кстати, я в четверг уезжаю, — бросил небрежно он Румие, и она услышала в его голосе странные нотки. — В командировку? — Нет, — Тимур стал что-то просматривать в компьютере. — По личным делам. Румия присела рядом и увидела, что он быстро закрыл вкладку. Она пошла в спальню и записала в тетради: «Я злюсь». Среди ночи Румию разбудил топот маленьких ног. Не открывая глаз, она подвинулась, давая место Султану, и, когда тот привычно нырнул к ней под бок, накрыла его одеялом. — Сын, давай ты у себя будешь спать, — проворчал Тимур. — Нет! — Султан прижался к Румие. — Мне приснилась страшная тетя! Румия вздрогнула. — Какая она? — В длинном белом платье. Стоит и смотрит, как будто хочет меня забрать. Мама, ты меня ей не отдашь? — Нет, никогда! — Румия погладила его взмокшую спину. — А ты не уйдешь от меня? Не бросишь? — Откуда такие слова? Конечно, нет. Султан схватил ее за руку и держал, пока не заснул. — Ты свои страхи уже ему передала, — сказал Тимур. — Я при нем ничего не рассказывала. — Наверное, ты не заметила, а он все слышал. Румия поцеловала Султана в мягкие волосы и неслышно прошептала: «Мне страшно». 166. Тот, кто водит (игр., редк.).
Глава 14 Мама 1995, поселок П. под Актобе Румия с трудом вползает на багажник. Хватается за тонкую пластиковую крышу автомобиля. Та ломается, пальцы проваливаются в дырки с острыми краями. Машина трогается. — Остановитесь! — кричит Румия. Невидимый водитель хохочет и набирает скорость. Каким-то чудом Румия держится, но страшно, что машина вот-вот раскрошится и она упадет. Они разгоняются сильнее. Румия прижимается к крыше, посреди дороги видит маму и кричит. Просыпается и часто дышит. Это была долгая зима. Румие казалось, что тело ее окаменело и лежит под глубоким снегом в темном тоннеле. Время от времени ее откапывали, перемещали в сидячее положение и обратно, что-то вливали, кололи. Ей было все равно. Иногда внутрь прорывались голоса абики, папы, посторонних людей. Она не помнила, кто сказал про сердечный приступ после пожара и что мама умерла на второй день в больнице. Какая разница, кто об этом сказал. Она не обняла тогда маму и уже никогда не сможет обнять. Только это было важно. Порой она видела кино из прошлой жизни. Вот она совсем маленькая, а мама красивая и высокая, одевает ее в нарядное платье с бантиками на плечах. Мама учит ее читать: — Ба-ба! Они идут по улице, и Румия тянет ее за руку к луже. — Нельзя, Руми. Мама ведет ее в школу и поправляет волосы. Протягивает ей сдачу: — Купишь себе что-нибудь. В этом кино Румия счастлива, даже если мама ее ругает или ей некогда. Главное, она есть.
Глава 15 Дождь 2009, Алматы — Сәлеметсiз бе! — молодая женщина поздоровалась и поспешила по лестнице вниз. — Странная: тут и так темновато, а она еще и в черных очках, — сказала Айка, когда захлопнулась подъездная дверь. Она несла огромный арбуз и, запыхавшись, часто останавливалась. — Потом расскажу, — Румия переложила пакеты в правую руку. — Тебе помочь? — Не, все нормально. Все-таки надо худеть! — Ты и так красивая, — Султан перепрыгивал ступеньки, прижимая к груди большой игрушечный грузовик. — А я сильный! — Уй, зяным! [167] Конечно! — Айка пропустила его вперед. Дома Румия разобрала продукты, помыла арбуз, обтерла его кухонным полотенцем и водрузила на стол на подносе. Султан побежал смотреть мультики. — Давай я, — Айка взяла большой нож, отрезала верхушку с хвостиком и одну дольку. — Красный! А что ты хотела рассказать про ту женщину? — Ой, там кошмар. Они под нами живут. Ее муж постоянно бьет. Айка округлила глаза. — Да, представляешь! — продолжила Румия. — Во вторник они сильно ругались. В который раз уже. У нас ведь все слышно. Потом он как будто совал ее в ванну, включил кран, орал, она плакала. И звуки глухие, точно бьют по стенке. Я Тимуру говорю: давай позвоним в полицию! А он: слушай, мы сколько уже вызывали, она все равно не будет писать заявление. И пьяная опять, разве не слышишь? Я говорю: ну и что, это же не повод ее бить! Позвонила «102». С полчаса не брали трубку… — Айя апа, дай мне арбуз! — в кухню забежал Султан. — Сейчас, дорогой! Айка протянула кусок, Румия очистила его от корки и семечек, нарезала на квадратики в блюдце. — Мам, можно я буду есть в зале? — Ладно, только аккуратно, — Румия дала ему салфетки. — И что дальше? — поинтересовалась Айка, когда он вышел. — Приехали, что-то там разбирались, не знаю. К нам тоже заходили уже ночью. Тимур заснул, я рассказала, что слышала. — Забрали его? — Кого? — Ну, мужа ее. — А, нет. Тимур его потом утром видел. — Вот гады! — Говорят, если жертва сама отказывается, полицейские ничего сделать не могут. — Да просто не хотят связываться! Блин, может, хорошо, что я до сих пор не замужем? — Айка разрезала оставшуюся часть арбуза на дольки. — Правда, мне так наш новый повар понравился. Красивый, улыбчивый. Индус, Бáпи зовут, — она мечтательно закатила глаза. — Вчера мне помог. Клиентка одна попалась бесячая. То ей в салат мало сыра добавили, то том ям не такой, запарила! А он подошел, переговорил с ней, успокоил. Стерва! Видно, просто хотела привлечь внимание. — А что у вас с этим, как его?.. — С Нуриком? — Ну да, у тебя столько женихов, я в них путаюсь. — Да прям, ты бы видела, сколько у Лязки! Она иногда сама не знает, с кем сегодня гулять идет. А я верная. Если с кем-то хожу, то не изменяю. А Нурик — козел! Пока я на свадьбу в Талгар ездила, он себе кого-то нашел. Девчонки в кафешке их видели — сидят, обжимаются. Еще, идиот, повел в наше любимое место! Эх, Руми, ты опять меня не слушаешь! Румия дернулась. — А? Что? Извини, задумалась. — Вечно ты вся в себе. Вот скажи, ты счастлива с Тимуром? — Я? Ну, наверное. Он в целом спокойный. Так, иногда ругаемся, конечно, но в какой семье этого нет. Больше всего он психует, что Султан всего боится, как я. — Да, что-то вам надо с ним делать. К бабке сводить. — Ты опять? — Румия недовольно дернула плечом. — Ладно, давай готовить окрошку. Обожаю ее в жару. Румия достала колбасу и, отрезав кончик, очистила ее от пленки. — Тимур в семь придет? — спросила Айка, взяла обрезок и сунула в рот. — Он уехал. — В командировку? — Нет, сказал, по личным делам, потом, мол, узнаешь. — Странно, и ты так спокойна? У меня бы кишки сварились. Совсем не ревнуешь? — Он не дает повода, ни на кого не смотрит. Румия положила колбасу на разделочную доску и стала нарезать ее на мелкие кубики. — Кстати, знаешь, я же нашла курсы дизайна одежды, — сказала она воодушевленно. — Да ну, здорово! А с кем Султана оставишь? Румия вздохнула. Айка помыла огурцы. Румия высыпала колбасу в миску. — Нашла онлайн, так даже удобнее, можно лекции пересматривать и домашку кураторам сдавать. Пока изучаю бесплатные материалы, если понравится, куплю полную версию. Там можно выбрать направление и создать свой бренд. — Супер! Вот молодец! Айка достала из шкафа терку. Румия принесла сметану. — Даже страшно. Радуюсь и боюсь одновременно. Плохо, что компьютера дома нет: придется учиться вечерами, когда Тимур приносит ноутбук с работы. — Ну хотя бы начни так. У тебя все получится! — Надеюсь. Фух, что-то душно сегодня, как перед дождем. — Ага, и пасмурно. Когда Айка ушла, в двери провернулся ключ. Румия вышла в прихожую и увидела Тимура. Лицо его было каким-то замученным и серым. — Папа! — закричал Султан, выбегая в прихожую. — Ты уже приехал? Будем играть в машинки? Тимур взял его на руки и сразу опустил на пол. — Иди пока сам, я сильно устал. — Привет! — Румия поцеловала его и почувствовала странный чужой запах. — Ты уже? — Не ждали? Он сказал это таким голосом, что захотелось раскрыть окна. Румия достала из холодильника кастрюлю, налила в тарелку окрошку. Когда Тимур сел за стол, шестиметровая кухня стала еще теснее. — Окрошка? — в его голосе зазвенело напряжение. — Ты же знаешь, я ее терпеть не могу. — Да, но Султан просил, и Айка любит. Мы же не знали, что ты сегодня приедешь. — Не понимаю, как это можно есть? Вода с колбасой и кефиром! У меня и так с утра перекусы и кофе. — Хочешь, яичницу пожарю? — Не надо. — Отварить спагетти? Тимур молча встал. Налил воду из пятилитровой бутыли. Выпил и громко поставил стакан. Пнул маленький желтый мяч, который Султан оставил в кухне. — Собирайтесь, едем в кафе. Через пять минут Румия была готова: надела футболку с джинсами, заново собрала волосы в хвост. Султан хныкал, не желая отрываться от мультика. — Сынок, мы в кафе идем, ты же любишь! С папой! — В кафе? А купите мне пирожное? — Куплю. Где твои штаны? Хлопнула дверь: Тимур ушел ждать их на улице. Румия нашла брюки, дала Султану. Пока он неспешно их натягивал, сунула в сумку его ветровку — на случай, если погода испортится. Они сбежали по лестнице. Такси стояло у дома. Тимур устроился впереди, рядом с водителем. — Что так долго копались? — буркнул, когда они сели. У Арбата вышли, дальше можно было идти только пешком. Стало прохладно, ветер задул сильнее. — Мама, дождь! — Султан поймал на ладошку несколько капель. — Быстрей! — прикрикнул Тимур. — Промокнем! Они ускорили шаг. — Мама, бок колет! — Опять разнылся, — Тимур дернул его за руку. — Да ерунда, не промокнем, давай спокойно дойдем, — Румия высвободила из его руки ладонь Султана, надела на сына ветровку. Капли стали падать крупнее и чаще. — Давайте сюда, — она показала на вывеску «Асхана Столовая». Зашли внутрь. Здесь пахло жареным и было тепло. — Может, в другое место пойдем? — Тимур поморщился. — Да ладно, тут нормально, и народу немного. На полках в тарелках стояли накрытые пленкой салаты, выпечка, мясо. Женщина в белой косынке накладывала второе и наливала супы половником из прямоугольных чанов. Тимур поставил на поднос подгоревшее мясо по-французски, самсу и двинулся к кассе. Румия торопливо взяла пирожное и сок Султану, ватрушку с компотом — себе. — Вместе рассчитайте, — хмуро сказал Тимур кассирше. Заплатив, пошел к столику у большого окна. Румия с Султаном сели рядом. За стеклом быстро темнело. Под проливным дождем спешили люди, перепрыгивая ручьи и мелкие лужицы. Тимур молча ел. Султан поковырял пирожное и отставил. — Давайте погуляем здесь! — он заглянул в глаза Тимуру. — Где тут ходить? — тот придвинул к себе тарелку с недоеденным пирожным. — Мам, — Султан повернулся к Румие, — я хочу пофотографировать. Дай свой телефон. Она протянула мобильник и протиснулась вслед за сыном между близко стоящими столиками. Султан щелкнул парня с необычной прической: сверху длинные волосы, сзади выбрито. Скучающую кассиршу. Засохший цветок в горшке, с воткнутыми по краям искусственными ромашками. — Красиво? — он показал ей кадры. Румия кивнула. Обойдя столы, они снова сели. — Куда ты ездил? — мягко спросила она. — Неважно. Она пересилила себя и сказала спокойным голосом как ни в чем не бывало: — Ты знаешь, я нашла онлайн-курсы. Это очень удобно, не надо будет никуда ездить. Только ноутбук нужен. Могу пока твой брать, да же? Взгляд Тимура был какой-то отсутствующий, будто он ее не слышал. — Занятия с июля, у меня как раз с первого числа отпуск, — Румия чувствовала, что говорит в пустоту, но почему-то не могла остановиться. — Так ты уже без меня все решила, — бросил Тимур, так и не глядя на нее. Зазвонил его телефон. — Да? — он нахмурился. — Сейчас выясню. Набрал чей-то номер. Напряженно заговорил: — Эльмира? Да, сколько уже не могу до вас дозвониться! Мы подали вагоны пять дней назад. По дислокации они до сих пор на погрузке. Что у вас происходит, почему не отпускаете? В трубке послышался высокий женский голос. — В смысле дамбу прорвало? — вскричал Тимур, и люди за соседним столиком оглянулись. — И что теперь? Сколько еще надо времени, как думаете? Он стал комкать салфетку. — Е-мое! Десять дней, да ну на фиг! Это же платный простой! За тридцать вагонов! Вы знаете, сколько нам штрафов за это собственник выставит! Да мы разоримся! Если форс-мажор, вы должны предоставить справку из торговой палаты. И то даже со справкой, я не уверен… Подождите, мне звонит шеф. Тимур откашлялся и, переключив звонок, сдержанно ответил: — Серик Альмуратович, да, дозвонился. Там форс-мажор, затопило пути, на элеватор не могут вагоны на погрузку подать и выехать не могут, затор, станция обратно не принимает. Из трубки доносился грубый мужской голос. — Да, Серик Альмуратович, говорит, дней десять, — Тимур вытер со лба пот ладонью. — Предоплату? Нет, не взял, они же нас ни разу не подводили. В трубке взревели так, что Тимур поморщился и убрал телефон подальше от уха. — Хорошо, да. Выставлю им претензию. Он бросил салфетку, выругался и встал. — Мы домой? — спросила Румия. Тимур не ответил и пошел к выходу. Она взяла сына за руку и засеменила следом. Дверь на улицу распахнулась резко, в лицо дунул ветер и плеснул ливень. Они бросились к перекрестку, где парковались таксисты. За пару минут все трое вымокли до нитки. Добежав до серого здания, они встали под козырьком. Дорога была забита. Люди махали руками, тормозили машины. Водители бесконечно сигналили. — Блин, пробки. Вдвое дороже возьмут. Чё, допонтовалась? — Тимур зло посмотрел на нее. — Что? — не поняла Румия. — Ты же говорила: да ерунда, не промокнем. — Откуда я знала?! — Теперь видишь? Она почувствовала, как набухает комок в горле. Откашлялась. — Тимур, я сказала это, когда мы уже приехали! Я что, виновата, что дождь пошел? — Ходишь вечно как сонная муха. Если б не твоя дурацкая окрошка, сидели бы сейчас дома, а не в этой позорной столовке. — Хватит, а? Вон такси! — голос сорвался, комок захватил грудь. — Такси! На нем поеду я и Султан. А ты пешком, — заорал он. Горло стянуло удавкой. Мужик, куривший рядом, оглянулся. — Ты что, Тимур? — прошептала она. — Вот и понтуйся себе дальше, поняла? Он схватил Султана за руку, потащил через дорогу. Тот оглянулся, заплакал. Румия дернулась за ними, но потом остановилась. — Да пошел ты! — закричала она Тимуру прорвавшимся голосом. Куривший мужик поперхнулся. Румия выскочила под дождь и побежала в другую сторону. Слезы на лице смешивались с каплями. Футболка прилипла к груди. Румия укрылась в ближайшей аптеке, чтобы отдышаться. Согревшись, выбежала на обочину, подняла дрожащую руку. — Ненавижу, — шептала она. — Ненавижу, — разжевала это слово и выплюнула. Рядом притормозила белая машина. Водитель приоткрыл окно. Она выкрикнула: — Ауэзова — Тимирязева, триста. — Четыреста. — Ладно! Нырнула в салон. Таксист спросил о чем-то, она не расслышала. Он начал весело болтать по телефону. Она смотрела в окно на огни города и чувствовала себя испачканной, точно ее обрызгала грязью проезжающая машина. — Келiп тұрыңыз! — на прощанье таксист пригласил заходить еще, как обычно говорили гостям или покупателям. В другое время ей стало бы смешно, но сейчас она молча сунула ему две купюры по двести и вышла. Перед пятиэтажкой задрала голову. Свет в их квартире горел только в прихожей. Румия нашарила в кармане сумки ключ, приложила к домофону и взбежала по темной лестнице. На площадке второго этажа шептались двое. Она быстро прошла мимо. На третьем отперла дверь и сразу зашла в спальню к Султану. Он вскочил с кровати и уткнулся ей в живот. — Мама, почему ты ушла? — Я мокрая. Прости, сынок… Мне было плохо. — Мама, ты меня оставила. — Ты же был не один, а с папой. — Он злой. Сказал выключить свет и спать, а я боялся. — Прости, золотой. У него неприятности на работе. — Мама, ты от нас не уйдешь? — Нет, конечно. От тебя никогда не уйду. Румия вытерла ладонью его мокрые щеки. — Я переоденусь, ладно? Она включила ему свет, нашла на балконной веревке сухую футболку. Когда вернулась, пристроилась боком на узкую кровать. Понюхала волосы сына, погладила спинку, вздрагивающую от всхлипов. Когда он затих, осторожно сползла и легла на ковер. Под голову положила полотенце, чтобы не заходить в спальню за подушкой. Лежать было неудобно, сквозь сон она чувствовала боль в спине. Снились оборванные лестницы. 167. …душа моя! (искаж. от «жаным»).
Глава 16 Двойняшки 1995, поселок П. под Актобе Когда тоннель выбрасывает ее из себя, рядом сидит абика. — Жаным! — у абики заплаканные глаза. — Я хочу чебуреки. — Сейчас сделаю, — абика поспешно встает. — Больше ничего не надо? Есть компот из вишни. — Можно. — Ох, Ермек обрадуется. Кажется, абика вот-вот заплачет, но, подняв глаза кверху, удерживается от слез. — Ты вспотела. Это хорошо, давай переоденемся. Румия садится, позволяет снять с себя мокрую футболку, надеть сухую и вспоминает, что делала это много раз там, в тоннеле. — Я чем-то болею? — Пневмонией. Врач сказал, пошло улучшение. Они хотели забрать тебя в больницу, я не дала. Кто там за тобой будет ухаживать? — Можешь подложить подушку за спину? — Вот так хорошо? — Да. Я хочу увидеть Айку. — Папе скажу, позовет. Я пойду замешу тесто. Через минуту абика возвращается со стаканом розового компота. — Даже отходить от тебя боюсь. Абика берет со стола темную бутылочку, наливает в белую пластмассовую ложку жидкость, подносит к губам Румии. — Выпей, — смотрит на настенные часы. Только сейчас Румия понимает, что она в доме абики. На языке и в горле терпкий вкус. — Что-то так тихо. Где все? — она боится услышать ответ. Абика отводит глаза и поправляет подушку. Румия откидывается. Устала. — Амир и Дамир спят? Или они с папой? Абика берет ее руку в свою ладонь. — Они больше там не живут. — Они тоже здесь? — Нет. За ними смотреть некому. Я уже старая, Ермек… сама понимаешь. Да и за тобой было столько ухода. Все в один миг навалилось! Мадина не смогла приехать: сломала ногу, лежит на вытяжке с гирей в больнице. — Они у тети Даши? Я скоро выздоровею и буду их нянчить. — Они далеко. — Где? — В детском доме. Румия делает резкий вдох и ощущает боль под грудиной. — Зачем? — она себя не слышит. Сколько прошло минут или часов, а может быть, дней? Папа касается губами ее лба, Румия делает вид, что спит. — Как она? — шепотом спрашивает он абику. — Температуры нет, разговаривала. — Помнит? — Не говорили, но, думаю, да. О двойняшках спросила, разволновалась. — Кхм. Уходят. Румия смотрит на оранжевые шторы (мама говорила: «Веселенькие», когда покупала их абике), темно-красный ковер с узорами. Тянется и достает зеркальце со стола. Бледное веснушчатое лицо, тускло-зеленые глаза, сильнее заострившийся нос. Переводит взгляд на свои худые руки в ставшей короткой пижаме. Это ее тело, но не ее кровать, не ее комната, не ее дом, не ее свет за окном. Слышит свой, но как будто чужой голос: — Как мы теперь сможем жить?
Глава 17 Порченая 2009, Алматы На следующий день Айка пришла с обмотанным пальцем. На вопросительный взгляд Румии махнула рукой: — Да порезалась, когда шинковала капусту. А ты чего такая хмурая? Они сели пить чай, и Румия рассказала о том, что произошло после столовой. — Из-за окрошки? Совсем обнаглел! — Айка запихнула в рот полпеченьки. — Ты же знаешь, я, когда нервничаю, ем как не в себя, — сказала она, прожевав. — Вкусно же было! Чего он к тебе цепляется? — Да у него на работе проблемы. Сделка срывается. А мы уже размечтались. И тут я ему под руку, — Румия помешала в чае варенье, и у нее брызнули слезы. — Я устала от своей никчемности. Ну что это — три часа в день в детском центре! Мне даже курсы оплатить самой нечем. — Ну здрасьте! Неужели не даст денег? — Когда я ему сказала, он проигнорировал. Может, даже из-за этого разозлился еще больше. Мы ведь на взнос ипотечный и машину копим, и он все время просит меня экономить. А теперь им вообще грозят большие штрафы. Да и сомневаюсь я, уже не помню, когда делала нормальные эскизы. Вот окончу курсы — и что потом? Куда идти, с чего начать? Тимур прав, какая из меня бизнесвумен? Мне на следующий год тридцать, а я еще путного ничего не сделала! И Султан все время хнычет, если меня нет, — Румия перешла на шепот. — Он только с тобой остается. Даже с Тимуром не хочет. Не говоря о садике. Ничего не получится: я не стану ни дизайнером, ни хорошей матерью. — Брось, ты уже хорошая мать! А с дизайном — главное, начни. Наверно, на курсах подскажут, что делать дальше. Может, с кем-нибудь познакомишься, вместе будете двигаться. В кухню вбежал Султан, посмотрел на Румию и вышел. — Видишь, — шепнула она Айке, все еще размешивая чай и не сделав ни одного глотка. — Даже когда мультики смотрит, все время проверяет, на месте ли я. Еще ему кошмары снятся. Помнишь, я рассказывала про женщину в белом платье? Теперь она вместо меня к нему приходит. Иногда мне кажется, что я передала ему свой страх. — Я говорю, тебе надо к бабке, — сказала Айка, жуя огурец. — Вот правда, хуже не будет! И пусть посмотрит, может, у Тимура кто-то есть. Не обижайся, но в последнее время он странно себя ведет. И раньше-то был нелюдимый, а сейчас посмотришь на него — и помереть хочется. — Он дерганый какой-то стал. Работа у него нервная. Но он хороший отец, занимается с Султаном. Да, иногда слишком строгий, считает, с мальчиками надо так. Боится, что тот вырастет нюней. Но я уверена, что у него нет другой женщины. Если бы он в кого-то влюбился, разве был бы таким несчастным? Или ему совсем со мной плохо? — Не знаю, — Айка обвела взглядом стол. — А конфет нет? — Кончились. — Ладно, по пути шоколадку куплю. — Давай телефон бабки, — сказала Румия, когда Айка была уже на пороге. — Сможешь, когда я пойду, пару часов посидеть с Султаном? — Да, сейчас у меня напарница мировая, — кивнула Айка и продиктовала номер. Стадион с перекошенными воротами в старой части города, несколько серых зданий. В фанерной будке охранник. — А где тут дом 35А? — Вон! — указал он на трехэтажку. — Снаружи по лестнице. — Мне в фотостудию. — Да-да, последний этаж. Румия с опаской стала подниматься по шатким ступенькам. Все же это лучше, чем лифт. Она их в последнее время не переносит: страшно, вдруг застрянет. Серая дверь с нарисованным фотоаппаратом. Айка сказала, бабка принимает здесь по понедельникам, когда студия не работает. За дверью — темный длинный коридор, в конце — светлая комната. Румия зашла, огляделась. В углу стояли большие лампы, на стене — черный экран, рядом столик с искусственными цветами и диван с белым меховым покрывалом. — Обувь снимайте, — сказали сверху. Подняв голову, Румия увидела что-то вроде внутреннего балкона, но на нем никого не было. Стянула сапоги, ступила на ковролин. — На диван не садитесь. — А… — На стул. — Хорошо. Минут через пять Румия громко кашлянула. — Извините, я тороплюсь, у меня ребенок маленький! Наконец появилась бабка, хотя, если приглядеться, не такая уж она была старая. В длинном балахоне, на голове небрежно завязанный красный платок. Глаза пронзают насквозь. — Вам рассказать о проблеме? — Нет, — гадалка выставила перед собой ладонь. Высыпала фасоль из узкого мешочка. Толстыми пальцами собрала их в кучки. Одну положила отдельно. — Это ты. Самая маленькая фасолинка. — А это, — она показала на большую, — груз. У Румии потянуло шею. — Огромный долг! — гадалка расширила глаза, точно увидела шайтана. Румия сделала судорожный вдох. Гадалка затряслась. — Бр-р, сколько в тебе черноты! Она широко зевнула и из ее горла послышался звук отрыжки. Румию передернуло: что она делает здесь с этой сумасшедшей или мошенницей? Гадалка смотрела не мигая, как змея. Казалось, что сейчас ее густо накрашенные губы приоткроются и выползет длинный язычок с раздвоенным кончиком. — Ты порченая. Конечно, это будет трудно, но я могу снять. Румия чуть отодвинулась. — Я еще хотела спросить, — нерешительно произнесла она. — Мне все время чудилась странная женщина, а теперь она снится моему сыну. Она такая… — Вижу, тут стоит. Румия вздрогнула и обернулась. За спиной никого не было. — Будешь ходить ко мне пять понедельников. В следующий раз принеси мыло, шампунь и свечи. Все, иди. Румию затошнило, и она, держась за стул, встала. Вытащила из сумочки сложенную двухтысячную купюру и быстро пошла к выходу. — Не отдашь долг — твоя дочь будет расплачиваться! — прокричала гадалка вслед. «У меня сын», — хотела сказать Румия, но передумала и зашагала прочь. «Порченая» — прозвучало в голове голосом неумолимого судьи. «Порченая!» — загадочно скрипнула дверь. «Порченая!» — проводил насмешливым взглядом охранник. Захотелось срочно выпить успокоительное. Вечером Тимур пришел поздно. — Румия! — крикнул он с порога, хотя обычно входил молча. Она поспешила в прихожую. — Тихо, Султана разбудишь! Тимур был совершенно мокрый и с большой плоской коробкой. — Ты мне не указывай! Мне надо что-то сказать! По заплетавшемуся языку и жестам Румия поняла, что он пьян. Впервые за шесть лет брака. — Хорошо, — она подошла ближе, почувствовала алкогольный запах и задержала дыхание. — Пойдем. Тимур послушался. Она повела его в спальню и усадила на кровать. Он опустил коробку на стул. — Что у тебя там? — Не скажу! — он странно рассмеялся. — Ладно, давай переоденешься, поспишь, а завтра поговорим. — Нет, сейчас! — он сжал ей руку. — Мне больно! Он отпрянул. Потом состроил обиженное лицо. — Ты меня не любишь! — Ложись. — Скажи, что ты меня любишь! — Люблю. — Громче! — Да люблю! — Вот так, — он попытался ее поцеловать, но она увернулась, и он упал на кровать. — Нет, врешь. — Ну что пристал! И сними мокрую рубашку, простынешь. Поговорим, как протрезвеешь. — Когда трезвый, я не могу сказать. И ты молчишь. Может, тебе тоже выпить? — Отстань, Тимур. Давай закроем глаза и поспим. — Что ты говоришь со мной как с ребенком! — Уф-ф. — Ты не умеешь воспитывать сына. — Да, не умею. Доволен? — А ты его ваще любишь? — Слушай, я сейчас разозлюсь. Давай ты лучше помолчишь, иначе завтра тебе будет стыдно. — Что, правда глаза колет? Ты бросишь нас при первом удобном случае! — Все, я пошла. — Сядь! Тимур, пошатываясь, встал. — Посмотри мне в глаза! — Тимур, хватит. — Пожалуйста! — Вот, смотрю. — Ты меня ненавидишь. Все вы, женщины, предательницы! Это потому, что я неудачник, да? У меня нет квартиры, даже машины нет. Ничего нет, зачем я тебе нужен? Румия, едва сдерживаясь, медленно выпустила сквозь губы струйку воздуха. Он схватил ее за руку. — Мама! — закричал Султан в дверях, и Тимур отпустил ее. — Не бойся! — Румия обняла сына, увела в детскую, уложила на кровать. Султан прижался к ней, подрагивая всем телом. Когда он уснул, Румия долго видела перед собой две пары глаз: мужа — наполненные болью и гневом, и сына — в смятении и страхе. Потом встала и начала собирать вещи.
Часть IV
Глава 1 Дома 2009, поселок П. под Актобе — Мама, ты меня слышишь? Румия лежит на кровати, глядя в окно на старую сливу. Абика не хочет ее рубить, хоть та и не плодоносит: «Я старая, и она старая. А сливы мне соседка дает». — Ма-ма! Султан настойчиво стучит пальцем по руке Румии. — Что, сынок? — Я говорил про самолеты. Ты опять ничего не слушала! Румия притягивает его к себе и целует в макушку. — Прости, я буду, правда. Рассказывай. Спать просто сильно охота. — Ты же только проснулась! — Да. Но как будто уже устала. Недавно Султан рассматривал фотографии Румии в тринадцать лет: они с Айкой смеялись возле калитки, потом залезли на дерево. — Мам, а почему ты старенькой меня родила? — спросил Султан. — Как это старенькой? Я тебя родила молодой. — На фотографиях ты веселая. А сейчас всегда грустная и говоришь, что устала. Видно, Румия, как мама, спрятала радость в ведьмин мешок. Но мама была сильнее. Ее хватало на все. Ездить за товаром, таскать тяжеленные коробки, торговать и отгонять алкашей. Ругаться и мириться с папой. Умиляться двойняшкам. А у нее, Румии, нет сил даже на одного ребенка. Ее мысли прерывает звонок от Тимура. Она хмурится и отклоняет его. Тренькает сообщение: — Пожалуйста, ответь — Я занята. Позже — Дай поговорить с сыном Снова звонок. Румия сует телефон Султану. — Это папа. Выходит. Ложится на диван в зале. Минут через десять Султан прибегает к ней. — Поговорили? — Да. Папа обещал мне купить большой катер. И сказал, чтобы ты проверила карточку, он выслал деньги тебе на учебу. Она прикусывает губу. — Хорошо. — Можно мультики? — Давай лучше книжку. Через три страницы у Румии нет сил читать дальше. — Ладно, посмотри телевизор. — А почему здесь мало каналов? — Не знаю, надо спросить твоего аташку. Она находит мультфильм и садится в кресло. Абика снова ушла на садақá [168]: в поселке ее как одну из самых пожилых зовут на все поминки. В голове мелькают обрывки последнего разговора с Тимуром. — Зачем? — спросил он, когда узнал, что Румия едет в поселок. — Я запуталась. Мне надо уехать и какое-то время не видеть тебя. Понять, как жить. — Ты испугалась, что я был пьян? Я же сказал, это больше не повторится. — Не только. Кажется, мы что-то неправильно делаем. Не так относимся друг к другу. Надо пожить раздельно, посмотреть на все другими глазами. — А Султан? — Он будет со мной. — Но ты поступаешь по-детски. Эгоистично. Ему нужен и я. — Да, но мы же не навсегда расстаемся. На месяц. Или на два. Ему будет полезно побыть в поселке, там речка, песок. А здесь мы целыми днями кружим по нашей площадке. — Кто мешает возить его в парк, цирк, театр? — Это другое. — Ты узнала, что Аза развелся? — голос Тимура стал сухим, как корка забытого на столе позавчерашнего хлеба. — Что? — Румия сглотнула, и этот звук показался ей таким громким, как будто его услышали все. — Тогда, перед свадьбой, он признался, что тебя любит. Тимур выжидающе на нее посмотрел. Она отвела взгляд. — Нет, он вообще ни при чем. Я о нем совсем не думаю. Это правда. Она всегда отгоняла любые мысли о нем. Но голос по-дурацки дрожит, как будто она обманывает. — Мне надо ехать. Я чувствую, что там станет легче. И абику я давно не видела — может, ей надо помочь. — Странно, что ты только сейчас об этом вспомнила. — Не начинай. Он встал с дивана, прошелся по комнате, посмотрел на нее и открыл шкаф. Вытащил коробку, которую принес в тот вечер. — Это тебе. Подарок. — Мне? Не надо. — Открой, пожалуйста. Румия раскрыла коробку и увидела черный ноутбук. Захотелось заплакать и обнять Тимура, но она лишь выдавила: — Спасибо. Это слово снова упало с ее губ холодным. С садақа абика всегда приходит с угощением. Раньше гостинцы для внучат передавали в кульках из газет, потом в салфетках. Сейчас принято класть около гостей прозрачные пакетики-маечки, чтобы каждый мог взять с собой то, что захочет. Султан с любопытством лезет в пакет, рассматривает: несколько кругляшков коричневой кураги, пара шоколадных конфет, бауырсаки, примятый кусок пирога. — А «киндера» нету? — Кто же на садақа «киндер» на стол ставит? — абика возмущенно цокает. — Ешь пирог! — У тебя вкуснее, — говорит Султан с набитым ртом. Абика довольно крякает и гладит его по голове: — Ақылды́ мала́й! [169] Какой тебе испечь? — Пирог-лапшу! — Что? — Который ты делала, когда мы приехали. — А-а-а, с апельсиновыми корками? А почему лапша? — Там же лапша сверху! Как червячки. Румия улыбается. Это он про тесто, пропущенное через мясорубку, которым был украшен верх пирога. Абика гладит ее по руке. — Испеку хоть десять пирогов с чем хотите, лишь бы вы были веселыми! Абике семьдесят восемь. Она стала еще меньше, но ходит без палочки и по-прежнему делает все сама. Дома и в курятнике с петухом и тремя несушками идеальный порядок. Пока Султан собирает конструктор, Румия с абикой садятся смотреть новости. Диктор бодро рапортует, что шестого июля будет праздноваться День столицы, инфляция под контролем и цены на продукты не вырастут. — Сахар опять подорожал, — вздыхает абика. Хорошо, рядом нет папы: возмущался бы полчаса, что все врут. После новостей повторяют передачу из детского дома, которую в прошлый раз смотрел Тимур. Абика хочет ее переключить, но Румия просит оставить и в этот раз внимательно слушает. — Пока дети маленькие, они верят в родителей, любят и ждут их, даже если те алкоголики, издевались над ними или совершили преступление, — говорит голос за кадром. — Для них это все равно самые лучшие папы и мамы. У Румии перехватывает горло. Она закашливается, кровь приливает к лицу, глаза начинают слезиться. Абика испуганно хлопает ее по спине. — Что с тобой? — А вдруг среди них Амир и Дамир? В этом доме впервые за тринадцать с половиной лет со смерти мамы произносятся имена названых братьев Румии. С окаменевшим лицом абика выключает телевизор и уходит к себе. Румия долго сидит задумавшись, потом вскакивает, открывает на ноутбуке сайт передачи, где помогают искать людей. Проходит регистрацию. Создает заявку на поиск. Выбирает из предложенных вариантов ответ: «Я ищу этого человека сам». Заполняет анкету: фамилию ставит «Сеитовы», в дате рождения оставляет только год. К своему стыду, она не знает или не помнит их день рождения. На вопросе «Когда Вы видели этого человека в последний раз?» задумывается, пишет «1995 год». В поле «Выберите, кем вам приходится разыскиваемый» выбирает «Братья и сестры». Графу «География поиска» оставляет незаполненной — мало ли где они сейчас могут быть. Там, где просят указать последнее известное место жительства, вписывает название своего поселка: адрес детского дома она не знает. 169. Умный мальчик! (каз.-тат.) 168. Здесь: поминки.
Глава 2 Прорвемся 2009, поселок П. под Актобе В воскресенье с утра ждали Мадину. Год назад она поменяла квартиру в Оренбурге на трешку в Актобе на первом этаже. Звала к себе жить абику, но та отказалась: — Пока я в состоянии за собой ухаживать, буду в своем доме. А Мадина, может, еще замуж выйдет. В субботу затеяли пироги. Султан играл во дворе с соседским мальчиком. Папа привез им чистый влажный песок — с ним можно было лепить куличи, строить каналы и делать отпечатки ладоней. Через кухонное окно было видно, как они копают его пластиковыми лопатками, загружают в игрушечные машинки и возят по кругу. Султан то и дело забегал в дом и, убедившись, что Румия на месте, снова шел на улицу. Она тоже часто выглядывала в окно. — Ну чего беспокоишься? — спросила абика. — Трясешься за него, а дети ведь все чувствуют. Вот ты в детстве совсем не была трусишкой или плаксой — тихая была, спокойная. Сядешь в уголочке, рисуешь, не видно, не слышно. Айсулу смеялась, что иногда о тебе забывает. Румия молча замешивала тесто. — Больше муки добавь, — сказала абика, внимательно наблюдая за каждым ее движением. — Вы как к нам, надолго? По тону стало понятно, что этот вопрос давно ее мучил, но она боялась его задать. — Пока не знаю. Румия смяла тесто в большой упругий шар и понюхала его. Отщипнула кусочек, как в детстве, и пожевала. Положила шар в эмалированную миску со сколотыми краями, накрыла льняным полотенцем, огляделась и, чтобы чем-то себя занять, начала мыть плиту. — Тебе было с Тимуром плохо? — спросила абика буднично, словно говорила, когда подойдет тесто. — Не знаю. Я перестала чувствовать, что хорошо, а что нет. Хочу подумать, как я живу и как мне жить дальше. Абика многозначительно кашлянула. — Несколько лет назад я бы сказала: не забивай голову дурью… — А сейчас? — Да сама не знаю. Раньше думала, что твоя мама все делает неправильно и я знаю, как лучше. Но разве я сама была счастливой, чтобы учить других? Абика потерла клеенку, старательно убирая невидимые крошки. За четыре года, что они не виделись, Мадина почти не изменилась. Разве что в уголках глаз появились едва заметные морщинки-смешинки, а фигура и лицо стали суше, отдаленно напоминая абикины. Но в футболке и джинсах, с короткой мальчишеской прической и задорным голосом выглядела она молодо. — Это кто у нас такой красивый? — Мадина потрепала Султана по волосам. — Глазки темные — папины, носик острый — мамин, а мое что? — Не знаю, — растерялся Султан. — Это мы выясним! А что я для тебя привезла! Султан завороженно смотрел, как она достает из огромного пакета коробку. — Давай ножницы! Они разрезали скотч и вытащили полицейскую машинку. — На пульте, класс! — Султан нажал кнопку. Машинка поехала по полу, воя сигнализацией, и врезалась в диван. — А кто меня за это поцелует? — притворно сдвинула брови Мадина. К изумлению Румии, Султан бросился к ней в объятья. Обычно он сторонился тех, кого плохо знал. — Пошли, покажу грузовик, — Султан взял Мадину за руку и повел к куче песка. Румия смотрела в окно, как они возятся с машинкой, пуляются зелеными ранетками и обдают друг друга струями из водяных пистолетов. Ей было радостно за Султана и одновременно грустно, что она не может так бесшабашно с ним играть. — Ох, Мадина! — спустя полчаса сказала абика, и по ее голосу было невозможно понять, восхищается она младшей дочерью или осуждает ее. — Скажи, пусть помоют под шлангом ноги и идут есть. Мадина с Султаном, оба хохоча, влетели в дом в насквозь мокрых футболках. — Мама, смотри, мы похожи? — Султан скосил глаза, потянул щеки руками в стороны и высунул язык, Мадина сделала то же самое. — Как две капли воды, — улыбнулась Румия. Когда Султан поел и ушел играть во дворе с внуком дяди Берика, Румия рассказала Мадине и абике, что подала заявку на поиск двойняшек. — Сама не знаю, почему это сделала, своих проблем полно, — она словно оправдывалась, и ей от этого стало неприятно, но, перехватив одобрительный взгляд Мадины, она продолжила. — Неспроста эта передача про детдомовских попадается мне уже второй раз. Я тогда не придала значения, а вчера как торкнуло. Как будто это меня бросили. И почему я раньше о них не думала? — Я говорила Ермеку, чтобы вернул их домой, — сказала Мадина. — Даже с котятами так нельзя — то взяли, то опять выкинули. Но мне ли судить, сама-то я не решилась бы забрать их к себе. Это так сложно — любить чужих детей. Да и привыкла я, что Жанелька моя уже самостоятельная, — а тут опять нянчиться. — А я думаю, не надо старое бередить! — абика промокнула лоб платочком. — Это я уговорила Ермека их отвезти. Конечно, грех. Но… Айсулу хотела обмануть судьбу. Вместо одного умершего сына получила сразу двоих — и все равно мы всех потеряли. А теперь что сделаешь? Они уже взрослые, мы им не нужны. — Родные в любом возрасте нужны, — возразила Мадина. — Хотя подросткам принять нас будет сложнее, чем малышам. Ты правильно сделала, Румия, что начала их искать. Вряд ли мы сможем их забрать, но хотя бы будем общаться, чтобы они знали, что не одни. Вечером Мадина увезла Румию с Султаном в город на маленькой ярко-красной «Мазде», похожей на божью коровку. — Свожу вас в кино, — говорила она, изящно держа руль длинными пальцами. — И… — она краем глаза посмотрела на волосы Румии, и та невольно потянулась их поправить. — Ты не хочешь сходить в парикмахерскую? У меня мастер хороший рядом с домом. Румия заерзала: прическа у нее и вправду а-ля декретница-затворница. Может, кому-то и идут гладко зачесанные волосы и хвост, но только не ей, от этого лицо выглядит еще более худым, а нос — острым. Но и короткая стрижка ей не идет. — Это хорошо, что ты будешь учиться дизайну, — перевела тему Мадина, видимо, почувствовав ее настроение. — Сразу у меня и попрактикуешься. Если вместе держаться, море по колено! — А лужа по шейку, — вырвалось у Румии. — Отставить уныние! Султан, ну-ка, какой у нас девиз? — Пра-а-арвемся! — закричали они в один голос. В одной из комнат своей квартиры Мадина устроила ателье. За столами, заваленными тканью, две швеи строчили что-то на машинках. Они кивнули равнодушно и продолжили работу. Румия посмотрела на голые стены, выкрашенные в персиковый цвет, и хмурых женщин. — Пока здесь не очень уютно, — Мадина взяла со свободного стола деревянную статуэтку африканки, смахнула с нее пыль и поставила обратно. — Но все со временем будет. Место тут удобное — между салоном красоты и хозтоварами; правда, вход пока только через подъезд. Денег накоплю — отдельный сделаю, — она показала в сторону окна, выходящего на проезжую часть. — А то соседи жалуются, мол, клиенты ваши целый день ходят, в подъезде сорят. Вот же врут! Пока работы маловато, но это дело времени. Меня еще по телевизору будут показывать, вот увидишь! Она раскрыла толстую тетрадь и провела пальцем по строчкам. — М-да, негусто. Сегодня только подгонка? — Да, — отозвалась швея постарше. — Одна хотела заказать занавески какие-то навороченные, показывала фотографии. Но я такие не умею, не стала брать. — Телефон хоть взяла? — Ой… — Девочки, разве так можно! Надо выполнять и сложные заказы, иначе как мы будем развиваться? В следующий раз записывайте номер, я сама возьмусь, если не умеете. — Ладно, — буркнула швея и включила машинку. После кино у Румии разболелась голова, и она поехала домой, а Мадина с Султаном пошли гулять. Вернулись они с мороженым и заговорщически переглядываясь. — Ну-ка, скажи маме: куда мы едем? — сдерживая улыбку, шепнула Мадина. — В Ташкент! — громко ответил Султан. — Куда? — Румия чуть не поперхнулась. — Я давно собиралась на выставку, а вам чего тут скучать? Давай документы и больше ни о чем не волнуйся, я все закажу. — Я даже не знаю… — Все, вопрос обсуждению не подлежит! — С билетами сейчас трудно, наверно. — Думаешь, у меня знакомых нет? — Но… — Никаких но! — Мы будем там кататься на водяных горках! — завопил Султан, возбужденно размахивая руками. — Кажется, он даже без меня готов отправиться, — усмехнулась Румия. — Ладно, поедем. Все эти дни она приходила в себя — как после долгой болезни. Мысли еще роились в беспорядке, словно цыплята в коробке под лампой, но душа оттаивала от тепла абикиных рук и пирогов, от папиных ласковых слов, смеха Мадины и чувства родного дома. Поэтому она не стала противиться: что, если это поможет ей окончательно проснуться? К тому же Султан так здорово поладил с тетей и ехать в путешествие явно было для него полезнее, чем сидеть дома и смотреть на унылую мать. Следующий день прошел в суматохе. Купили билеты — правда, остался только плацкарт, — поменяли тенге на доллары, нашли на «Шыгысе» [170] нарукавники, плавки и шорты Султану, купальник и легкое платье Румие. Мадина набрала в супермаркете продуктов на две недели. — Куда мне столько одной! — всплеснула руками абика, когда дочь выгрузила пакеты у ее дома. — Подружек позовешь. Или давай с нами! — Ой нет, тут-то жарко, а там что творится, — абика помахала на себя газетой. — Да и куда мне, старой? Румия, там в шкафу мамина шляпа, почти новая, возьми, а то голову напечет. — А у меня крутая кепка! — похвастался Султан. — Смотри-ка, шустрый стал! — одобрительно хмыкнула абика. — Тьфа-тьфа-тьфа. После обеда папа свозил Султана на речку. — Аташка обещал, когда приеду, купит мне велосипед! — рассказал Султан. — А еще будем рыбачить! Папа теперь жил с новой женой, и абика радовалась за него, как за родного сына: — Хорошая она, не пьет, корову держит, и огород чистый! На день рождения мне духи принесла. Я их припрятала, Румия, может, тебе нужно? — Да нет, спасибо. Вечером, когда вещи были уложены в чемоданы, а Мадина с Султаном ушли погулять, к дому подъехала полицейская машина. — Ой, — схватилась за сердце абика, увидев ее в окно. — Что опять? Румия заторопилась к двери. — Сейчас посмотрю. Азамата она узнала сразу. Задержалась в прихожей перед зеркалом, распустила волосы и снова собрала в хвостик. Постаралась придать лицу невозмутимое выражение. Азамат широко улыбался. Смотреть ему в глаза было трудно — словно только вчера она потеряла рассудок и ответила на его поцелуй. Он по-дружески ее приобнял, она отстранилась. — Я приехал с тобой поговорить, — он поправил форменную рубашку. — Все хорошо! — крикнула Румия абике через открытое окно. — Это мой знакомый, я скоро приду. Сели в машину. — Ну, как ты? — Азамат внимательно ее рассматривал. — Нормально. Она снова поправила волосы и в который раз возненавидела свой унылый хвостик. Ноги в замызганных после поливки огорода шлепанцах спрятала под сиденье. — Тимур звонил, спрашивал, не видел ли я тебя. — У нас все хорошо. Пусть не волнуется. Румия скрестила руки на груди, потом сложила на коленях. Стала смотреть в окно — соседский мальчишка гонял гусей. — Ты мне правду скажи: он сделал тебе что-то плохое? Если хоть пальцем тронул… — Нет. — Понятно. Сама решила уйти? Навсегда? — Пока не знаю. Они помолчали. — Скажи, Румия, а если, ну, просто представить, что ты бы вышла замуж за меня, ты была бы счастлива? — Зачем об этом говорить? — Я развелся. Она горько усмехнулась. — Знаю. И что это меняет? Я замужем. Ты говоришь представить, — она начала злиться. — Для чего? Чтобы еще больше запутаться? — А ты изменилась, — сказал он грустно и стал крутить на пальце брелок. — Не уверена, — ответила она. — Пока у меня это плохо получается, — добавила тише. — Ладно, пойду, абика волнуется. — Можно я завтра приеду? — он высунул голову в окно машины. — Мы уезжаем, — не обернувшись, она проскользнула в калитку. — В Алматы? Румия не ответила. 170. Вещевой рынок в Актобе.
Глава 3 Ташкент 2009, поселок П. под Актобе — Ташкент Рано утром «Мазда» — божья коровка блестела чистыми боками возле абикиного дома. Спящего Султана усадили в детское кресло. Абика расцеловала всех и прошептала молитвы, протянула подушечку, расшитую яркими ромбами бархата: — Чтоб ему помягче было. — Да нам ехать минут сорок, а там машину оставлю — и на вокзал, — сказала Мадина. — Не грусти, скоро вернемся. Они помахали абике и тронулись в путь. Румия удивлялась, рассматривая новые коттеджи, газовые трубы, кафешки и магазинчики, то и дело попадавшиеся по обе стороны дороги. — Ого, как поселок вырос! Когда они в прошлый раз ехали в Актобе, она этого не заметила, погруженная в свои мысли. — Да-а, мы думали, тут все развалится, — кивнула Мадина. — А сейчас он совсем слился с городом. Мне так больше нравится. Видела бы ты, какие сейчас коттеджи вокруг Оренбурга! — А почему ты переехала? — спросила Румия, поправив голову Султана, которую он неудобно запрокинул. — Да я б там померла с тоски! Галка, подруга моя, в Москву смылась, в частном доме престарелых работает. Эльвирка за немца замуж вышла. Я б тоже могла к Жанельке в Германию поехать. Там, говорят, свободных мужчин море. Для них женщина в сорок пять — молодая! Это у нас всё, ты практически списана. Хотя, если честно, мне самой никто не нравится. Все нормальные мужики при женах, а дурные мне зачем? И вообще, я прекрасна сама по себе! А к тебе Азамат вчера приезжал? Что хочет? — Ох, абика! А мне не сказала, что узнала его, — Румия усмехнулась. — Да Тимур у него про меня спрашивал, вот и приехал. — В каком он сейчас звании? — Не знаю, я в погонах не разбираюсь. — А почему развелся? — Не спрашивала. Знаешь, когда он рядом, я чувствую себя неуютно. — Ты не позволяешь себе в него влюбиться? — Нет, это другое. Как будто хочу показать ему, что со мной все нормально. Но при этом у меня нет желания знать, чем он живет. Мне спокойнее, когда он там, а я здесь и меня никто не трогает. — Может, ты пытаешься что-то доказать самой себе? — Что именно? — Что можно быть счастливой без страстей. Румия больно сжала свои пальцы. — А кому нужны эти страсти? Чем спокойнее, тем лучше. — Мы уже в Ташкент едем? — потянулся Султан и взял ее за руку. — Да, сынок, сначала в Актобе, потом на поезд. Румия в зеркале показала жестом Мадине, что разговор закончен. Ташкентский вокзал встретил запахом лепешек и плова из придорожных кафе и жарой, обнявшей их крепко, как смутно знакомая апашка на тое [171], которая помнит, как вы ходили пешком под стол. — Казахи? — широко улыбнулся полный мужчина в тюбетейке, подхватив чемоданы. Он понес их к стоянке, лавируя между потоками людей так быстро, словно сумки были набиты пухом. Мадине и Румие, крепко державшей за руку Султана, пришлось мчаться следом, рискуя налететь на тележку или влепиться в разноцветную толпу. В белой Daewoo двери были открыты настежь и громко играла узбекская песня, отчего казалось, что машина пританцовывает вместе с водителем. — А вы не боитесь так ее оставлять? — Мадина села впереди. — Мою машину никто не тронет, — с гордостью сказал таксист. — Спросите любого про Фархода ака, меня здесь все знают. Мадина попросила сделать музыку тише и назвала адрес дома, где им предстояло жить. Узнав цену поездки, для приличия поторговалась, хотя ни один актюбинский таксист за такие деньги не сдвинулся бы с места, и Румия испугалась, что от этой наглости Фарход ака если не выкинет их чемоданы на землю, то уж точно рассердится. Но, после того как они сошлись на золотой середине, он посмотрел на Мадину восхищенным взглядом и завел мотор. Они свернули на улицу с частными домами, огороженными каменной кладкой. Возле красных ворот Фарход ака посигналил. Вышел стройный седовласый мужчина. Он с элегантным достоинством помог перенести вещи, показал им комнату с огромной кроватью — одной на всех. Фарход ака очень эмоционально заговорил по-узбекски — казалось, что они ругаются. — Что такое? — спросила Мадина. — Ничего страшного, — расплылся в улыбке хозяин. — Отдыхайте, уважаемая, ни о чем не волнуйтесь. — Что-то еще нужно? — спросил Фарход ака Мадину. — Отвезете нас деньги менять? — Конечно! — с готовностью закивал он. — Я пару менял знаю. — Может, в банке? — шепнула Румия. — Там курс невыгодный! — махнул рукой Фарход ака. — Не бойтесь, девушка! Зачем мне вас обманывать? — Только сильно ему не доверяйте! — насмешливо сказал хозяин, и Фарход ака снова разразился тирадой на узбекском. В машине он извинился: — Я цену вам сбил. Пятьдесят долларов в сутки, совсем обнаглел! И сказал ему, чтобы принес вентилятор. Ай-ай, а еще говорит, что преподаватель. — Спасибо! — поблагодарила Мадина, и Фарход ака просиял, как мальчишка, влюбленный в одноклассницу. Вскоре они подъехали к красивому зданию с куполом, похожему на цирк. — Это наш базар «Чорсу»! А там менялы, — Фарход ака показал вправо. — Пошли. Мадина вышла. — Может, вместе? — заволновалась Румия. — Да не бойся, не в первый раз, — подмигнула Мадина. Они ушли. Султан положил голову Румие на колени. — Мам, почему тут так жарко? Она погладила его вспотевшие волосы, смочила водой из бутылки платочек и протерла лицо ему и себе. Минут через двадцать Мадина явилась с Фарходом ака и большим пакетом. Он был доверху набит пачками купюр. — Ого, сколько денег! — вскричал Султан. Румия приложила палец к губам. — Мы теперь миллионеры! — Мадина крутанулась в пируэте. — Можем шиковать и не экономить! Обожаю Ташкент! На базаре «Чорсу» хотелось попробовать все: иссиня-черный, набухший тутовник — усатый торговец в тюбетейке угостил стаканчиком сока, который выжал у них на глазах из ягод; дыни — огромные, маленькие, темно-желтые, почти белые и полосатые; оранжевые абрикосы; лепешки, посыпанные кунжутом, с хрустящим кружком посередине. Мадина так и носила деньги в пакете. Продавцы так ловко и быстро отсчитывали их, что, казалось, оценивали узбекские сумы не по количеству купюр, а по толщине пачки. Фарход ака следил, чтобы не было обмана, и торговался. От него мужчины недовольно отмахивались — им явно больше нравилось, когда это делала Мадина, ей все уступали чуть ли не вдвое. — Здесь я чувствую себя ханшей! — ее глаза блестели, как золотые монеты. — Мне только нужны султан и дворец. — Вот же я! — воскликнул Султан, и все рассмеялись. Он тоже словно оказался на своем месте: его гладили по голове, угощали сладостями, многие думали, что Мадина — его мама. Румия радовалась, что он весело и легко общается, хотя временами ее слегка колола ревность. После обеда в чайхане с огромным блюдом плова поехали осматривать старинные мавзолеи и медресе с минаретами, мозаикой, голубой росписью. Каждая плитка здесь могла рассказать свою историю о том, как здесь сражались или плели интриги. Рядом, в тенистых нишах, сидели гончары и художники, резчики по дереву и кости и на глазах у туристов делали расписные кувшины из тыкв, большие плоские ярко-синие блюда, натянутые на деревянные палочки картины из кожи, шкатулки, резные шахматы, глиняные фигурки возлежащих толстяков в тюбетейках, бородатых аксакалов в чалмах и с хитрыми взглядами, красавиц с черными косами и надменных старух в цветастых нарядах. В лавке с тканями Румия с Мадиной разглядывали расшитые вручную панно сюзане, сумки с орнаментом, шарфы и платки из невесомого шелка, и трудно было выбрать, какой из них красивее. Несмотря на сорокаградусную жару, Султан был бодр, не хныкал, с любопытством наблюдал, как мастера раскрашивают полотна или вырезают из дерева подставки для книг. Дома он сказал, что больше всего ему понравились веселый дядя, который дал кинжал сфотографироваться, живые аисты в парке и мороженое в золотистой обертке. Следующее утро началось с чаепития под деревом, накрывшим шатром из листьев весь двор. Они сели на топчан, застеленный красным ковром, посередине которого стоял низенький столик — под ним можно было вытянуть ноги. Хозяин, в брюках и рубашке с длинными рукавами, принес лепешку, зеленый чай с лимоном и плоскую тарелку с тонко нарезанными ломтиками сыра. Сам сел на табуретку неподалеку и стал чистить длинную желтую морковь. Несколько мужчин и женщин, все как один с сединой, подтянутые, в шортах и с рюкзаками, вышли из пристройки напротив. — Бонжур! — помахала им Мадина. — Bonjour! — с улыбками закивали они. — Я вчера с ними покурила, — сказала она, когда французы скрылись за воротами. — Как ты все успеваешь! А мы заснули сразу, — Румия отломила кусок лепешки и сунула в руки Султану. — Пенсионеры, а как хорошо выглядят. И не парятся, как мы, волосы не красят, мятые шорты надел — и вперед! Хочу в старости так путешествовать. Она взглянула на телефон. — Давайте быстрее, нам пора ехать. Машина Фархода ака уже стояла у ворот, а сам он наводил блеск, протирая ее тряпочкой. Музыку сразу сделал тише. Выставка впечатляла обилием товаров и теплых улыбок, красивыми девушками в национальных платьях с шароварами самых ярких цветов: розовыми, голубыми, синими. Мадина увлеченно общалась и торговалась с продавцами тканей. Румия, пройдя по рядам, застыла у стенда с женскими шапанами [172]. На часть из них не пожалели блесток, из-за чего они стали жесткими и тяжелыми, другие же были легкими и шелковистыми. — Понравился? — спросила сзади Мадина, когда Румия погладила бирюзовый шапан с белыми, словно растекающимися по ткани узорами. — Пока не продаем, — предупредила девушка с бейджиком. — Распродажа завтра после обеда. Сегодня только показываем. — Хорошо, оставьте его нам! — Мадина глянула наверх, запоминая номер стенда. Когда они вышли с выставки, взгляд Румии упал на вывеску «Salon» и фотографию красивой женщины на витрине. — Зайдем? Я хочу постричься. — Вот так, у незнакомого мастера? — удивилась Мадина. — Ну пошли. В салоне их встретила женщина в голубом хлопковом платье. Она усадила всех на мягкий диван, принесла зеленый чай, а когда узнала, что они из Казахстана, воскликнула: — У меня мама из Шымкента! Сейчас, правда, никого из родных там не осталось, но в детстве мы туда часто ездили. Меня Ранó зовут. Если что, всегда звоните — чем могу, помогу. Она вымыла Румие волосы и показала на кресло у зеркала: — Как стричь будем? — Не знаю, хочется что-то легкое. — Хорошо, — неожиданно поняла ее Рано. — Мне так одна прическа понравилась. «Суперкелинчак» [173] видели? — Нет. — Хорошее кино, посмотрите обязательно! Там невестка Диана, татарка вроде, попадает в узбекскую семью. А мама мужа ее сначала так не любит, ой-ой. Но потом все будет хорошо! — А какая у нее прическа? — Упадешь в обморок, если увидишь! Вот так челочка, на затылке покороче волосы, сбоку длиннее, а тут чуть-чуть лесенкой, — Рано показывала на себе. — Диана такая красотка, похожа на тебя, тоже беленькая и милая. Румия ничего не поняла, но решительно сказала: — Давайте! Сначала она сидела, напряженно сцепив руки на животе, и внимательно наблюдала за каждым движением Рано. Та ловко двигала ножницами, и постепенно Румия расслабилась, разжала пальцы и закрыла глаза, вспоминая приятное ощущение, когда за тобой ухаживают. Если бы не затекли шея и спина, она бы сидела так вечно. — Мама, какая ты красивая! — воскликнул Султан, и она открыла глаза. Увидев в зеркале модную и дерзкую стрижку, едва не зажмурилась снова. Потрогала волосы, повертела головой, рассматривая прическу со всех сторон. Она как будто снова стала девчонкой — в глазах появился блеск, а острый носик делал лицо озорным. — Нравится? — спросила Рано. — Очень. И голова такая легкая! Румия тряхнула волосами и улыбнулась своему отражению. Вечером Султан быстро заснул, устав от впечатлений в аквапарке, куда они пошли после выставки. Румия лежала с закрытыми глазами и представляла шапаны. Традиционный, из пестрой áбровой [174] ткани, придающий восточный колорит любой современной девушке. Стеганый, из толстого бархата, благородно-коричневый — он бы пошел женщине постарше, с добрыми глазами и мягкими ладонями, которые умеют месить тесто и успокаивать ребенка. Из разноцветных лоскутов — для модницы с короткими фиолетовыми вихрами. Но бирюзовый — тот, что понравился ей на выставке, — притягивал больше всех. Румия встала, взяла тетрадку из сумки, вышла в пустой двор. Села на топчане под фонарем. Снова коснулась волос, привыкая к стрижке. Нарисовала молодую женщину в шапане с узорами. Сейчас шапан был серым, в цвет простого карандаша, но Румия видела его бирюзовым и чувствовала, как он пахнет сиренью. На следующий день ровно в два они с Мадиной стояли у нужного стенда. Девушка понимающе улыбнулась уголками губ и сняла шапан с плечиков. Румия надела его на платье без рукавов и ощутила, как ткань скользит по ее коже, окутывая ее и защищая от всех неприятностей мира. Глянув в зеркало во весь рост, она снова не узнала себя. В ней появились стать и плавность движений. — Вот это да! — воскликнула Мадина. — Ни дать ни взять султанша! Девушка упаковала шапан. Дома Румия достала его, снова примерила и нашла в кармане визитку, украшенную орнаментом, с телефоном и именем: «Фирузá, Самарканд». — Мама, я не могу заснуть! — Султан вертелся в кровати. — Жарко! — Попей, — Румия дала ему воды, налила немного на ладонь и протерла его лицо. — Так лучше? — Да. А когда мы увидим папу? — Не знаю, у него много работы. Давай поглажу спинку. Султан перевернулся на живот. — Мам, сделай рельсы! Этой «щипалке» научил Румию в детстве папа. — Рельсы, рельсы, — она рисовала пальцем линии на его позвоночнике и рядом. — Шпалы, шпалы, — сделала поперечные полосы. — Едет поезд запоздалый, — провела по спине ладонью. — Из последнего вагона высыпают макароны, — потарабанила по плечам и лопаткам. — Пришли куры, поклевали, поклевали, — сделала несколько легких уколов ногтями. — Пришли гуси, пощипали, пощипали, — Султан, уворачиваясь, засмеялся от ее щипков. — Пришел слон, потоптал, потоптал, — Румия легонько промяла его спинку кулаками. — Пришел дворник, поставил стул, поставил стол, положил ручку и тетрадь. Какую тебе печать поставить? [175] Казахскую, немецкую или французскую? После того как она сделала ему все три, Султан попросил еще русскую, американскую и турецкую. — Теперь все! — сказала Румия. — А знаешь, как я засыпала? — Как? — Я вспоминала всякие имена и их значение. Вот, например, как переводится твое, помнишь? — Я царь и повелитель! — Султан зевнул, и она потрепала его по щечке. — Часто у имен бывает по несколько значений, — Румия чуть отодвинулась, чтобы было не так жарко. — Вот, например, Мадина. Есть такой город Медина, он очень красивый. А еще я читала, что с греческого «Мадина» переводится как «придающая силы». — С ней так весело! — Да. Это имя ей очень подходит. — А «Румия» что означает? — Некоторые пишут, что это «византийка или римлянка». Была раньше такая страна Византия, Восточная Римская империя, в школе изучать будешь. А еще это богиня, которая защищает младенцев. — А Тимур? — Железо. — А абика? — Абика — это бабушка по-татарски, а зовут ее Зейнеп — украшение, свет. — Я думал, что ее так и зовут — абика. — В детстве я тоже так думала, — Румия прикрыла глаза. — Интересно, что и имя моей второй бабушки, мамы Ермека ата, переводится «свет жизни» — Нургайша. — Почему у тебя две бабушки, а у меня ни одной? — У всех по две бабушки. Просто иногда… — Румия запнулась. — Они умирают? — Да, — она взяла его руку и погладила пальцы. — Спи, мой сладкий. Султан повернулся на другой бок, но развернулся снова. — А мой друг Арыстан говорит, что он лев. — Да, как Арслан, Аслан и Руслан. Румия улыбнулась, вспомнив, как в одной семье в их поселке внучка, вышедшая замуж не за казаха, дала дочке и сыну имена Руслана и Лев. «Еще бы Людмилом назвала пацана», — возмущался ее ата. А аже все время забывала имя правнука и на расспросы отвечала: «Ой, білмеймін [176], Тигр, что ли!» — А что означает наша фамилия? — прервал ее раздумья Султан. — Диас — это яркость, блеск и сияние. — Ого! Значит, я буду звездой? — Если захочешь, будешь, — Румия поцеловала его в щечку. — А теперь все-таки спать. Когда Султан засопел, она продолжила перебирать имена, значение которых недавно нашла в интернете. Папа Ермек — веселье и развлечение, так обычно называли поздних детей. Хотя на некоторых сайтах пишут, что это «благородный и величественный», но первое значение ему подходило больше. Азамат — доблестный жигит, гражданин. Она перевернулась набок. Интересно, как переводится имя Фируза, которое было на визитке? Поезд «Ташкент — Москва», останавливавшийся в Актобе, отходил вечером. В вагоне было душно: дневная жара еще не спала. Коренастый мужчина беспрекословно уступил Мадине нижнее место, стоило ей применить взгляд для особых случаев. На боковушке снизу сидела круглолицая смуглая девушка в розовом кукольном платье. Было заметно, что она чувствует себя в нем неловко, но в то же время гордится: она бесконечно разглаживала воланы на рукавах, поправляла подол, что-то стряхивала и посматривала по сторонам. Ее отец, загрузив чемоданы, сказал несколько фраз на узбекском и остановил взгляд на Мадине. — Посмотрите, пожалуйста, за моей дочкой! — попросил он по-русски с акцентом. — Ей восемнадцать лет, едет в Самару, к брату. Ничего не знает, русский не знает. — Хорошо, не волнуйтесь! — обмахиваясь журналом, кивнула Мадина. — Как ее зовут? — Анóра. Девушка застенчиво улыбнулась. — Садись к нам, чаю попьем! — Мадина показала ей на место рядом с собой. Через час, когда поезд набрал ход, Анора разыгралась с Султаном. Они залезали на верхнюю полку Румии, хохотали над видео в телефоне, бегали по вагону. — Боже мой, сущий ребенок! — покачала головой Мадина. — Разве можно ее одну отправлять? Вечером, когда все заснули, Румия сидела около Султана, гладя ему пяточки. Мимо прошел проводник и задержал взгляд на Аноре, уснувшей в своем красивом платье, которое задралось, оголив бедро. Румия встала и прикрыла ее простыней. Потом залезла к себе наверх и легла головой к проходу. Вскоре проводник вернулся, подошел к Аноре и потряс ее за плечо. — Что вам нужно? — спросила Румия. Проводник посмотрел на нее снизу вверх. — Документы проверить надо, — проворчал он. Анора проснулась и непонимающе хлопала глазами. — Пошли за мной! — сказал проводник. Почуяв недоброе, Румия растолкала Мадину. — Что такое? — сонно спросила та. — Он куда-то ее ведет. — Не ваше дело! Я документы проверю, — грубо рявкнул проводник. — Нет, наше! — Мадина вскочила. — Вот куда ты ее среди ночи? Нам за ней сказали присматривать. Какие тебе нужны документы? Все, что надо, проверили. Пусть тогда при нас покажет. — Хватит кудахтать! — огрызнулся тот. — В чем дело? — мужчина, уступивший Мадине нижнее место, начал спускаться с своей полки. Проводник зло отмахнулся и, чертыхаясь, ушел. Сон слетел со всех, кроме Султана. Мадина предложила снова пить чай. Румия отказалась и вернулась к себе наверх. Мужчина с Мадиной долго еще негромко переговаривались, а девушка лежала с открытыми испуганными глазами, закутавшись в простыню. 175. В этом варианте игры делающий массаж придумывает под каждую «печать» разные движения. 174. Традиционные для Центральной Азии ткани с расплывчатыми узорами. 173. Узбекская мелодрама «Суперневестка» (Super kelinchak, реж. Бахром Якубов). 172. Шапан (у узбеков чапан) — традиционная верхняя одежда народов Центральной Азии, длинный распашной халат с рукавами, надеваемый поверх основной одежды. 171. Свадьба или другое семейное торжество, на которое приглашено много гостей. 176. …не знаю…
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги