Глава 12

"Генерал-лейтенанту Хабалову повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией".

Этот приказ, сильно запоздавший, зачитывали по всем казармам солдатам, офицерам и унтерам. Разбуженные люди, уставшие от трёхдневных оцеплений, морально подавленные тем, что участвовали в расстреле мирных людей, надломленные, слушали. И понимали: "Завтра снова то же самое. Только хуже".

Почти в то же время князь Голицын, премьер, достал из стола припрятанный загодя, "на крайний случай", указ царя о роспуске Думы. Проставил дату. И решил, что сделал всё, что от него требуется.

А в казармах Павловского и Волынского полка было очень неспокойно. Солдаты, как раз и стрелявшие по толпам людей, "принимали гостей".

— Что же вы, товарищи, по своим же соотечественникам стреляли? И это в войну? Нехорошо!

— Братцы, да чего же вы, а? Да вы же простых трудяг перебелили, у них же семьи без кормильцев!

— Стыдно, господа-солдаты, стыдно…

Но более всего наэлектризовало солдат появление Керенского. После многочисленных раздумий он решил лично выступить перед "чудесной толпой, готовой развесить уши". Александр Фёдорович чувствовал, что настал его звёздный час. Именно он будет записан в анналах истории как человек, лично поведший войска к победе свободы и демократии в России! Он уже видел свои лики, отчеканенные на медалях и монетах "Честному вождю свободного народа" или что-то в этом роде. Да, именно в золоте! Керенский сам сможет всё решить! А если он будет медлить, то — конец! Царь выиграет войну, этой же весной, его авторитет вырастет слишком сильно, и шансов на изменение режима ещё долго не представится.

Сама история предоставила ему такой шанс: в казармы при особой сноровке мог пройти кто угодно с улицы, "укорить и направить" на путь истинный.

— Товарищи, вас заставили стрелять по своим же братьям! По простым рабочим и студентам! Кто-то из ваших родственников мог оказаться среди трупов, оставшихся лежать на мостовых! Но нужно искупить этот грех! Его можно искупить, я знаю, как! Нужно навсегда избавиться от того охвостья, зубоскалов и трепачей, что сейчас сидят в министерстве! Надо избавиться, сбросить с себя ярмо царизма! Нужно сражаться за демократию! За народ и волю! Ура! Бей прихвостней царя! Даёшь революцию! Даёшь свободу!

Керенский повалился со стула, на который поднялся, упав прямо на руки своим друзьям: обморок. Это произвело сильно впечатление на солдатскую и унтер-офицерскую массу. Да и офицеров задело за живое. Многие просто устали, хотели надежды. А если придётся хоть за чёртом пойти в ад — так и хорошо!

— Братцы, а ну-ка, вместе, разом, двинем! Доколе?!! — возопил какой-то солдат из угла. Его призыв подхватили и остальные.

И двинулись. Тех, кто пытался остановить толпу или хотя бы остаться в казармах, били или оттесняли в стороны. Керенский решил пойти вместе с толпой. Он пришёл более или менее в себя, и желал с этой же минуты повести за собой народ. За революцию, к победе!

Павловцы двинулись, вышли на улицу: и остановились.

Прямо у казарм застыли ряды солдат. Стволы пулемётов смотрели прямо на двери казарм, — то есть прямо в самую гущу толпы. Винтовки были взяты "на изготовку". Некоторые солдаты даже прицеливались, выбирали себе мишени.

На переулке застыл бронеавтомобиль "Мерседес", этакий гоночный экипаж, облачённый в стальной саван. Пулемёт "Максимум" торчал из пулемётной башни, готовый вот-вот разразиться очередью. Из двух небольших окошек, до того скрывавшихся за откидными люками, высунулись берданки.

— Стоять! Вернуться в казармы, иначе мы откроем огонь!

Керенский лихорадочно смотрел на происходящее, громко сглатывая. Он совершенно не ожидал, что за считанные минуты у казармы соберётся сотни три или четыре солдат да ещё бронеавтомобиль. Но павловцев-то было больше! Они должны победить! Идея поможет им одержать победу!

Александр Фёдорович хотел было начать очередную короткую речь, в надежде образумить пришедший отряд и перевести его на сторону борцов за демократию.

— Огонь, — раздалась команда откуда-то позади. Керенский похолодел: этот голос он узнал слишком хорошо. Кирилл Владимирович предал дело свободы…

В глазах лидера трудовиков всё потемнело: тьма пришла вместе со звуком залпа…

Кирилл Владимирович закусил губу. Ему было по-настоящему больно видеть, как русские стреляют по русским — и это военную пору. Но он не знал, как действовать иначе. В октябре большевики сделают точно самое, а потом, в восемнадцатом и девятнадцатом начнут уничтожать уже и мирных граждан, а не только "беляков". Кирилл всё же взял на себя ответственность стать палачом. Храбрости признаться в этом у него хватило, не то что у сотен других.

Полуторатысячная толпа, поредевшая, напуганная, потерявшая осознание происходящего, отступала в казармы. Люди бросали оружие, многие падали на землю, зарывая голову руками.

— Всё оружие — изъять. Приставить сотню человек, в казармы не входить. Охранять только входы-выходы. Всякие разговоры с павловцами прерывать. В случае попыток любой агитации — открывать огонь. Исполнять. Всех офицеров и унтеров из казарм. Выяснить, кто стал зачинщиком бунта. Найти таких — и расстрелять. За измену России. Остальные — в грузовики, отъезжаем к Думе. Один бронеавтомобиль "Мерседес" должен остаться здесь. Для прикрытия. И помните: от ваших действий зависит судьба страны и войны.

Кирилл Владимирович нахмурил брови и помассировал виски — но только когда оказался внутри второго бронеавтомобиля, "Армстронга-Уитворта-Фиата". Сизов с усмешкой смотрел, когда садился, на его зенитную установку. "Будет теперь не залп "Авроры", а очередь зенитки — мельчает история, мельчает…"

Ещё хуже пришлось Волынскому полку: среди ночи казармы были оцеплены броневиками и частями Особого полка, здесь же выставили батальон Гвардейского флотского экипажа.

Несколько горячих волынцев всё-таки набрались храбрости и пальнули из окон, на что им ответили очередью из "Максимов". Тут же стало тихо.

Кирилл Владимирович прошёл внутрь казарм во главе с двумя взводами матросов из Экипажа. Повсюду — люди в замешательстве. Под окном валялось двое трупов, под ними уже растеклась ужа крови. Этот вид, похоже, быстренько охладил пыл мятежных частей.

Однако тела валялись не только у окна: на полу и у стен лежали офицеры, избитые или раненые — сложно разобраться.

— Кто это сделал? — Кирилл кивнул в сторону избитых офицеров. — Я спрашиваю, кто? Какой мерзавец решил поднять руку на командира? Какой мерзавец, не выдержав вида буйствующей толпы и строгости приказа, поднял руку на офицера?

Волынцы молчали. В казармы заходило всё больше и больше солдат, которых сюда привёл Кирилл.

— Трусы, — в сердцах бросил Сизов — и тут же раздался револьверный выстрел.

Кирилл откинуло в сторону, он растянулся на полу, раскинув руки в сторону, закрыв глаза. На его мундире отчётливо виднелась дыра, проделанная пулей. Моряки из Экипажа, увидев павшего командира, уже вскинули винтовки, готовясь дать залп. Послышался мат: волынцы услышали всё, что о них думают.

И первый залп: матросы стреляли вперёд, в ту сторону, откуда прилетела пуля. Люди падали, запрокидывая головы, заваливаясь назад, хрипя или крича, матерясь и безмолвствуя. Русские убивали русских…

— Отставить, — выкрикнул…Кирилл! — Чёрт побери, отставить! Прекратить!

Ещё несколько выстрелов — и стало тихо.

Сизов, не обращая внимания на продырявленный мундир (дыр было две: потом выяснилось, что звуки двух выстрелов слились в один), с широко раскрытыми глазами глядя на бойню, в которую превратилась казарма.

Двадцать или тридцать трупов, не меньше. Ещё двое больше — раненых. Кирилл нервно сглотнул, зажмурил глаза: он не хотел, всеми силами противился картине, полной алых красок. Уже слишком много крови стоила эта революция. Но Сизов всё же решил продолжать, он взял на себя ответственность, он поднял свой крест, который с каждым вздохом становился всё тяжелее и тяжелее.

Кирилл потрогал двумя пальцами одну из дыр в мундире: пуля застряла в панцире Черепанова, который загодя надел Сизов. Металлическая пластина спасла ему жизнь. Но если бы он мог своею жизнью заплатить за чужие смерти, спасти сотни тех, кто уже погиб, и кому только предстояло погибнуть в жерле революции — Кирилл сделал бы это незамедлительно. Но ничего не даётся так просто…

— Видите, до чего довели Вас глупость и проклятые агитаторы с провокаторами? Вы убивали людей на демонстрациях, теперь убивают вас. Запомните эту сцену. И когда кто-либо, когда-либо в вашей жизни станет призывать вас обернуть дула ружей ради блага революции, ради какого-то идеала — вспомните эту ночь. Может быть, это воспоминание направит вас по правильному пути.

Кириллу сжал кулаки и, демонстративно повернувшись к замершей в онемении и оцепенении солдатской массе, направился прочь из казарм, на ходу приказав:

— Здесь — делать то же самое, что и у павловцев. Никого не впускать и не выпускать. Не уходить отсюда. Только по моему личному приказу. Поняли? Личному!

На улице, вдохнув морозного воздуха, Кирилл сел в броневик. Завели грузовики. Путь теперь лежал к Таврическому дворцу, туда же должны были направиться кадеты, юнкера и надёжные части — Кирилл решил, что надо сделать за Хабалова его работу.

Занимался рассвет. Первые лучи солнца освещали волнующийся город. Грузовики и броневики оцепили Думу, к которой стекались со всех концов города люди, не знавшие, что происходит и думавшие, что в Таврическом они найдут ответ.

А депутаты сами оказались в замешательстве. До них уже дошли известия о мятеже волынцев и павловцев, быстро подавленных усилиями Кирилла Владимировича Романова. К тому же нигде не могли найти Александра Фёдоровича Керенского: его жена сообщила, что муж поздно вечером направился куда-то, с полным решимости лицом. До этого кто-то ему звонил, кажется, из трудовиков.

Представители левых партий неистовствовали: они обвиняли всех и вся в предательстве народа, избирателей, тех, кто доверился Думе, в новом Кровавом воскресенье. Однако и они примолкли, едва пришла новость о мятеже в Кронштадте: матросы, давным-давно волновавшиеся, подняли красный флаг, перебили офицеров и немногочисленных верных строю сослуживцев и теперь заперлись на острове, громя всё, что под руку подвёрнётся.


Удар за ударом в дубовую дверь. Капитан первого ранга Сидорков встал у узкого окна-бойницы, выходившей на воды Балтики. Куски льда плавали по тёмной воде. Небо только-только начал озарять рассвет: редкие алые лучики прорезали тьму, кромсая её на части, дарили надежду.

— Ух, гад! Заперся! Ломи, братва, ломи! — петли уже почти не выдерживали. Сыпалась штукартурка.

В Кронштадт как-то просочились вести о том, что запасные батальоны подняли мятеж, что народ вот-вот выйдет на баррикады, требуя мира и хлеба. И полыхнуло…

В крепости собрались самые горячие головы со всего флота, не нюхавшие дыма немецких линкоров и не попадавших под пули их пулемётов в десантах, не смотревшие на проплывавшие у самого борта мины. Безделье и муштра, вечное, опостылевшее однообразие: многих это может свести с ума, чаще же — может привести к тупой ярости, к желанию поменять, любыми способами поменять, чтобы не так, как раньше, чтобы хоть как-то иначе…

Матросы "поднялись", перебив всех офицеров, что пытались удержать их от восстания, предотвратить это. Началась бойня, избиение кучки людей толпой озверевших, опьянённых чувством безнаказанности (они-то ещё не знали, что устроили за бунт запасным батальонам) балтийцев.

Офицеры-балтийцы не сдались просто так. Они сражались до конца, как могли, защищая свою честь и выполняя священный воинский долг. Многие смогли укрыться в кабинетах и арсеналах, закрепиться там с оставшимися верными царю и порядку матросами.

Капитан первого ранга Кирилл Сидорков смог найти защиту за дверью кабинета. Но и за ним "пришли",

Капитан крутил барабан "нагана", пересчитывая оставшиеся в нём патроны. Три штуки. Много, это очень много. Даже если бы остался только один патрон — этого было бы достаточно.

Толчок в дверь — и та обрушилась вниз, ухнула на пол, подняв столб пыли. Кирилл, не целясь, дважды нажал на курок револьвера, направив его в своих бывших подчинённых. Два выстрела. Оба — в цели. Сидорков, вздохнув, приставил "наган" к виску и нажал на курок. В последний раз в своей жизни. Капитан уходил к Богу только с одною мыслью: отчего люди перестают быть детьми, ведь не рождаются же они такими жестокими и охочими до чужой крови…

К этому "благому делу революции" присоединились рабочие нескольких заводов, уничтожив полицейские участки на Выборгской стороне и начав строить баррикады. Везде царила анархия. И люди испугались, просто испугались, поняв, что же происходит, чем оборачиваются беспорядки…


— Пали!

Стройный залп из полутора десятков винтовок и револьверов по улице. Люди внизу даже не расступились, не дрогнули, когда на мостовой оказалось ещё несколько трупов. Толпа неистовствовала, ломая двери полицейского участка.

— Порешат нас, братцы, — бесстрастно заметил один из околоточных, перезаряжая револьвер. — Как есть, порешат, как германьца.

Отставить панику, — хлёстко приказал офицер. — Мы ещё им покажем, что значит полицию не уважать. Ребяты, ну-ка, ещё залп!

Работяги из соседнего завода выломали фонарный столб и, перехватив его наподобие тарана, пошли на "штурм" участка.


Сам Родзянко, собравший "совет старейшин" Думы утром двадцать седьмого февраля, ударился в панику, посылая одну телеграмму за другой в Ставку, а затем рассказываю старейшинам-лидерам думских фракций и некоторым членам Государственного совета, что же происходит в столице и Кронштадте.

Старейшины Думы нервничали, ругались, и не могли понять, что же делать: бунт ширился. Превращаясь в революцию, и было непонятно, увенчается она успехом, или бунтовщиков вздёрнут на фонарях. Приходили вести, что по городу разъезжает на грузовиках и броневиках какая-то воинская часть, никого не щадившая на своём пути, ни офицеров, ни солдат, ни полицию, ни манифестантов. Другие утверждали, что над бронеавтомобилем, что едет во главе колонны, развевается русский триколор, а третьи — что из грузовиков несутся слова "Боже, царя храни!", а вместо флага — хоругвь. Сперва эти слухи приняли за бред перепуганных или пьяных, однако…

Однако перед Таврическим дворцом остановилось семь грузовиков, из которых быстро-быстро стали выбегать солдаты, разворачиваясь в боевые цепочки, расставляя пулемёты, чьи дула смотрели на волнующийся, потерявший сон Петроград.

А из броневика, на котором не было ни хоругви, ни триколора, ни красного знамени, вышел Кирилл Владимирович Романов. Вид у него был невероятно внушительный: хмурый, решительный, пронзительный взгляд усталых глаз, револьвер в раскрытой кобуре, несколько офицеров и солдат, все в орденах и медалях, за спиной. Один даже, особо рослый детина, прихватил где-то ручной пулемёт Льюиса. Массивное оружие чем-то напоминало морское орудие, обрезанное, с приделанной к нему ручкой и дисковым магазином, с чуть сужавшимся к концу стволом. Завершали "картину масло" сошки, на время похода собранные и сложенные вдоль ствола. Эту бравую команду не посмели не то что остановить, но даже узнать, по какому поводу вооружённый отряд находится в Таврическом дворце.

Кирилл быстро нашёл кабинет Родзянко, жестом приказал остаться в коридоре всем, кроме солдата с ручным пулемётом, и, постучав в дверь, вошёл.

"Неизгладимое впечатление" — это слишком мягко сказано о том эффекте, который произвело появление Сизова среди старейшин. Родзянко остался сидеть, даже, кажется, вздохнул с облегчением. Монархист Шульгин улыбнулся, глядя на пулемёт. Милюков вскочил со стула, затем снова сел. Гучков же замер, похоже, он менее всего ожидал увидеть так скоро Кирилла с "ординарцем"-пулемётчиком.

— Кирилл Владимирович, как это понимать? — всё-таки первым проснулся Львов. — Что здесь делает этот солдат?

— Это мой ординарец, доверенное лицо, — "доверенное лицо" вытянулось во фрунт, да так, что аж пол заскрипел, а ствол "Льюиса" замелькал с невероятной скоростью перед глазами "старейшин". Те зачарованно, как будто под гипнозом, провожали дуло ручного пулемёта глазами. — Господа, боюсь, в городе начались настоящие беспорядки. Несколько запасных батальонов попытались присоединиться к манифестантам, подняли оружие на офицеров, но мне удалось их утихомирить. Временно, конечно, у меня слишком мало людей. Восстал Кронштадт, так что у нас под боком настоящее гнездо проказы, откуда по всему Петрограду будут распространяться миазмы революционной заразы. Вы же все помните пятый год? Боюсь, в условиях войны события будут развиваться намного хуже. Мы не можем этого допустить, господа. Поэтому я прошу Вас, Михаил Владимирович, отправить нескольких человек из собравшихся здесь в Ставку, к Его Императорском Величеству. Я сомневаюсь, что Николай понимает всю глубину царящих здесь беспорядков. Но, боюсь, нужен какой-нибудь решительный шаг, который заставит людей прекратить беспорядки и продолжить работу на благо победы над врагом.

— Да, Кирилл Владимирович, мы хотели поступить подобным образом. Однако…Что там происходит, в городе? Мы слышали отдалённую стрельбу, крики. Кажется, к дворцу подъезжали какие-то грузовики, — Георгий Евгеньевич заметно волновался: он не знал, как быть. Никто не ожидал, что беспорядки разрастутся в таких масштабах, а гарнизон поддержит манифестантов.

— Это солдаты, прибывшие с Румынского фронта, сейчас они окружают Таврический дворец, чтобы защитить его в случае нападения восставших. Люди должны понять, что символ власти, Дума, остаётся островом спокойствия посреди хаоса. Но несколько сотен человек не смогут удерживать дворец, если весь гарнизон выйдет из повиновения. Я лишь надеюсь на генерала Хабалова и на Его Императорское Величество. Можете быть уверены, господа, что Дума получила достаточные силы, дабы поддерживать хоть какое-то подобие порядка в центре столицы. Но — не более.

— Спасёт положение только отречение, я в этом уверен целиком и полностью, — высказался Гучков. — Иного выхода я не вижу. Правительство доверия уже не поможет. Массы просто не пойдут. Нужно отречение.

— Пусть Николай издаст указ о создании нового правительства, а затем отречётся в пользу наследника. Думаю, что это утихомирит самых буйных, — Шульгин вздохнул. Он был единственным монархистом среди "старейшин", и ему нелегко давались слова об отречении. Однако он понимал, что без решительных, действенных шагов монархия может быть сильно поколеблена. И это — в условиях войны. Такого нельзя допустить, кто ещё будет удерживать армию и страну от развала.

— Павел Николаевич высказался в том же роде. Что же, надо отправить господ Александра Ивановича и Василия Витальевича к Его Императорскому Величеству. Я уверен, что Вы сможете убедить императора в необходимости решительных действий. Господь поможет Вам. И, господа, надо отправляться в ближайшие же часы. Неизвестно, что может произойти на железной дороге. Вдруг там может начаться забастовка? Тогда связь с императором может быть поддержана только по телеграфу или телефону, если и они не прекратят действовать. И думаю, что не будет лишним организовать комитет, чей список в качестве будущего состава правительства доверия будет передан Императору на подпись, — Родзянко попал в родную стихию организации. Ему льстило то, что он практически вершил судьбу страны из небольшого кабинета в Таврическом дворце.

А потом было ещё очень и очень много слов. Сизов старался не подавать вида, что ему отвратительно наблюдать, как группа людей обсуждает, спорит об одном и том же, тонет, вязнет в деталях и нюансах, а на улицах гибнут люди, животное вытесняет человеческое, звери бродят в обличье людском, нападая на таких же зверей. А многие просто остаются безучастными, сидя по домам, уверенные, будто беда пройдёт мимо них. А она всё не проходила и не проходила.



Александра Фёдоровна вглядывалась во двор за окном спальни, в которой лежали её дочки. Анастасии было хуже всего, болезнь всё не хотела проходить. А на улице несколько солдат разворачивали орудие, нацеливая его на подходы к дворцу. Почти весь гарнизон поднял оружие против Престола. Императрица хмуро взирала на то, как немногие верные части собирались вокруг резиденции.

Она никак не могла связаться с Никки. Как он там? Может, он уже спешит на помощь, наконец-то решил показать, что тоже способен стать Грозным, Петром Первым, Александром Миротворцем? Никки сокрушит всех врагов! Он поднимет престол, сделает его недосягаемым для происков черни и Думы, этого рассадника революционной заразы!

Анастасия закашлялась, застонала, начала елозить на кровати, звать маму. Александра тяжко вздохнула и поспешила к дочке, пробуя рукой жар. Эти доктора ничего не могли поделать, и зачем их только держат…


Николай ссутулился, сидя у телефонного аппарата. Трубка лежала рядом. Глухо гудела. А император смотрел прямо перед собой. Начался настоящий мятеж. Только что до него дозвонились Кирилл и Хабалов. Сперва царь никак не мог понять, что генерал-лейтенант делает в Военном министерстве вместе с сыном Владимира Романова. А затем Хабалов начал рассказывать, что же происходит в городе. Похоже, давалось это ему весьма тяжело. Да и связь как назло была невероятно плохой, то и дело обрывалась. Несколько запасных батальонов гвардейских полков пытались поднять мятеж, но части, которые должны были прибыть в Гельсингфорс к Маннергейму, вовремя оказались в столице. Правда, не обошлось без крови. Громят полицейские участки, суды и тюрьмы. Вернее, пытаются: тут взявший трубку Кирилл Владимирович рассказал, что взял командование над той румынской частью, смог оцепить казармы взбунтовавшихся батальонов и обезопасить несколько кварталов…



Отставить панику, — хлёстко приказал офицер. — Мы ещё им покажем, что значит полицию не уважать. Ребяты, ну-ка, ещё залп!

Работяги из соседнего завода выломали фонарный столб и, перехватив его наподобие тарана, пошли на "штурм" участка.

Вот они подошли к дверям. Удар по дверям. Створки не выдерживают, щепы летят во все стороны — и раздаются очереди, похожие на пулемётные. Только…другие. А вместе с очередями — мат.

И труп, снова труп людей, только недавно и не думавших, что упадут под весом фонарного стола, искорёжённого, выломанного из брусчатки, подкошенные пулями своих же соотечественников. А вот она как, судьба, распорядилась-то.

— Эвона, какие знатные у них винтовочки-то, — присвистнул один из городовых, глядя на странное оружие, из которого до того стреляли по уже разбегавшимся восставшим солдаты.

Ствол почти как у винтовки, только будто бы обрезан немного, приклад повёрнут не как у винтовки, а как у карабина Маузера, во всяком случае, похож он был. Да только магазин большой, и ручка есть, чуть подальше от приклада, чем тот странный магазин. Да и вроде как курка — два! Только курки, конечно, городовой после заметил. Но эта странная винтовка врезалась ему в память на всю жизнь, как будто держал её в руках, будто сам стрелял по уже готовым ворваться в полицейских участок бывшим рабочим да голытьбе.

Загрузка...