Глава 27

Этот дом на окраине постоянно был полон народом. Простые обыватели, офицеры, министр Двора, практически все чины Конвоя…

А в центре — сложивший с себя власть Николай, которого не пускали к семье…

— Сейчас это слишком трудно сделать, и даже опасно. Твой сын, Никки, находится под опекой Третьего конного корпуса, все люди испытанные, преданные. Они не пропустят к нему ни левых революционеров, ни фанатиков-либералов. А вот с тобой, Никки, намного сложнее. Ты же прекрасно понимаешь, зачем когда-то тебя вынудили занять место Верховного Главнокомандующего?

Николай коротко кивнул. Он всё продолжал смотреть в окно, сохраняя совершенно спокойное лицо, но там, в душе, в сердце — у него разразилась такая буря, какой бы не пережил целый мир. Разлучённый судьбой с семьёй, не в силах обнять ни Аликс, ни детей, отдавший под давлением престол, бывший "господин Земли Русской" держался из последних сил.

— Пока что я не могу сказать, что никто не сделает попыток нового переворота. Москве и Петрограду кажется, что я нахожусь под властью правительства. Благо, никакие телеграммы, которые бы могли разубедить кого-либо, из Ставки не уходят. Да и связь с самими министрами у их былой опоры затруднена. Но всё равно, никого лучше пока что не злить. Никки, ты помнишь, в восьмом году в Америку начали уходить первые пароходы с нашим золотом? А в январе этого года, каких-то два месяца назад, полторы сотни чемоданов с имуществом Дома уплыло в Альбион?

Николай перевёл взгляд на Кирилла, едва-едва склонив голову набок. В глазах появилось некоторое непонимание.

— Романовых хотели бы лишить права на эти вещи. Ведь это собственность царского дома…А без царя, а тем более — владельца немалой части этих чемоданов, драгоценности бы навсегда попали в руки Виндзоров. Не сомневаюсь, что золото уже могло пойти на выкуп английских акций из рук американцев, камни же, скорее всего, займут почётное место на короне Георга или в шкатулочке его семьи. Мне едва удалось добиться, чтобы царский дом остался у власти. Россия ещё может требовать обратно своё достояние. Никки, ты же знаешь, что стране понадобятся гигантские средства после войны.

— Ты хочешь добиться их возвращения с моею помощью? Но как ты себе это представляешь? И не кажется ли тебе, что это слишком низко, христарадствовать бывшему самодержцу? — всё то же непроницаемое лицо и буря внутри. — Неужели ты думаешь, что они вернут нам средства?

— Не сейчас, не в ближайшие месяцы, но — вернут. Мы их заставим это сделать. На следующей неделе в Лондон и Париж из Архангельска отплывёт пароход с представителями нашей дружеской миссии на борту. В задачи этой миссии будет входить, скажем так, инспекция состояния нашего корпуса на Западном фронте. Павел Александрович возглавит эту миссию.

То был единственный оставшийся в живых к семнадцатому году из сыновей Александра Освободителя, блестящий офицер, дамский угодник. Когда-то он был женат на греческой принцессе, но та умерли при родах сына Дмитрия, которому Богом суждено было участвовать в убийстве Распутина. А потом он влюбился в разведённую Ольгу Карпович. Тайные встречи, ухаживания, трое детей, брак, дарование Карпович титула княгини Палей, недолгое командование гвардией, которому помешало слабое здоровье сына царя-освободителя. В феврале Павел предлагал проект Конституции, заполучил подписи под эти проектом многих Романовых, но Аликс с усмешкой наблюдала за этим действом, не зная, что вот-вот станет не женой, а матерью императора…

— Я же прошу тебя, Николай, отправиться вместе с ними. Союзники вряд ли тронут тебя в Англии или Франции…

— То есть, что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что они могут попытаться устранить и тебя, и всю твою семью. Из-за денег и влияния на Россию. Тебе же известно, что Гучков владеет огромными вкладами в английские фирмы? Или что он постоянно общался с Палеологом и Бьюкененом в дни перед самым переворотом. Союзники слишком уж дерзко гонятся за любой выгодой. А барыши от разыгранной комбинации сулили гигантские. Представь, прерывается линия тех, кто имеет права требовать возврата огромных средств, осевших на Западе. Появляется возможность контролировать Россию — и устранить исходящую от неё опасность…

— Когда Русская армия вот-вот вышла бы к Междуречью, Царьграду и Будапешту, — Никки задумался. Похоже, он сам не раз проигрывал в голове своей подобные мысли. Не зря бывший самодержец написал, что повсюду измена и обман. — И это создало бы угрозу владычеству Британской короны. Да, я понимаю, о чём ты, Кирилл. Что ж, возможно, мне и вправду стоит поговорить с Георгом и Раймондом, — Николай имел в виду президента Франции Пуанкаре. — Лично. Но я всё равно не могу поверить в возможность невозбранного моего проезда в качестве эмиссара в Париж и Лондон.

— Я возьму это на себя, Николай. Доверься мне, прошу. Думаю, что в Лондоне или Париже тебе грозит меньше опасности, нежели в Ставке или Петрограде. Не будут же союзники, если даже захотят, убирать такого человека на виду у всего мира. Да ещё и страшась возможных подозрений, которые точно появятся. Ведь ты же не думаешь, что они не захотят довести начатое до конца?

— Я только хочу, чтобы с моей семьёй всё было в порядке, — Николай наконец-то обрёл решительный вид, даже произнёс эти слова с особым нажимом, даже с жаром.

— Я сделаю всё возможное и невозможное. Обещаю, что за каждый волос, который упадёт с головы Алексея, Аликс или Великих княжон, виновные позавидуют обречённым на вечные муки в Чистилище…

И тут где-то на улице раздался громкий хлопок. Задрожало стекло, послышались многоголосые крики и отрывистые команды.

Сперва Кириллу в голову пришла воистину безумная мысль: немцы прорвались в Ставку, — но через мгновенье эти подозрения развеялись. В окно можно было разглядеть большое пятно гари на мостовой, нечто, оставшееся от человека, и ещё несколько людей вокруг, раненых или убитых — понять было трудно.

— Похоже, это по нашу душу, — бросил уже на ходу Кирилл, спеша на улицу.

Вокруг уже собиралась потихоньку толпа зевак, которую оттесняли сотрудники Службы Императорской Безопасности в жандармских мундирах. Несколько офицеров, проходивших невдалеке, даже пришли на выручку. Хотя, конечно, это было редкостью: уважение и помощь "мерзким синемундирникам", которые презирались обществом.

Кирилл застыл в дверях, не торопясь подойти поближе к месту взрыва. Скорее всего, не вовремя сработала бомба террориста, но он мог быть не один. Так погиб Александр Второй. Первая бомба достала конвойных, царь вышел посмотреть, что случилось, помочь — а вторая бомба уже достала и Освободителя. Ещё бы несколько часов, и в России могла появиться Конституция…

Один из сотрудников Службы, завидев Кирилла, заторопился к Главковерху — докладывать. А пока что несколько очевидцев из охраны дома рассказывали о том, что видели.

— Отделился от какой-то компании, с правого фланга, — офицер охраны показал на правую часть улицы. — Затем побрёл по тротуару, всё приближаясь к дому. Мне это совсем не понравилось. К нему подошёл поближе один из жандармов, спокойно обратился — и внезапно раздался взрыв.

Да уж, коротко и ясно.

— Ваше Высокопревосходительство! Только что сорвана попытка покушения на персоны Вашу и… — жандарм заметно замялся, на языке у служивого явно вертелось "Его Императорского Величества". — И персону Николая Александровича. Неизвестный пытался проникнуть на территорию вверенного нам дома, но был остановлен подхорунжим Устряловым! У террориста раньше времени взорвалась адская машина, смертельно ранив подхорунжего и бывшего рядом с ним казака Конвоя лейб-гвардии старшего урядника Мелехова.

Хотя голос жандарма звучал уверенно, но на лице его отражалось смятение: по самой Ставке ходят бомбисты! И ведь эсеры-то объявили об оборончестве, их Боевая организация давно не давала о себе знать. Может, в ответ на подавление петроградского мятежа? Но Кирилл понимал, что вряд ли такое было возможно. Нет, желания эсеров снова заявить о себе, "бомбануть" кого-нибудь нельзя было не учесть. Однако в Ставку они бы просто так не пробрались. Да и зачем? И в Петрограде, и в Москве, и в Киеве, и даже в Гельсингфорсе было достаточно более лёгких целей. Нет, это были далеко не эсеры.

А толпа всё росла. Постепенно начали стекаться полицейские, жандармы, офицеры и нижние чины, чиновники, жители Могилёва. Потом прибыл и комендант Ставки, на автомобильном экипаже, раскрасневшийся, взглядом, кажется, готовый прожечь даже линии германской обороны до самого Берлина. Он рассыпался в заверениях, что это больше не повторится, что меры будут приняты, и так далее. А заодно, словно цепной пёс, поглядывал в глаза Великому князю: не хотел терять места…

— Что ж, надеюсь, личность этого бомбиста и люди, которые стоят у него за спиной, в скорейшем времени будут выяснены.

Вообще-то, бомбист мог пройти и дальше, и адская машинка могла бы сработать и внутри дома. Сизова просто с некоторых пор по городу сопровождал небольшой отряд Службы Имперской Безопасности, в котором как раз состоял и погибший подхорунжий. Покой Николая стерегли только несколько казаков Конвоя, обычно пропускавшие внутрь большинство посетителей. Во всяком случае, они бы остановили бомбиста намного позже, нежели Устрялов.

Но сама личность бомбиста была не так важна, как личности направлявших его действия. Кто это мог быть? Германцы? Нет, вроде, не их стиль. К тому же зачем поднимать лишнюю шумиху в Ставке? Они уже должны были догадаться о том, что один из их "разведчиков" уже схвачен Службой, и рассказывает всё, что ему известно о германской агентурной сети. Надо сказать, знал этот выдававший себя за поляка безбожно мало, так, с десяток малозначительных персон и несколько явочных квартир. К тому же за указанными лицами уже "пришли компетентные органы". И, судя по всему, германская разведка уже знала о том, что их сеть потихоньку накрывали. Это заставит их задёргаться, беречь тех агентов, которые пока что считаются нераскрытыми. То есть тех, кто согласится на работу во благо России. В общем-то, выбора у таких шпиков особого не было. Правда, таких "выживших" будут проверять и перепроверять, скорее всего. Но уж с этим как-то можно будет разобраться. А новых разведчиков, которые придут на смену раскрытым, можно будет отлавливать и перевербовывать. Жалко, что Служба далеко не так сильна, а её работа не столько налажена и отточена, как деятельность СМЕРШа, но всё придёт со временем.

С другой стороны, это мог быть и намёк Рейха. Тоже можно это предположить. Однако это могли быть и союзники: убрать бывшего царя, выдав всё за действа эсеров или германцев. Каков был смысл этого? Николай мог, пользуясь тем, что его сын сейчас зовётся императором, в дальнейшем вернуть себе власть. Всё-таки — Россия, и самодержец мог себе позволить здесь многое. Николай был опасней для союзников, чем ребёнок, "солдафон" Кирилл, за которым водились (по мнению "общественности") грешки заигрывания с либералами, или же министры-либералы. А так — твори что хочу…

Сизов просто помнил несколько интересных вещей. Например, в первые дни после устранения Николая в Тобольске тамошний комитет точно сообщил о судьбе самодержца, о его убийстве, а вот о семье лишь было заявлено, что они "в надёжном месте" — на том свете. А вот, скажем, судьбу других Романовых, Михаила и прочих, комитеты скрывали, ссылаясь на то, что какие-то неизвестные люди в солдатской форме увели "граждан Романовых" в неизвестном направлении. Зачем было скрывать? Затем, что могли и вправду не знать об их судьбе. Здесь могли поработать и другие люди, а точнее, силы. Боялись же только бывшего царя, мирно жившего в глухомани. А просто так Советская власть бояться не могла. И союзникам тоже не нужен был претендент на престол, или, точнее, законный хозяин трона. Да и кредитор огромных средств, ушедших за рубеж в качестве залогов, вкладов на сохранение и вложений в так и не созданную после войны международную валютную систему…

— Эх, тяжела доля засланца, — про себя, нервно прошептал Кирилл, возвращаясь в комнату, где у окна застыл Николай Александрович. — Никки, прошу тебя, решайся. Ты же видел, что здесь могут с тобою сделать. Даже в Ставке невозможно укрыться от гибели. Ведь ты не знаешь, но на Юденича, которого я назначил начальником штаба, тоже хотели совершить покушение. Николая Николаевича ждала пуля в сердце. Я не хочу, чтобы ты погиб здесь, как некогда Освободитель. И к тому же кто ожидает, что на пароходе будет сам Николай Романов?

— Surprise for dear George, — проговорил Николай. — Может быть, может быть…

"И всё-таки Николай слишком легко подпадает под чужое влияние" — невесело подумал Кирилл. Но если бывший самодержец согласится, то будет решено сразу столько проблем…


— Прошу прощения, у Вас не занято?

Маленький кафе-шантан в Петрограде, "Приют комедиантов", сейчас был практически пуст. Что сказать, хоть и время не самое раннее, семь часов вечера, и вроде популярностью пользовалось, да только — недавнее восстание! Люди всё ещё побаивались лишний раз выходить на улицу. К тому же — Кутепов. Новый глава округа сразу ужесточил порядки в Петрограде. Был введён комендантский час с десяти вечера, так что любого человека, не получившего специальное разрешение лично в штабе Кутепова, могли задержать и привести в ближайший околоток. Патрули, по три человека с винтовками и ещё одним автоматчиком, стали частым явлением даже в солнечное, дневное время. Любые скопления людей теперь вызывали у военных подозрения. А уж что творилось на Выборгской стороне! Там совсем плохо стало для "весёлого" народа, "котов", к примеру. Нет, конечно, вольницу совсем удушить нельзя было, не за такое время, и военных, бывало, можно было подкупить, с ними можно было договориться — или убить. Через два дня после введения комендантского часа на Выборгской нашли мёртвым целый патруль. Похоже, их ждали. Вокруг трупов валялись стрелянные гильзы, запах пороха стойко въелся в пальцы и окровавленную одежду: патруль отстреливался. Неподалёку лежали тела нападавших, где-то с полтора десятка. На банду не было похоже, скорее, кто-то из депутатов Совета решил продолжать борьбу руками чернорабочих и вооружённого сброда. Дело произошло не на самой глухой улице, но жители окрестных домов будто бы оглохли в ту ночь. Все. Разом.

Кутепов, узнав о том случае, не рассвирепел, нет: он просто приказал отправить сотню солдат и шесть десятков городовых, да несколько дворников, из знавших все тамошние злачные места. И приказал никого не щадить, если будут сопротивляться.

Ночью началась настоящая битва. Кабаки, ночлежки, притоны, доходные дома: городовые дворники, прекрасно знавшие всю подноготную их обитателей, вели от одного "дна" к другому. Обычно врывались без всякого предупреждения, приказывая всем ложиться на пол и не двигаться. Если кто-то пытался сопротивляться — разговор был короток. Затем выживших доставляли в околотки или прямо в тюрьмы. Кутепов прекрасно понимал, что это всего лишь капля в море, но надо же было с чего-то начинать, что-то делать!

При этом Александр Павлович, по совету начальника петроградского сыска, воспользовался опытом таких же облав Аркадия Францевича Кошко, главы всего уголовного сыска империи.

Чтобы не придать дело огласке раньше времени, участников будущей облавы собирали вместе, не выпуская из помещений до самого начала. У самого Кошко могло до тысячи городовых томиться и маяться от безделья до назначенного часа. Затем оцеплялся весь район — и так несколько раз, день за днём. За какие-то пару лет, например, кражи на Пасху и перед Рождеством совершенно прекратились, хотя ещё в первый год пребывания Аркадия Францевича на посту главы московского сыска за один день случалось до тысячи краж.

Вот и сейчас день за днём Кутепов оцеплял район за районом, и его люди, как снег на голову, врывались в ночлежки и забирали всех "в нужное место".

В первую ночь после облав на патруль, усиленный, вечером попытались напасть. Солдаты и городовые ответили огнём, уже готовые к такому повороту событий. Бандиты отступили, скрылись в подворотнях, оставив на "поле боя" шестерых раненых и троих убитых товарищей…

— Прошу прощения?

Сидевший за столиком человек, похоже, в первый раз не расслышал просьбы. Мысли его, судя по лицу, блуждали где-то далеко-далеко. Карие глаза затянулись паволокой мечтаний, а высокий лоб бороздили волны размышлений. Старший лейтенант Балтийского флота Дмитрий Петрович Бобрев витал в облаках.

— У Вас не занято, сударь? — странный тип смотрел прямо в глаза Бобреву. Тот медленно-медленно кивнул.

— О, нет, садитесь. Я только всё жду одного человека. Но, думаю, он придёт ещё нескоро, — рассеянно улыбнулся Бобрев.

— Как интересно, сударь, как интересно. А Вы, случаем, не знаете, последней сводки с Северного фронта?

— Сводку с Северного фронта? А откуда же… — Бобрев мигом закрыл рот, так быстро, что даже были явственно слышны клацнувшие зуб. — Да, она мне известна. Фронт стоит, а люди гибнут. Скорей бы это всё закончилось, что ли.

— Замечательно, сударь, думаю, Вам уже ни к чему ждать гостя.

— О, да, я того же мнения, — Бобрев напрягся. И правду, ждать никого уже не стоило: гость пришёл — он сидел как раз напротив старшего лейтенанта.

Дмитрий Петрович весь напрягся.

— Давайте пройдёмся, Дмитрий Петрович? Здесь так душно и людно, — этот странный гость не отрывал своих глаз от Бобрева.

— И вправду, душно здесь, душно. Прошу, — Бобрев оставил несколько монеток на водку половому, поднялся из-за стола и двинулся к выходу. — Нехорошо даже. Снова бы на море, чтобы ветер дул прямо в лицо!

Незнакомец оставался у старшего лейтенанта прямо за спиной. Оба вышли из кафе-шантана и побрели по улице.

— Ваше предложение всё ещё остаётся в силе, Дмитрий Петрович? — издалека начал незнакомец.

— Думаю, что да, господин….

— Зовите меня Иванов Иннокентий Викторович. Запомните, Дмитрий Петрович? — улыбнулся белозубой улыбкой незнакомец. По мнению Дмитрия Петровича, из этого типа был такой же Иванов, как из Бобрева — Шмайсер. Но свои мысли на этот счёт он оставил при себе.

— Благодарю, постараюсь не забыть, память пока что не подводила, к счастью.

— Замечательно, — Иванов произнёс это слово протяжно, смакуя каждый звук. — Скажите, Вы правда считаете добытую Вами информацию стоящей своих денег?

— Более чем, — мечтательность Бобрева куда-то улетучилась, он весь напрягся, посерьёзнел. — Думаю, что мне даже придётся попросить на тысячу рублей больше. Знаете, вся эта инфляция, нервы…

— Думаю, с этим никаких проблем не будет. Если, конечно, Ваши сведения стоят того.

"Да, хватка у этого Иванова точно не из слабых. Всё время к делу требует перейти. Ну уж потерпи, милчеловек, потерпи" — подумал Бобрев.

— Думаю, что стоят, и много больше. Если хотите, могу намекнуть Вам, что я хочу сообщить. А Вы уж подумайте, стоит за это платить или нет.

Иванов не остановился, но Бобрев сразу уловил то, что походка его стала менее спокойной.

— Был бы очень признателен.

Вообще-то Бобрев уже дал понять, ещё в прошлый раз, что его сведения стоят немалых денег.

— Только сперва, знаете, хотелось бы апперетивчика. Мало ли…

— Дмитрий Петрович, а Вы не самый простой человек, как я погляжу, — Иванов улыбнулся одними тонкими, как лезвие стилета, губами. — Думаю, Вас устроит?

Пачка банкнот как-то незаметно перекочевал в руки Бобрева.

— Что ж, премного благодарен. Итак, середина августа четырнадцатого года, бедный-бедный кораблик "Магдебург" сел на мель, сдался нашей эскадре, а на его борту нашли несколько интересных, невероятно интересных книжек. Мне продолжать, Иннокентий Викторович, или я могу сразу получить все причитающиеся мне средства?

— Без сомнения, Дмитрий Петрович, — ещё несколько весьма и весьма объёмистых пачек. — Только ответьте, отчего же Вы, морской офицер, пожелали с нами сотрудничать?

— Карты, проклятые карты, — развёл руками Бобрев. Банкноты уже нашли себе тёпленькое местечко за пазухой.

— Карты, вино и дамы погубят империю, Дмитрий Петрович, вот увидите, — оскалился Иннокентий Викторович. — Но — продолжайте, продолжайте, я Вас внимательно слушаю.

— Ах, да! Так вот, в одной интересной книжечке, которая попала в наши руки, была тааакая интересная таблица. Или её ещё можно назвать шифром. Да, точно, это была сигнальная книжка. Так вот, эта книжка сейчас находится не только в руках Балтийского флота — но её читают где-то там, на берегах Туманного Альбиона. Думаю, эта информация как раз стоила своих денег. Иннокентий Викторович, прошу меня простить, мне следует поторопиться. В собрании меня хватятся через полчаса. А так…я вроде как и не покидал своей квартиры, сидел и пил от радости вино, заняв деньги на оплату карточного долга у своего давнего друга. А взамен оставил ему расписочку, такую маааленькую…

Теперь уже в руки Иванова попали листки с какой-то тарабарщиной. Но одного взгляда на пляшущие мазурку буквы Иннокентию Викторовичу хватило, чтобы сказать:

— Надеюсь, Ваша дружба с ним продолжится, Дмитрий Петрович. Вы бы не хотели ещё немного заработать? — этот Иванов не желал выпускать такую рыбку из рук. Всё-таки не каждый день господа из Балтийского флота сообщают, что ключ к шифрам германского флота находится в руках у англичан. Теперь много вставало на свои места. Подозрения подтвердились, теперь о них нужно было только сообщить "наверх".

— Может быть, может быть. Я бы не отказался от любезности этого давнего друга и в дальнейшем. До встречи, Иннокентий Викторович. Думаю, Вы знаете, как меня найти.

— Я дам о себе знать, Дмитрий Петрович, когда у Вас появится возможность снова получить взаймы у этого друга…


— Как считаете, он что-нибудь подозревает? — восковое лицо, чем-то неуловимо похожее на лик молодого Горького. Те же усы, похожая причёска, глаза с прищуром, скромный пиджак. Только

Уже немолодой Сергей Васильевич Зубатов. После отречения царя в пользу своего сына он попросился на службу — снова. Почувствовал, что нужен, необходим сейчас стране. Зубатов боялся, что монархия может вот-вот рухнуть. Только Сергей Васильевич не ожидал, что его поставят главой петроградского отделения только-только образованной Службы Императорской Безопасности. Сейчас он разговаривал с одним из самых ценных агентов Службы, только что вернувшегося с блестяще выполненного задания.

— Может быть, ему в голову и закрались какие-либо подозрения, но со временем они уйдут.

— Что ж, надо продолжать работать в этом направлении. Будем работать с удвоенной энергией: лично регент следит за успехами нашей работы! Вам выпала огромная честь!

— Благодарю, но я просто исполняю свой долг, Сергей Васильевич…

Загрузка...