Рыжая полосатая шуба. Повести и рассказы

САВРАСЫЙ ИНОХОДЕЦ

- Ойбай, белые пришли! Солдаты!

Вопя, примчались с улицы перепуганные малыши.

Ергали, прислонившись спиной к печке, чинил прохудившиеся ичиги матери. Жена его, Даметкен, привычно крутила прялку-юлу и о чем-то беседовала с младшим деверем Жамаком. Услышав эти крики, все побледнели. Ергали забыл про шитье, Даметкен - про пряжу, Жамак - про разговор. При виде чужаков кобель залился лаем и захрипел.

- О боже, не оставь нас! Какой страшный нынче год! В лесах бандиты шныряют. Когда они врываются в аул, гремят саблями, у меня от страха сердце замирает...-шепотом проговорила Даметкен.

- Не ты одна боишься. Все нынче в страхе живем,-заметил Жамак, привстав на колени.

Ергали был труслив по натуре. Он совсем растерялся, вытаращил глаза, начал совать клочок кожи то под кошму, то в сундучок. Можно было подумать, будто он больше всего боялся, что солдаты отберут именно кожаную заплату. Он вспомнил солдата, ворвавшегося к ним только вчера. Он был из отряда белых, вылавливавших большевиков в соседнем русском поселке. На нем был казахский треух-тымак и новые сафьяновые сапоги с раструбами, поэтому Ергали принял его сначала за казаха. Но когда тот налетел коршуном и ломаным языком, обдавая сивухой, просипел: <Твой дома большевик есть?!>, Ергали совсем обомлел. Он знал, что для теперешней власти большевики - самые главные враги, и больше

всего испугался, что этот бандит примет его невзначай за большевика. Со страху он пригласил солдата в дом, и тот, увидев богатое, инкрустированное седло сына, набросился, как на добычу. Разве мог Ергали возразить? Так и забрал седло и ускакал восвояси, точно чучело, покачиваясь на коне. Покусывая палец, глядел Ергали вслед ему, а жена - когда живодер уехал уже на приличное расстояние - разразилась проклятиями: <Чтоб ты провалился сквозь землю! Чтоб на твоей могиле вырос чертополох!> А что еще они могли сделать бандиту?..

Теперь все думали: что же на этот раз заберут солдаты?.. Взгляд Ергали упал на полосатую шубу -подарок родственников жены.

- Спрячь шубу-то, несчастная! А то мигом прихватят...

- А может, опять вчерашний? - высказала предположение Даметкен.

В это время кобель залился еще неистовей. Кто-то рванул дверь. О порог звякнула сабля, и Даметкен замерла.

С винтовками в руках ввалились двое.

- Салаумагалейкум! - поздоровались в один голос. Ергали сделал вид, будто страшно обрадовался приходу долгожданных гостей, засуетился, забегал, подстилки расстелил.

- Алик салем! Э, дорогие, проходите, усаживайтесь...

Гости поздоровались со всеми. Старший обратился к пораженной Даметкен:

- Здоровы ли, байбише?

- Ойбай-ау, вы казахи, что ли?

- Казахи. Не бойтесь.

- В самом деле, казахи,- подтвердил, приходя понемногу в себя, Ергали. - И лица вроде добрее, чем у вчерашнего уруса.

Жамак поинтересовался, кто они, откуда...

- Мы делегаты <Алаш-Орды>. Спешим в волость Сулы. Нам нужны лошади. Распорядитесь скорее насчет подводы,- сразу все объяснил полный серолицый джигит.

Он сидел, явно хорохорясь и откинув воротник волчьего тулупа. Казалось, тулуп достался ему в наследство от отца: так он важничал в нем. Когда он распахнул его, то все увидели под ним военную форму. Разговаривая, джигит то и дело дотрагивался до кобуры на поясе, как бы намекая: <Видел эту штучку? Со мною не шути!> Второй был рослый, светлый, рябой. В шинели, бараньей шапке, грубых солдатских сапогах. Он сел, сложив под себя ноги, а саблю, точно малого ребенка, положил себе на колени.

Даметкен, разглядев обоих с ног до головы, изумилась:

- О, боже! Выходит, и среди казахов уже солдаты завелись?!

- Поднимись, жена, чай сготовь. Небось продрогли гости-то, - сказал Ергали, собираясь бежать за лошадьми.

Серолицый грозно нахмурился:

- Чай у тебя никто не просил! Шевелись, подводу давай!

Даметкен испугалась:

- Смотри-ка! Эти страшнее вчерашнего уруса!

И Ергали, и Жамак забегали на цыпочках. Весь аул всполошился. Кто мазал колеса, кто чинил постромки, кто просто суетился вокруг телеги - у всех одно было на уме: скорее бы пронесло, лишь бы избавиться от этих незваных и непрошеных гостей.

Наконец подвода была готова. В телегу с коробом, плетенным из тала, впрягли пару лошадей - сивую и гнедую, на передок посадили бородатого возницу в толстой шубе. Он напряженно держал вожжи.

Путники вышли из дома, направились к телеге, и в это время рябой что-то пробубнил серолицему. Оба выставились на сапоги Жамака. Были они новые, теплые, отделанные войлоком. Почувствовав недоброе, Жамак поспешно спрятался за чьей-то спиной, но тот, что был в тулупе, рявкнул:

- Эй, черная борода! Чего прячешься?.. А ну, подойди!

Жалкий, перепуганный, Жамак вышел вперед. Губы его дрожали.

- Сними сапоги!

- Ойбай, родненькие, я - бедняк... Не могу... без сапогов-то... Голый, босой останусь.. Где другие еще раздобуду?..

- Заткнись! Сказано: сними! Деньги почтой перешлем.

Рябой переобулся в теплые, с войлочными чулками сапоги и довольно осклабился. Ему почудилось, будто он сунул ноги в горячую печь...

***

Возле дома Жамантыка беседовали человек десять. Говорили о том, о сем, о прошлом и настоящем. С тоской вспоминали прежние, мирные дни.

- Думали, при <Алаш-Орде> покой наступит, а вышло еще хуже, чем раньше,- вздыхал один.

- Э, ни от кого добра не жди. Все только и знают что грабить и насильничать,- вторил ему пучеглазый рыжеватый старичок.

Кряжистый черный мужчина яростно выплюнул насыбай.

- Подожди еще!.. Вот большевики нагрянут...

И все с тревогой подумали:

<Да, а что тогда будет?..>

- Я встретил Ахметова сына - учителя. Он газеты выписывает. Говорит, в Петрборе, в Маскеу - везде

грабеж. А болшайбеки хотят, чтобы отныне <мое>, <твое> не было,- сказал один.

- Значит, они хотят, чтобы было <твое> - <мое>, а<мое> - <твое>?

- Конец казахам, если они придут.

Крючконосый мужичонка, молчавший до сих пор в сторонке, вдруг сказал:

- Я вчера был у Гаврилы. Сидим, значит, чай пьем, а тут Ефим зашел. Ну, и сцапались они с ходу. Ефим болшайбеков хвалил, а Гаврила - ругал.

- В этом селе твой Ефим - последний человек,-заметил кто-то.

- Это ты зря! - сразу возразил другой. - Ефим - самый хороший урус. Что попросишь - никогда не откажет. Даже когда у нас захватили аульных коров, он заступился, и всех коров наших отпустили.

- Да ну... Был бы Ефим хороший, он бы болшайбеков не хвалил.

- А кого ему еще хвалить?! Небось не забыл еще, как ему двадцать пять горячих всыпали каратели.

- Апырмай, ну, злобствовали они в том поселке! Восемьдесят человек среди бела дня выпороли на площади. Хотя это урусы урусов били, а все мне их шибко жалко было.

Жамантык поднял голову, по-своему сделал вывод из всего разговора:

- Что бы там ни говорили, а я думаю, эти болшайбеки - неплохие люди. Конечно, когда за власть борются, чего только не наболтают. У нынешних правителей одно на уме - грабеж. Если бы болшайбеки были грабителями, они просто объединились бы с ними. А на деле получается, что они против. Выходит, болшайбеки против грабежа и насилия...

- Дай бог, чтоб так оно и было,- заговорили все сразу.

***

Со стороны озера, вздымая пыль, катится телега. Все с любопытством уставились туда. Путники свернули с большака, направили лошадей к аулу. Это были недавние гости Ергали.

- Видать, не простые ездоки. Больно спешат,-сказал Жамантык. - Может, какие-нибудь, солдаты-молдаты. Давайте расходитесь.

Все спешно разошлись по домам. Некоторые, правда, юркнули в скотный двор.

Землянка старого бедняка Курабая стояла у самой тропинки в аул. Увидя неведомых путников, он засеменил было, вобрав голову в плечи, между кучами навоза, но джигит в тулупе увидел его еще издали и крикнул:

- Эй, рваная шапка, куда ты? Сюда иди!

Курабай вздрогнул от этого окрика. Но поняв, что путники - казахи, малость осмелел и старческой трусцой заспешил к телеге.

- Ну, живей, живей! Чего плетешься?!

Курабай запыхался, пока бежал.

- От кого бежишь?

- Не бегу я, господин-таксыр... Просто спешу к полуденному намазу.

- Благочестивый какой!- усмехнулся серолицый.-Еле дышит, а о намазе думает... Жамантык дома?

- Дома, господин-таксыр...

- А... иноходец его где?

- В хлеве, таксыр...

Курабай послушно побежал трусцой вперед, привел путников к дому Жамантыка.

- Иди, позови Жамантыка!

Вскоре показался хозяин. С посохом в руке, грузной перевалочкой подошел к телеге:

- Здравствуйте, ребята!

- Где саврасый иноходец?

- Какой еще иноходец?

- Какой!.. Саврасый Жамантыка.' Ты ведь Жаман-тык? Подавай иноходца!

- С какой стати, таксыр?

- Он еще спрашивает? Сказано, делай! Приведи и привяжи к оглобле. Не то - на месте ззз-зарублю!

Жамантык посерел. Задрожал. Но возразить не посмел и покорно поплелся к хлеву. Сыну, убиравшему двор, приказал вывести иноходца. Сам же отвел и привязал к постромке.

- Воля твоя, таксыр. Ты приказал - я сделал. Только скажи: кому я отдал коня? Тебе или кому-нибудь другому?

- Считай, <Алаш-Орда> взяла.

- А в чем я провинился перед <Алаш-Ордой>?

- Тем, что против нее. Алихана и других славных людей непотребным словом помянул!

- Астапыралла! Боже сохрани, милок! Забирай иноходца, только ради аллаха не клевещи на меня.

- Молчи! Иноходца больше не увидишь. Понял?!

- Да бог с ним, бери, бери... мать его в ухо! Авось, кобылицы ожеребятся, не пропаду. Только обидно, что зря на меня грешишь!

Джигит в волчьем тулупе гневно выпучил глаза. Казалось, он насквозь пронзил взглядом растерянного Жамантыка. <Трогай!> - крикнул джигит наконец кучеру. Саврасый иноходец недоуменно оглянулся на хозяина, на хлев и покорно побежал на поводу пары, запряженной в телегу.

Сын Жамантыка посмотрел вслед, заплакал и побежал в дом.

Жамантык залез на сено и оттуда долго с пылающими глазами глядел на большак, пока <заступники> казахского народа не исчезли за студеной дымкой предзимья. Гнев охватил его.

- Ну подождите! Придут болшайбеки - назло вам первым запишусь к ним. Дай срок - и за вас возьмемся!

1926 г.