Рыжая полосатая шуба. Повести и рассказы

ОДИН ШАГ

В предзакатный час пятеро аулчан собрались у скотного двора Алеке.

Было по-осеннему холодно. Пронизывающий ветер дул весь день, но к вечеру утих, и легкий морозец пощипывал лицо.

В ауле по-вечернему суматошливо, шумно: суетятся люди, ржут лошади, мычат коровы, блеют овцы. Женщины доят коров, мужчины выискивают в огромной отаре, вернувшейся с выпаса, своих овец, девушки-молодки, гремя ведрами, идут за водой. Кто-то кого-то проклинает. <Чтоб весь твой род пропал!>-желает кто-то кому-то; <Чтоб ты себе шею свернул!>-отвечает немедленно ему другой; еще кто-то недобрым словом поминает чьих-то отпрысков до седьмого колена; где-то хнычет ребенок: <Бабушка, хле-еба-а!> И все эти крики, ругань, плач бесследно исчезают, растворяясь в привычкой вечерней суете степного аула...

Казалось, пятеро мужчин возле скотного двора просто остановились, чтобы полюбоваться столь милой их сердцу картиной; такая жизнь, должно быть, представлялась им раем; ни о чем лучшем они и не мечтали, и если бы все это осталось вечным, неизменным, незыблемым, то они были бы довольны всем на свете.

Налегая грудью на белый посох, низко, по брови, нахлобучив теплый треух, стоял сам Алеке. С ним рядом, засунув руки в карманы, жуя табак и самодовольно поплевывая во все стороны, стоял его розовощекий, лоснящийся от жира сын Жумагул.

- Ну, так что же, ты говоришь, сделали с волостным? - спросил Алеке. Жумагул выплюнул жвачку и закончил:

- Как только дубина власти выпала из рук Сарсенбая, Сыздык, сын Омара, помчался в город, встретился с правителями. Там ведь сидит Курдегей, бывший когда-то волостным. Он еще, помнишь, Акрама вытащил из тюрьмы... И сейчас хорошее место занимает. Сыздык, оказывается, знаком с ним, когда тот еще судьей был. Ну, по старой дружбе он все ему и сделал...

- Выходит, его точно уберут?

- Говорят, да. Дела, кажется, собираются передать его кандидату. Но секретарь волисполкома решительно возражает. Говорит, байский сын...

- А кто этот, секретарь?

- Сын Ибрая из аула Бейсен.

- Э, знаю, знаю... Это тот самый дурень, который жил у Сатеке, был учителем и пытался запретить уразу1. Он с самого начала прослыл смутьяном и задирой. Как прибыл, так и начал мутить народ. О, боже милостивый, что за наказание?! Чернь поганая голову стала поднимать! Это значит, дожили до хорошего, коли отпрыск Ибрая народом руководить вздумал!..

И вздохнул Алеке. Видно, старые добрые времена вспомнились ему. Дела, которые он вершил, когда был судьей-бием, а Ахмет - волостным.

- Ой-хой, прошло времечко золотое!..

Нургали молча слушал беседу отца с сыном. Он учительствует в этом ауле. Это невысокого роста, коренастый, чернолицый джигит. На нем старенькое, потертое пальто. На голове - кепка. Из-под нее выбиваются длинные курчавые волосы.

Секретаря волисполкома зовут Аманбаем. Он давний знакомый Нургали. Когда-то вместе учились в медресе, вместе росли, воспитывались. Были они

друзьями и даже единомышленниками. Потом, когда начали учительствовать, долго переписывались. Аманбай с детства был самым способным в классе. Все новое он узнавал всегда раньше всех. Рассказывая Нургали, он всегда всему давал свои оценки. В глазах Нургали Аманбай был запевалой, заводилой, наставником.

Нынче Нургали ненавидит Аманбая. Он считает, что Аманбай предал их былую дружбу, растоптал их товарищеские отношения.

В прошлом году Нургали учительствовал в ауле Ускенбая - это самый веселый аул во всей округе. Здесь, как говорится, были и девушки - забава для души, и кумыс - забава для плоти. В этом ауле Нургали не жил -блаженствовал.

Но кто-то тайком отправил в волисполком жалобу, дескать, учитель не столько детей учит, сколько за девками бегает, арак пьет, в карты играет... Председатель волисполкома вызвал его, крепко отчитал и решил перевести на другое место. Предстояла разлука с любимым аулом и со всеми его соблазнами. Что ждет его на новом месте - одному аллаху ведомо. И растерялся Нургали, побежал к старому другу Аманбаю, начал умолять: <Помоги... Не трогайте меня с места>. А Аманбай, вместо того, чтобы посочувствовать и помочь, стал выговаривать: <Дружба дружбой, дорогой, а служба службой. За такие дела тебя не то что переводить, а вообще к школе близко подпускать нельзя!> С того дня и возненавидел Нургали бывшего своего друга. И обида на Аманбая скоро распространилась у него на всех коммунистов или тех, кто им сочувствует. Он полагал, что в партию идут либо ради денег, либо ради теплого местечка. Себя же он считал истинно национальным героем. И тешился тем, что без таких, как он, джигитов казахские аулы давно бы лишились своего исконного, извечного уклада.

Алеке приподнял голову и с явной насмешкой посмотрел на учителя, зябко кутавшегося на морозе в свое пальтишко, словно промокший русский рыбак на путине.

- Слушай, мулла, ты вроде бы учился вместе с сыном Ибрая? В каких вы отношениях?

- Да, знакомы мы... - промямлил Нургали.

- Да не о знакомстве я спрашиваю. Мне хочется знать, сможешь ли ты при необходимости как-то повлиять на него?

И в словах, и в ухмылке Алеке мелькнул укор: <Разве ты, бедняга, на что-нибудь способен!>

Нургали понял, что увиливать нечего, выгодней сказать правду.

- Нет. Мы в ссоре. Он меня за человека не считает. Они ведь все, коммунисты - начальники. На нас смотрят свысока...

- Может, вы просто так в ссоре,- вмешался в разговор Ербосын,- а то ведь коммунисты совсем не против учителей. Кто в этом ауле открыл школу? Коммунист Жуман! В каждом письме спрашивает: <Как со школой? Хорош ли учитель?> Если бы коммунисты ссорились с учителями, он бы так не писал...

Ербосын до сих пор безучастно стоял в сторонке и поглаживал бороду. Казалось, он был занят только своими мыслями. И то, что он так неожиданно задел учителя, явно не понравилось ни Алеке, ни его сыну, ни самому Нургали. Все трое вытаращили на него глаза.

- Все на свете знает Ереке, - насмешливо заметил Жумагул.

- Э, он ведь баловень новой власти. Любимчик! Кто еще и должен знать, как не он?! - съязвил и Алеке.

Насмешки разозлили Ербосына.

- Баловень я там или любимчик - не об этом речь. Думаю, в том нет большой беды, если я говорю то, что знаю. По-моему, коммунисты совсем не такие, как это

представляет учитель. Вот Жуман коммунист, а когда приезжает домой, то - как говорится - с дровами входит, с золой выходит. Никакой работы не чурается. А ведь какой пост занимает! Многим не чета. Начальник немалый, а ни перед кем не выставляется...

- А может, ты просто еще не видел? Иногда на него находит такая спесь, что и людей не замечает. Что на это скажешь? - налетел Жумагул.

- Для нас он не спесив. А если кого и не замечает, то это, вероятно, баев и их прихвостней. Из-за этого никто его кичливым не считает...

- У, чтоб ты провалился! Чтоб слова твои мерзкие в глотке камнем застряли! Чуть что - сразу начинают натравливать друг на друга: баи, бедняки! Ну, и что вы этим добьетесь? Видим мы, как твои Советы бедняка облагодетельствовали! Скотину они ему, что ли, дали? Соху-борону дали? Обложили налогом всех, у кого завелось хоть пять-шесть голов скота, вот и все добро от твоих Советов! В прошлом году на аульном собрании Жуман так трепался, словно рай собрался за день построить. А что сделал? Ну, школу он открыл. Вот и все. Да и то помещения не нашел, пока в моем доме не пристроились...

- В твоем доме! - отрезал Ербосын. - Можно подумать, бесплатно ты им дом уступил. Ты же за это деньги дерешь!

Алеке возмутился:

- Что он мелет, этот щенок, нажравшийся дерьма?! Без ваших денег я что, с голоду бы подох?! От кочевья бы отстал?! Неблагодарные! Добра не помнят! Я им дом уступил, чтобы они своих стервецов учили, а они...

Жумагул прервал отца. Зачем слова тратить на таких, как Ербосын? Да разве он достоин такой чести? Кто он, этот Ербосын?! Их же батрак! Холуй, которого и к порогу раньше не подпускали! А теперь, ишь, осмеливается возражать баю?! Это своему бывшему господину?! Боже, срам-то какой! Позор-то, позор!..

Прислушиваясь к этой короткой перепалке, учитель Нургали сделал для себя вывод: Алеке - почтенный, добрый, уважаемый человек, а Ербосын - шалопут, человек недостойный и неблагодарный...

С заходом солнца разошлись по домам. Байская сноха Кульбарша стояла в сенцах возле самовара, из трубы коего вырывалось яркое пламя. В сгущающихся сумерках молодая женщина в этом отблеске выглядела райской девой. Во всяком случае, учителю она показалась именно такой. Нургали невольно залюбовался ею. Он видел ее каждый день, но не полагал, что она может быть такой прекрасной. <Хм... надо, пожалуй, это иметь в виду>, - подумал он...

Базар был в самом разгаре, когда Жумагул и Нургали въехали в город. Собственно, это был не город, а просто большой поселок. На базар его съезжались главным образом русские из ближайших деревень и хуторов и казахи из аулов. Впрочем, казахов оказалось здесь больше, чем русских, да и торговля у казахов шла бойчее. Скотину резали и мясо продавали казахи; табаком-насыбаем и прочей мелочью и тряпьем тоже торговали казахи; у русских и татар торговля шла покрупнее. У них был товар.

На двух бричках громоздятся бурдюки. Видно, это из недалекого аула приехали с кумысом. У женщин слезятся глаза. Они зябко кутаются в овчины. Но кому охота в такую холодину кумыс пить? Люди идут и идут мимо. Пучеглазая старуха каждого останавливает, приговаривает:

- Эй, тамыр, кумыс - жаксы! Кумыс кароши, кумыс сладкай!..

Кипит, бурлит базар. Каждый хочет выгадать, где-то урвать, что-то получить. Такие базары - не редкость

в поселках. Особенно там, где кооператив работает плохо.

Больше всего оживления в питейной части базара. Стоит двум ударить по рукам, как тут же спешат обмывать сделку.

- Магарыч давай!- говорят русские.

- Мягарыш дабай!- вторят им казахи.

Несколько человек - русские и казахи вперемешку -устроились возле арбы и дружно потягивают <белоголовки>. Нипочем им и холод, и искрящиеся снежинки. Жарко им, весело, раскраснелись они, щеки пылают.

На краю базара стоит бричка, возле нее - две бутылки водки. Тут же лежат хлеб, луковица. Средних лет казах с аккуратно подстриженной острой бородкой щурит и без того узкие глазки, улыбается:

- Айда, Иван, пить будем. Один раз на свете живем.

Рыжебородый Иван, залпом опустошив стакан, поперхнулся, зафукал, головой помотал и на всякий случай пробормотал:

- Да, да!.. Это так...

Иван оглянулся вокруг, радостно завопил:

- Эй, Жумагулка... сюда иди!

Торопясь, спотыкаясь, побежал он к Жумагулу. Там тоже пили: Жумагул, Нургали, их старый городской тамыр-кузнец. Жумагул налил Ивану полный стакан, второй подал Нургали.

- Айда, пьем!

Выпили. И еще выпили. За бутылкой - бутылка. Хорошо пьется арак. Хорошо льется арак. Со счета сбились. Взад и вперед мечутся люди. Прохожие смотрят на пьянчуг, улыбаются. Не поймешь: то ли завидуют, то ли осуждают, то ли насмехаются. Остробородый казах захмелел и начал пьяно приставать к Жумагулу:

- Ты - байский сынок... Мырза! Какой шорт ты мырза? От, если б я был мырза... Так я говорю, Иван?..

Будь я мырзой, я всех голодранцев зажал бы вот так... Волостным бы стал... Правильно, Иван?.. К. Ивану в гости бы ходил... Иван! Если я приду к тебе в гости, ты мне калач дашь?.. Ты мне калач; я тебе - арак... так? А?..

Жумагул вначале покорно слушал пьяный бред собутыльника, но вскоре терпение его иссякло. К тому же он был тоже пьян.

- Какой я мырза, не тебе меня учить!- запальчиво заявил он.

- Нет, именно я тебя учить буду!

- Куда тебе?!

- И не только тебя - отца твоего учить могу!

- Попридержи язык!

- А вот и не попридержу!

На этом спор кончился и в ход пошли кулаки.

Нургали их еле разнял и оттащил Жумагула к их бричке. Пьяный Жумагул ничего слушать не желал, только еще пуще распалялся. Нургали тоже было развезло, глаза затуманились, все вокруг закачалось, поплыло, но, разнимая драчунов, он немного отрезвел и сразу понял, что валяться пьяным на многолюдном базаре - это уж самое последнее дело. Не дай бог увидит кто-нибудь из волисполкома, тогда ему несдобровать, сразу выгонят из школы.

Двое молодых парней - во хмелю Нургали не разглядел их толком - прошли мимо, усмехнулись.

- Ах, как красиво лежит мырза!

И в самом деле, лежал Жумагул картинно: распластался, разбросал руки-ноги и притулился к бричке. Один из прохожих вытаращил глаза.

- Ой, да это же учитель аула!

Нургали поспешно отвернулся. Не то - разговорам конца не будет.

- Мырза нализался - это еще куда ни шло. Но учителю эдак шататься пьяным по базару - позор!-заметил другой.

<Да неужели я так пьян?- подумал про себя Нургали. - Неужто я шатаюсь?> Он разжал было пальцы, которыми вцепился в перила брички, и еле удержался на ногах...

Очнулся Жумагул и поднял голову:

- Мулла, тащи арак!

Лошадь шла по дороге в сторону аула. У каждого в кармане за пазухой было по бутылке водки. Принялись пить прямо на бричке. Жумагул стал приходить в себя. Вначале он еле ворочал языком, но понемногу бормотание его обрело смысл:

- Я мырза. Байский сын. Скота у меня много. Отец стар, скоро околеет. И тогда весь скот - мой... Двести лошадей. Двадцать добрых скакунов. Эй, мулла, ты знаешь моего вороного иноходца? Во - иноходец! От саврасой кобылы. Был бы я волостной, я бы выезжал на тройке вороных. С колокольчиком! Повозку мою видел? Приданое жены. А что баба моя, красивая? А, мулла?! Ох, и любит меня!.. Души не чает! Эй, мулла, скажи: когда я буду волостным, пойдешь ко мне писарем?

Стаканов не было, и пили уже из горлышка. После каждого глотка Жумагул словно задыхался, давился, багровел... Лошадь вдруг остановилась.

Маленький круглый старичок подошел к бричке:

- Дорогой Жумагул, дело у меня к тебе...

Жумагул выпучил на него глаза. Пытался спрыгнуть с брички, наброситься на старика, но Нургали не пустил. Тогда Жумагул запустил в старика бутылкой. Бутылка перелетела через его голову, ударилась о телегу, разбилась вдребезги.

- Ах, вот ты какой! - сказал старик, сел на телегу, ударил лошадей и уехал...

Жумагул громко расхохотался. В это мгновенье учитель возненавидел мырзу. То ли дурацкий смех его раздражал, то ли то, что запустил в старика бутылкой.

- Чего дуришь? Осатанел, что ли? Уймись! - сказал он.

Жумагул, мотая головой, вытаращил глаза на приятеля, пожевал губами - да ка-ак плюнет ему в лицо. Тьфу! Учитель, однако, в ответ плеваться не стал. Может, все же уважал мырзу, а может, просто побоялся. Он даже злости, обиды не почувствовал... Что-то ему померещилось, мысли зыбились, путались, он будто проваливался куда-то...

- Это еще что такое? Да слезайте же! - послышался голос.

Нургали очнулся, открыл глаза. Уже был вечер. Лошадь остановилась у скотного двора. Рядом стояла Кульбарша и не то улыбалась, не то злилась. Нургали собрал все силы и тоже улыбнулся ей. Мырза без чувств свалился поперек брички.

- Какой стыд! - возмутилась Кульбарша.

В отау - юрте молодых - шумел самовар. Нургали сел за дастархан, долго пил чай. Сколько он пил и что говорил, он не знал. Чувствовал только, что и пил много, а говорил еще больше. Иногда он взглядывал на байскую невестку, и та странно улыбалась ему, тогда он ощущал смутную дрожь и говорил с еще большим жаром...

Кульбарша постелила ему на почетном месте. Нургали разделся, лег. Она укрыла его стеганым одеяльцем и хотела было уйти, но он позвал ее.

- Женгей, иди-ка сюда!..

- Что такое?- невинно спросила она, наклонившись к нему. Он схватил ее за локоть, потянул к себе.

- Ойбай. Сты-ыдно-о... - томно протянула она. - А вдруг увидят?

Голос ее, однако, прозвучал слабо, и учитель ничего не расслышал. Сграбастал байскую невестку...

Потом он опять проснулся. В юрте темень стояла, как в могиле. Кто-то будто облизывал его щеки, шею.

<Откуда здесь взялась собака?> - подумал он и вспомнил про Кульбаршу в своих объятиях. Она сильнее прижалась.

- Что вы со мной сделали?.. Вы опозорили меня... -жарко зашептала она.

Опять поцелуи, опять горячие объятия...

- А ну, учитель, на сколько ставишь?

Поджарый, тощий, как спичка, черный джигит, тасуя карты, устремил лукавый, игривый взгляд на Нургали.

- На пять рублей.

- Но ведь пять ты уже должен...

- Ну, значит, десять рублей.

- Гони деньги!

- Ты раздавай, деньги не уйдут.

- Э, нет. Не пойдет. В долг не даю... - Поджарый джигит отвернулся от учителя и обратился к его соседу. - На сколько?..

Людей набилось немало. Лучшие джигиты аула собрались на картежную игру. Играл и Жумагул. Играл и аулнай.

Оставаться вне игры из-за безденежья показалось учителю оскорбительным, ниже его достоинства. Он возненавидел скрягу-банкомета, как бешеную собаку. Нургали тронул аулная за колено.

- Дай рублей двадцать.

- Брось, дорогой, не выйдет. Ты те тридцать рублей еще не отдал.

- Жалованье получу - отдам.

- Так жалованье твое и всего-то тридцать рублей. Остальные где возьмешь?!

Джигиты, прислушивавшиеся к разговору, развеселились. Кто-то шутки ради крикнул подросткам, толпившимся у порога:

- Эй, ребята, позовите извозчика. У учителя деньги кончились.

Банкомет раскрыл две карты перед Нургали. Одна из них оказалась бубновым тузом.

- Не повезло учителю... Имей он деньги - был бы <пожар>... - усмехнулся кто-то из игроков.

Нургали рассердился, хотел было выйти, но не мог оторваться от игры. Банкомет раскрыл восемь карт, следующая - <девятый вал>. Он осторожно вытянул ее из колоды, чуть покосился на карту и от радости с силой ударил по кошме. Аж пыль поднялась. Оказался - <пожар>!

- Эх, учитель, не везет тебе! Бесталанный ты, -зашумели игроки.

Нургали вскочил и выбежал во двор.

Чистый воздух - после душной, затхлой мазанки -мгновенно взбодрил его. Нургали расстегнул пальто, чтоб легче было дышать, и остановился в раздумье. Возвращаться нет смысла. Никто ему денег взаймы не даст. Самое, пожалуй, разумное - отправиться на игрище, посидеть, полюбезничать с девушками, с молодками. При этой мысли Нургали первым долгом вспомнилась Дильда, сестренка Жумана. Белолицая, вполне зрелая девушка. Смех ее, походка, манеры, поведение - все отличает ее от других сверстниц. С тех пор как Нургали живет в этом ауле, он ее по-настоящему видел только однажды. Родители Жумана - очень радушные, добрые люди. Всех образованных, грамотных они считают близкими товарищами своего сына и непременно приглашают к себе в гости. В прошлую пятницу пригласили они и Нургали. Раньше, издали, он как-то не обращал на девушку внимания, но в тот раз разглядел ее вблизи.

Маленькая, тесная землянка была набита битком. Когда Нургали вошел, спертый воздух ударил ему в лицо. Висячая лампа горела неровно. Язычок пламени от фитиля метнулся, дрогнул, едва не погас.

У порога сгрудились дети. Заметив учителя, они расступились и пропустили его. Сразу от печки в правом углу рядком расселись девушки и молодки. Впритык к ним расположились юноши.

- Учитель пришел, - сказал кто-то.

Все выставились на него. Нургали чуть замешкался и опустился напротив Дильды.

Забавлялись игрой <Подставь ладонь>. Заводилы -девушка и джигит - ходили по рядам, помахивая скрученными поясами. Дошел черед до Дильды.

- Подставьте ладошку, - сказал джигит, двинувшись к девушке.

- Пожалейте, тише бейте... Кожа лопнет... -улыбнулась Дильда и едва высунула ручку из-под длинного рукава.

- Кто?

- Человек напротив. - Дильда указала на Нургали.

Учитель, улыбаясь, покорно протянул ладонь. Парней стегала по ладони девушка. Толстогубая, плосколицая, она, половчее закрутив пояс, била с размаху, не жалея, с истинным наслаждением. Нургали даже подпрыгнул от боли.

- Апырмай! Эдак вы до смерти забьете, - сказал он.

Толстогубая довольно оскалилась:

- Отвечайте: кто?

- Человек напротив! - так же ответил Нургали.

По нескольку раз отсылали Нургали и Дильда ведущих друг к другу. Уже у обоих пылали ладони. Первой не выдержала Дильда. Лукаво стрельнув в него глазами, взмолилась:

- Может, другого назовете?..

Он тут же назвал другого. Игра продолжалась.

Молодые между собой беседовали, перешептывались, смеялись, тайнами делились. И вдруг то ли девушка, то ли молодка жеманно заметила:

- Какой прыткий! Только что в любви признались, а уже вон что захотели...

И все затихли.

Дильда и Нургали, сидя друг против друга, некоторое время молчали. Первой заговорила девушка:

- Вы, кажется, пришли от картежников?

Нургали вздрогнул. Ему померещился бубновый туз. <Если бы аулнай занял двадцать рублей, я забрал бы весь банк>, - подумал он. И такая досада вдруг взяла его, что он проклял про себя и аулная, и банкомета, и всех картежников.

А Дильда, не дождавшись ответа, опять спросила:

- Вы разве не коммунист?

- А почему вы так спрашиваете?

- Да просто пришло в голову... Ведь коммунист не должен играть в карты. Мой брат и в карты не играет, и арак совсем не пьет.

- Вам хочется, чтобы я стал благочестивым софы?

- Причем тут софы? По-моему, резаться в карты, пить арак до одури никто не должен... Проиграть все до последней ржавой копейки, и что тут хорошего?

Значит, Дильда говорила о нем. И без того злой на весь мир, Нургали был готов взорваться, наговорить дерзостей этой девчонке и уйти, хлопнув дверью. Но он почему-то не тронулся с места. Он сидел покорный, печальный, словно завороженный. Казалось, своей улыбкой и этими простодушными словами девушка околдовала его, лишила воли. Так что, она призывает его к покаянию, что ли? Хочет, чтоб он исправился?

Он помрачнел.

- Вы моего брата не видели?- спросила она.

- Не видел.

- Надо бы вам познакомиться. Мой брат - хороший! Когда он приезжает в аул, все собираются у него. У него просят совета, и он всегда посоветует что-то дельное, все разъяснит, расскажет.

Долго рассказывала Дильда о своем брате. Оказалось, он ее научил грамоте. И теперь она даже немножко читает по-русски. Во всяком случае, на журналы и газеты - брат их ей привозит в каждый свой приезд - у нее грамоты хватает.

- Вы не читали? В журнале <Равноправие женщины> писалось о том, как один образованный джигит признался одной девушке в любви, а потом ее обманул... Видно, клятва мужчин ничего не стоит, -засмеялась она вдруг.

- Вы клевещете на мужчин. Не все же обманщики.

- Конечно. Я не говорю, что все они такие. И все же большинство такие. До сих пор смотрят на женщину по-старому. В самом деле мужчины коварнее женщин. Коварство, зло - все от них исходит.

- Ну, вы говорите так, будто всю жизнь терпели обиды от мужчин!

- Я, положим, обид особых не терпела. Но униженных женщин видела много, и боль их всегда переживаю, как свою.

Нургали не стал спорить. Боялся, что не сможет. Поэтому сразу согласился:

- Да, да... Вы, конечно, правы...

Кто-то из юношей, сидевших ближе к порогу, завел песню:

Пусть мой ремень плохой, зато он - мой.

Я вам спою, коль настаивают: <Пой!> Как живется-можется, желанная? Ах, сколько месяцев не вижу облик твой!

Когда забрезжил рассвет, начали расходиться. Дильда, прощаясь, спросила:

- Завтра к нам зайдете?

- Зайду, - обрадовался Нургали.

- Приходите. У меня много интересных книг, журналов, газет. Вместе почитаем...

Время вечернее. В мазанке сумрачно. На почетном месте, вытянув ноги, сидит Аманбай. Рядом с ним Нургали. В сторонке Жуман.

- Я вас не обвиняю, - продолжал Жуман. - Вас сбили с пути разные аульные прощелыги и прохвосты. Вы стали послушным орудием в их руках. Они ведь никогда не сознаются в своих темных делишках. Им надо осуществлять свое, и ради этого они не брезгуют ничем. Им важно из аульного учителя сделать посмешище и затем приручить его к себе. Вот почему они липнут к вам.

- Да-а... - вздохнул протяжно Аманбай, но промолчал.

Жуман сделал несколько затяжек, выпустил дым, заговорил снова:

- С одной стороны, аульные учителя попадаются в капканы из-за недомыслия и близорукости. Для кого создана наша школа? Куда должны быть направлены все знания и усилия учителя? Как он должен работать и к чему стремиться? Все это учитель обязан знать твердо. Если человек не знает, для чего и для кого он работает, никакого толка из его работы не получится. Она будет просто бесцельна. А от учителя требуется многое. Он проводник культуры в ауле. Если мы хотим построить социализм, наладить социалистическое хозяйство, мы обязаны прежде всего добиться всеобщей грамотности. Для этого один путь - школы.

А многие наши школы не отвечают своему назначению. В прошлом году после долгих хлопот удалось нам открыть в этом ауле школу. За шесть зимних месяцев, оказывается, дети не учились по-настоящему ни одного дня. Не было помещения. Заняли под школу байскую прихожую. Но весной бай приспособил ее для молодняка и детей выгнал. Так какой прок от такого

учения? А люди в аулах живут уже по-иному - их сознание выросло. Сейчас все понимают, кто кому друг, а кто - враг. От полезного дела никто в ауле не откажется. Нужно лишь уметь руководить. Разве очень трудно поставить общими силами школу? В этом ауле двадцать дворов. Пятнадцать из них - бедняки и середняки. Если эти пятнадцать домов возьмутся сообща, - запросто школу построят. Важно начать, зажечь, увлечь людей. Кому это все по плечу, как не учителю? Учитель должен быть началом всех добрых начинаний в аулах. Его дело разбудить классовое сознание, нацелить людей на добрые дела. Иначе он не отвечает требованиям, которые предъявляются к советскому учителю.

Жуман, докуривая папиросу, искоса взглянул на Нургали. Казалось, он размышлял: <Доходят до него мои слова или я впустую говорю?> Нургали, потный от смущения и неловкости, слушал.

Аманбай подобрал ноги, подхватил слова Жумана:

- Говори не говори - но учителя сами во многом виноваты. Обленились. Многие и знать ничего не желают, даже газет и то не выписывают. Нынче, когда приезжал уполномоченный по подписке, у большинства учителей даже двух рублей и то не нашлось. А ведь власти стараются - каждый год объявляются новые курсы, однако поехать на них никто не хочет по домашним обстоятельствам. А в аулах пьют, по гостям шатаются. А ведь есть и такие, которые тоскуют по прошлому. Их Советская власть и все ее мероприятия только раздражают. При этом они не могут даже объяснить толком, что именно им не понравилось и почему. Просто один кивает на другого. Дескать, тот так сказал, тот так ругнул власть. А раз ругнул, значит, неспроста. Так что это за учитель, если он плетется на поводу всякого встречного-поперечного?! Вот возьмем, к примеру, Нургали. Вы,

наверное, его не знаете, а вот я знаю хорошо. Мы с ним вместе учились. Друзьями были. Часто, бывало, мечтали: <Эх, станем учителями, получим повод в руки, развернемся - понесем правду народу>. Тогда ведь это было невозможно, но теперь, при Советской власти, осуществилось все, о чем мы мечтали, когда ходили в учительскую семинарию. Скажи, что это не так?

Аманбай строго взглянул на Нургали, и тот, вздрогнув, ответил:

- Да, это так.

- Тогда как объяснить нынешнее твое поведение? За шесть месяцев ничему ты детей не научил. Только и делаешь, что мотаешься туда-сюда на лошадях Жумагула и Даулбая, да заявления-прошения строчишь. Ты стал вроде бы их порученцем... А как ты себя проявил в прошлом году? Ты на меня, конечно, обижаешься. Но разве я тебя ругаю не за дело? Разве неправильно осуждаю твое поведение? Ну скажи? А?

- Ой, ты слишком круто с ним, - засмеялся Жуман.

- Нет, - возразил Нургали. - Пусть говорит. Он прав. Я действительно виноват. Не только сам заблуждался, но и молодежь в ауле сбил с толку своим примером. Поверьте: я все это понял. И не сегодня я это осознал, я уже месяца два-три чувствую это. Нашелся такой добрый ангел, который прямо мне в глаза сказал про все мои грехи. Взял меня под свои крылышки, старался вывести меня на путь истины. Многое мне стало ясно, а теперь, еще после ваших речей, у меня окончательно открылись глаза... Ну если я вам что-то скажу, поверите ли?

Нургали, поблескивая глазами, попеременно смотрел то на Жумана, то на Аманбая.

- Говори... Может, и поверим.

- Дело ваше, но знайте: с сегодняшнего дня нет больше прежнего Нургали. Я теперь новый, другой Нургали. Я словно заново родился. Клянусь, что

отныне я с вами... и работать буду рука об руку, плечом к плечу!

Аманбай пылко вскочил, хлопнул приятеля по спине.

- Молодец, Нургали! То-то же... Не терял я надежды на тебя!

Тихо отворилась дверь. Вошла Дильда.

- Чего вы здесь в духоте сидите? На улице так хорошо! Поразвейтесь же немного.

Нургали был взволнован и чувствовал себя так, будто сбросил с себя груз. Теперь, увидев Дильду, он и вовсе ошалел от радости.

- А вы знаете того ангела, который меня спас? -спросил он восторженно.

- Знаем! - улыбнулся Жуман.

- А кто, кто? - встрепенулся любопытный Аманбай.

- Вот кто! - Нургали показал на Дильду. - Вот он, мой ангел-хранитель. Она первая сказала про мои ошибки. Потом заставила читать газеты, журналы, книги. Вначале я это делал ради нее, а потом уж ради самого себя. Это она посоветовала мне написать Жуману, поговорить, побеседовать с ним. Я в долгу перед ней!

Новая, недавно построенная школа. Просторная комната с четырьмя окнами. Рядами стоят парты. На стене - напротив входа - портрет Ленина, обрамленный цветами.

Народу собралось много: старики, старухи, девушки, молодки, дети - весь аул в сборе. Нургали встал, уперся кулаками в стол, оглядел всех и заговорил:

- Сегодня четвертое октября. Наш великий праздник - седьмая годовщина Советского Казахстана. Впереди еще одно торжество - десятилетие Великого

Октября. К. этому дню мы стремились построить в нашем ауле школу. Благодаря энтузиазму молодежи и постоянной помощи всех аулчан мы выполнили свое обещание - закончили стройку к славному казахскому тою. Постоянно помогали нам и власти. Обеспечивали всем необходимым, бесплатно выделили стройматериалы, прислали парты и разные школьные принадлежности и пособия. Всех, кто принимал участие в строительстве школы, кто поддерживал нас, я благодарю от имени совета школы!

Дети выстроились на торжественную линейку, прокричали <Ура!> и захлопали в ладоши.

По рядам прокатился гул. Некоторых тронуло красноречие учителя, другие восторгались тем, что учитель, отказавшись от шестимесячного летнего отпуска, прибыл на зимовье, чтобы руководить строительством.

- Джигитом оказался! До конца все довел!

Поднялся Ербосын:

- Я хочу сказать вот что. В прошлом году наш бай -он, кстати, здесь присутствует - издевался надо мной, мол, покажи-ка, что вам Советы дали. Вот я и хочу ему показать. Алеке, оглянитесь, видите теперь, что нам дала Советская власть?!

Алеке передернулся, налег грудью на посох, пробурчал:

- Что ты ко мне цепляешься, слопать меня живым хочешь?

Степенно поднялся уважаемый аксакал Кыстаубай:

- Уа, миряне! Было время - косились мы на молодежь. Ругали ее, сетовали на нее. Говорили даже, что мир рушится, и ничего хорошего ждать уже нельзя. В прошлом году, когда учитель приехал в наш аул, я совсем было приуныл. Как-то надо было мне съездить к Алексею. По дороге встретились вот этот учитель и Жумагул - байский сынок. Чаю-сахару-то тогда у меня не было. Вот я обратился к Жумагулу - одолжи, мол,

немного. Как швырнет он в меня бутылку из-под арака и чуть не убил. Я тогда на учителя сильно обиделся. Не думал, что из него человек выйдет. К счастью, я ошибся. И времена настали совсем не дурные, а оно, время-то наше, и учителя исправило. А когда учитель исправился, и молодежь пошла за ним. В карты перестали играть. Про арак забыли. За дело принялись. Сегодня мы открываем новую школу. Ее, конечно, молодежь построила, а молодежью заправлял кто? Учитель! И теперь я его от души благодарю. Пусть сопутствует тебе, сынок, удача! Да сбудутся все твои добрые желания! Вот такое благословение даю я нашему учителю.

Молодежь зааплодировала. Казалось, от такого шквала крыша взлетит. Потом был концерт: школьники пели, читали стихи.

Женщины, собравшиеся на торжество, сидели особняком, несколько в сторонке. Среди них была Дильда. Она что-то объясняла, о чем-то рассказывала. Любопытная молодка спросила шепотом:

- Еркежан-ау, говорят, что ты за учителя замуж выходишь. Это правда?

- А что? - лукаво засмеялась Дильда.

- Да нет, просто так... Лучшего джигита не сыскать.

Их разговор подслушала Кульбарша. И вся побледнела, и так поглядела на Дильду, будто хотела сжечь ее взглядом...

На другой день начались занятия. Хлопот было много. Нургали, радостный, возбужденный, размещал, рассаживал детей, набившихся в класс. Постучав в дверь, вошла Дильда. Улыбнулась:

- Поздравляю вас!

- Спасибо! - ответил Нургали. - И тебя с радостью! Проходи, помоги. Вместе работать будем.

1927г.