Рыжая полосатая шуба. Повести и рассказы

В ДНИ АЙТА1

С праздником! Да будет благословен айт!

- Так да будет! Да возрадуется и твоя душа!

- Раз в году, в двенадцать месяцев, приходит желанный айт. Кто видел, кто не видел, но всяк блажен, кто дожил до него...I

Время предобеденное. Безветренно. Жарко. Малочисленный скот сбился в тени возле хлевов, поближе к дымокурам. Слепни, комары, мошка - тучей вьются, жужжат - спасу от них нет.

В ауле оживленно. Все мечутся назад и вперед, толпятся, суетятся. Все разодеты. Лица сияют в предвкушении неведомой радости. Над казанами на жер-ошаках - продолговатых земляных печах -клубится пар. Булькает в котлах, варится жирное мясо. Дряхлые старики, старухи по двое сидят в тени.

- Господи! Дожили наконец и до этого дня.

Возле мазанки посередине аула столпился праздный люд. И здесь же путаются под ногами несколько старух и стариков.

Кто-то нож подтачивает. Какой-то джигит держит на поводу красного упитанного бычка.

Подошел один со стороны, сказал:

- Да благословит Всевышний жертву вашу!

- Аминь! - откликнулись старики. - Да будет так!

- Что же запоздали-то?

- Да вот только что скотину раздобыли... Нынче не те времена, чтобы взял да и зарезал.

В сторонке разговаривают Жумагазы и Зайкуль.

- Иди, прими участие в заклании. Мне ни к чему.

- Что ты, ойбай?! Сам иди... Я не обижусь...

- Иди, старуха, не робей. Жумекен ведь разрешил.

- Нет, нет, иди ты... Бог примет твою жертву -облагодетельствует...

- Брось... не уговаривай.

- Почему?

- Да не знаю я, как скотину режут... И молитвы никакой не знаю.

***

Из белой отау в переднем ряду вышла, покачивая станом, красотка. На голове голубой жаулык с узорами по краям, с кистями. Синий плюшевый камзол сплошь в драгоценных украшениях, разноцветных подвесках, нашивках и побрякушках.

Постояла перед юртой, оглянулась, позвала:

- Еркежан! Душенька!

Вышла смазливая хрупкая девушка лет шестнадцати. Разодета, разнаряжена с ног до головы. Молодка улыбнулась:

- Пошли за водой. Вон и Айдарлы, мой любезный, плетется...

Подошли двое хлыщей. Один игриво ущипнул молодку сзади.

- Отстань, ойбай... Стыдно-о...

- Куда ж ты, нарядная такая, направилась?

- По домам... с праздником поздравлять...

- Муженька-то дома нет, так - видишь - на гулянку и потянуло,- усмехнулся второй.

В тени мазанки, пыхтя и обливаясь потом, снимал шкуру со своего сивого козла Молдагали. Подошел Уали.

- Да будет щедрым айт!

- Слава всеблагому...

- Ты свою ярочку продал?

- Нет.

- Тогда продай мне. Зарежу - помяну бабушку.

- Гони деньгу!

- Осенью получишь.

- Не пойдет.

Уали ушел, а Молдагали, яростно сдирая шкуру с туши, хмыкнул:

- Сам с голоду подыхает, а туда же... о жертвоприношении мелет. Врет нечестивец... Обмануть хотел, нажраться надумал мясом задарма!II

На отшибе, на ветру, возле болота стоят три черные лачужки. Вокруг ни скотины, ни человека, ни казана на земляной печке. Даже комары, и те сюда не прилетают. В тени крайней лачужки, скрючившись, сидят оборванные, грязные девочка лет двенадцати и средних лет женщина. Лица их желтые, изможденные, глаза опухшие. Вздыхают тяжело, с надрывом: <У-уф-ф...> Праздник айт, которому все так радуются, для них кажется мукой. Только и слышно:

- Бедные мы, бедные... Несчастные...

Со стороны аула, прихрамывая, приплелся мужчина. Тоже в лохмотьях. На шее - торба.

- Ну, как, Баке?

- Чего спрашивать?.. Горе нам, горе...

- Что? Умер?

- Скончался.

Мужчина упал, как подкошенный, заплакал.

- Верно сказано: коли бог накажет, так и богач сголоду околеет... А Зейнеп как?

- Ресницы ее шевелились давеча. Теперь не знаю.

- Значит, тоже преставилась...

Снял с шеи торбу, швырнул на землю. Кажется, в ней что-то было.

- Раздобыл что-нибудь?

- Ничего дельного.

Мальчик и девочка лет шести-семи, совершенно нагие, тощие, выбежали из лачуги. Увидев свернутую, в пятнах крови, шкуру, набросились, драку затеяли.

- Перестаньте, черти! Нате вот... ушко, сердца...

- И это все... за весь день?!- спросила жена.

- А что делать, раз не дают?! Вот мошонка козла... а это ушко, сердца... И то подобрал на помойке... От собак отбил... Нет у людей жалости. Просил я Улбалу-байбише: <Дайте хоть кровь жертвенной скотины>. А она ка-ак зарычит! Хватит, говорит, того, что целый год кормлю. Когда она что давала - не припомню...

- Ну и растяпа же ты... Несчастный! Пошла бы я, так подсобила бы кишки мыть, хоть бы требухой разжилась... Опять хворь проклятая не пустила. О, господи!..III

Со всех сторон стекается народ к аулу. Группами и в одиночку. Верхом и на арбах.

Многолюдно возле белой юрты в середине аула. Телеги, лошади... сплошь молодежь. Ватага подростков ходит из дома в дом, собирает гостинцы, дары. Гудит-шумит аул.

- Да будет благодатным айт!

- Пусть и тебя благо не минует!

У земляной печки собралось человек пять. О чем-то говорят, удрученно головами качают.

- Ай-ай!.. Жалко!.. Такой человек пропал...

Весть, перебегая от одного к другому, дошла и до толпы возле белой юрты...

- Бакен умер... Вместе с женой.

- Когда?!

- Сегодня. - Ой, бе-едные-е-е!.. - И хорошо, что умерли, а то ведь не жили уже -мучились. - Несчастненькие... Знать, душа была чистая, безгрешная, раз бог прибрал их в день айта. - Такова жизнь, джигиты... - глубокомысленно изрек белобородый старик. - Помнится, было это уже немало лет назад... Во время айта на равнине <где подох бык> скачки проходили. Народу собралось уйма, а Бакен всех досыта напоил кумысом... А теперь вот вместе с женой с голоду помер... Джигиты, все, кто знал покойного, отведал его угощения, помяните усопшего. После трапезы помолитесь, дабы утешилась душа раба божьего...

***

Поели мяса, попили кумыс и отправились гурьбой к холму за аулом, где развевалось полотнище. Здесь предстояли игры. О просьбе аксакала - помянуть усопшего - никто не вспомнил...

Байга-скачки, борьба, веселье... Если кто и говорил про Бакена и Зейнеп, умерших с голоду, то лишь о том, что <помыслы у них были чистые, потому Всевышний и соблаговолил прибрать их, бедных, в день священного торжества>.

1922г.