Самсон

Глава 16. Ыыгрых

Мы с Самсоном прожили в Куземкино почти неделю. По ночам он оборачивался в аниму и уходил в лес, но утром всегда возвращался. Жить в деревне оказалось совсем не то что в городе. Я прикупил у соседки куриных яиц, сходил в совхоз за хлебом и консервами, порвал крапиву, которой густо зарос наш двор и сад. Вроде бы ничего сложного! Но на все эти простые действия, да ещё на походы к колодцу и недалёкие прогулки в лес за грибами, уходило у меня всё время, так что к вечеру я валился на кровать и спал без снов до самого утра. Сказочная, в общем, была жизнь!

Между тем там, в мире за пределами Куземкино, бушевали бури. Я узнавал обо всём из сообщений друзей — Вилли, близнецов и Маши. Но прежде всего, как только я зарядил и включил смарт, выяснилось, что мне написала и Лайла Доббс. И знаете что? В письме, полном сентиментальных ахов и раскаяния, она сообщала, что написала в Контору и готова забрать Самсона, хотя очень-очень опасается, что уже поздно.

Я порадовался, что, оказывается, не очень-то обманул медведя, когда соврал ему про Лайлу Доббс, но и огорчился тоже. Не знаю почему. Это трудно объяснить в двух словах.

Маша в ответ на то сообщение, которое я послал ей с железнодорожной станции, написала мне только короткое «Спасибо! Удачи вам!», а Вилли и вовсе больше до вечера того дня ничего не писал.

Зато близнецы засыпали сообщениями, из которых выяснилось, что утром они как ни в чём не бывало явились в Контору, прямо в кабинет Медузы.

А там уже дым стоял коромыслом! Маша и Вилли были внутри, профессор Громов, Женьшень, Алёна тоже уже собрались в кабинете. Все ругались, причём не на ребят, а между собой. Близнецы сунулись было внутрь — в конце концов, у них последний день практики и они должны были сдать элключи — законный повод! Но их быстро выгнали, они услышали только, как профессор Громов говорил что-то о необходимости вызвать полицию.

Вилли потом уж мне рассказал, что Алёна нас защищала, говорила, что мы эмоционально правы и надо разбираться своими силами, без полиции. А Громов настаивал, что это похищение, криминал! Медуза в общем-то была с ним согласна, но, на наше счастье, прежде чем звонить в полицию, прочитала на своём смарте письмо от доктора Доббс. И тут началось вовсе невообразимое, потому что выяснилось, что профессор Громов и раньше знал, что Самсон — уникальный зверь, знал, что тот владеет речью, но никаких настоящих попыток проверить эту версию, прежде чем «разбирать зверя на органы, как какую-нибудь лягушку», не предпринял. Медуза тут даже всех выгнала из кабинета, оставшись с Громовым наедине, и песочила его ещё час…

В итоге, конечно, Медуза решила никакой Лайле Доббс Самсона не отдавать, вернуть его в Контору и передать лаборатории Сухотина.

«Чёрта с два!» — написал я в ответ Вилли, когда об этом прочитал.

«Я так и знал, что ты это мне напишешь, Ёж», — ответил он.

В общем, Вилли и Маша там упёрлись. В основном Маша, конечно, потому что Вилли от всего открещивался и утверждал, что нажевался с Петром Симеоновичем плюсны — поэтому в общагу не ушёл. Маше делать вид, что она совсем ни при чём, было труднее.

Но самое главное, они не врали, что не знают, где мы с Самсоном.

А потом мне написала мама.

Вот это было уже сложнее.

Родителям позвонила Медуза, пригрозила полицией. Конечно, мама сразу догадалась, что я у бабули прячусь, но не выдала меня! Правда, в письме здорово меня отругала, обозвала эгоистом, который не желает доверять проблемы собственным родителям. По мне, так это называется взрослость и самостоятельность, а не эгоизм. Но с мамой я не стал спорить.

Наоборот. Сначала написал ей письмо — оно вышло огромным, я его почти целый день писал, а потом ночью, когда Самсон уже в лес ушёл, дописывал. Но я постарался рассказать ей всё-всё, даже про Чарли зачем-то написал и про Помидорку.

На следующий день мама мне позвонила по слайпу, и мы ещё часа два говорили. Она даже попросила показать бабушкины ходики на стене и заросший сад. Заплакала, а потом зачем-то извинялась. В общем, моя мама — самая лучшая!

Она и папа связались и с Лайлой Доббс, и с Медузой. И в конце недели, в пятницу, мне Вилли написал, что наша взяла, доктор Доббс прислала официальный запрос от университета и Самсона отправляют в Канаду!

Так что основные события бушевали где-то там, в Дубне и в Москве, а у нас в Куземкино жизнь была совсем другой.

В то самое первое утро, когда медведь явился в бабулин дом, я едва ведро с водой не выронил.

— Ты где был? — спросил. — Я решил, что ты совсем ушёл.

— Нет, — ответил он. — Мама меня ждёт. Когда пойдём к маме?

— Не сейчас. — Тогда я ещё думал, что вру. — Нужны билеты на самолёт и документы там разные.

Не знаю, поверил ли он мне на самом деле, но улыбался и кивал. Ночная прогулка по лесу словно улучшила его настроение. Хотя внешний облик — нет, ничуть не улучшила. В волосах на голове, грязных и свалявшихся, торчали репьи, мой неловкий шов на комбезе окончательно разорвался, и сам комбинезон был таким грязным, точно медведь в нём купался в луже. Я заставил его снять эту дрянь. Нашёл старые штаны, которые отец надевал, когда приезжал сюда. Заодно в шифоньере у бабули я нашёл гребешок с крепкими зубцами, сначала расчесался сам, глядя в запылённое зеркало, висевшее в прихожке, а потом вычесал у медведя репьи из волос.

Медведь при этом глядел на себя в зеркало и радостно скалился.

— Кто это? — спросил я его, указывая на отражение.

— Ыыгрых, — ответил он, издав тот самый звук, которым назвался когда-то давно, — я.

— Ыыгрых — это «Самсон» на языке медведей? — спросил тогда я, замирая от предчувствия. Но он мне не ответил. То ли не понял вопроса, то ли я совсем зафантазировался и никакого языка медведей не существует.

Тут вы, конечно, задумались сразу о многом: если существует язык, значит, существует общество, значит, медведи или даже оборотни — это люди, разумные существа. Это заманчиво — представлять себе такое, но будем реалистами. С тех пор как человечество обнаружило оборотней, прошло больше двадцати лет — уже точно бы была открыта если не сама цивилизация, то хотя бы её следы. Так что оборотни — всего лишь звери. И только Лайле Доббс удалось что-то такое сделать с Самсоном…

Эх, это слишком сложно!

И ещё я почему-то в глубине души надеялся, что теория Дара Громова про регенерацию окажется правильной и медведь сумеет отрастить себе новый глаз. Однако, внимательно поглядев на Самсона, я понял, что ничего не выйдет. Рана почти затянулась, но это была именно что пустая глазница, с розовой тонкой кожицей, покрывавшей внутренние ткани, и некрасивой бахромой по краям. Я бы сказал, что это изуродовало медведя, если бы его гомункул и с двумя глазами не выглядел уродом.

На завтрак я заварил нам с медведем лапши быстрого приготовления, нашёл у бабули в серванте мои любимые тарелки с синими веточками смородины на краях и выставил их на стол.

— Давай есть, — сказал я медведю.

Он подошёл, посмотрел на меня с опаской, потом взял тарелку двумя руками и в пару глотков выпил содержимое, здорово чавкая и роняя лапшины на бабулину скатерть.

— Нет! — Я ужасно рассердился. — Нельзя! Ешь как человек!

Самсон рыкнул на меня в ответ, но всё-таки послушался. Неловко сел на стул, положил огромные руки по краям тарелки и взял правой ложку. Как делают малыши, знаете? Всем кулаком. Я заварил ему ещё порцию.

Он начал есть, время от времени поглядывая на меня. Но мне почему-то стало ужасно стыдно. Дрянь какая-то эти ложки всё-таки — лапша скользкая, постоянно с ложки падает, а если зацепится жалкая лапшинка, кто этим наесться вообще сможет? Точно не медведь.

Честно говоря, я растерялся, глядя, как он старательно ловит ложкой дурацкую лапшу, только бы мне угодить.

— Ладно, — сказал я тихо, — ешь как медведь.

Самсон обрадованно показал мне зубы и в два счёта справился и со второй порцией.

На закате он опять ушёл в лес. Вышел за заросший бабулин огород, стащил штаны и перешёл в аниму. Я даже не пытался ему запретить — отчего-то понятно было, что на это моя человеческая власть не распространяется.

А потом, если честно, я совсем махнул на него рукой. В Куземкино народу было очень мало, к дому бабули даже кошки тёти Люси с другого конца деревни не прибегали, хотя, судя по всему, они чувствовали себя в деревне главными. Так что через пару дней медведь в аниму обращался даже днём — ему так было удобнее, и я не возражал.

На пятый день ночью была сильная гроза, ветер гудел между деревьев в лесу, громыхал шиферинами на крыше, стучал ветками ракитника в стёкла и не давал мне спать. Зато утром оказалось, что за ночь он разогнал облака, и выглянуло солнце. К обеду стало ужасно жарко и душно в доме, и мы вышли в сад. Здесь между кустами смородины и старой яблоней, усыпанной сейчас ещё недозрелыми, размером с грецкий орех и катастрофически кислыми яблочками, мы и устроились. Вообще-то тут всё заросло травой мне по пояс, но медведю в аниме достаточно было поваляться тут разок, чтобы образовалось что-то вроде огромного травяного гнезда. В этом гнезде он улёгся и почти сразу задремал, положив голову на лапы и прикрыв глаза, а я сел, оперевшись на его шерстяную спину в разрезной тени от яблони, стал читать в смарте фантастический роман про освоение Луны. Правда, скоро мне надоело — экран смарта был весь в трещинах, да ещё и отсвечивал, когда на него попадали солнечные лучи. Ужасно неудобно было читать! Вот я и задремал тоже…

А открыв глаза, увидел перед собой травинку с сидящим на ней мурашом. Он залез на самый верх и что-то там шевелил усиками, искал и не находил дорогу дальше. Под головой у меня, как подушка, лежала мягкая медвежья лапа. Вторая укрывала сверху, защищая от снова начавшего моросить дождя, но судя по тому, какая она была лёгкая, почти невесомая, медведь не спал.

— Ты мог бы жить один, Ыыгрых? — спросил я медведя, хотя и знал, что в аниме он не может мне ответить. — Уйти в лес, например, и жить в лесу?

Медведь громко фыркнул в ответ. Я развернулся и посмотрел на его морду. Странно, что одноглазость почти не портила его аниму — он был всё так же могуч, силён, и даже рыжеватая шерсть, казалось, лежала теперь плотно, волосок к волоску, хотя никто и не думал её расчёсывать.

— Наверное, нет, — ответил я сам на свой вопрос. — Тут маленький лес, даже если ты сможешь охотиться, рано или поздно тебя поймают или вовсе убьют.

Медведь недовольно ткнул меня носом и показал огромные клыки. Это означало, конечно, что никто его не убьёт, пусть только попробует. Я протянул руку и потрепал его круглое, смешное, совсем не страшное ухо — у меня в детстве был плюшевый медведь с такими же ушами. Он в ответ лизнул меня в нос, ужасно вонюче и слюняво, так что я расхохотался.

Может быть, подумал я, он не смог бы жить в лесу вовсе не потому, что его бы поймали. Может быть, ему всё-таки нужны люди…

Тут медведь вдруг замер, и я почувствовал, как напряглись, стали каменными его мышцы. Он повернул голову и посмотрел в сторону дома. Я тоже поднялся, никого не увидел, но на всякий случай сказал медведю оставаться в саду, а сам пошёл поглядеть.

Минуты через две у крыльца остановилась папина машина. Не знаю, как медведь понял, что к нам кто-то едет.

Папа приехал за нами. Привёз еду, одежду и всё остальное и рассказал, что для медведя готовы все документы и даже куплены билеты на самолёт до Ванкувера.

— Ты, конечно, захочешь его проводить, так что паспорт на тебя тоже готов. Отец твоего приятеля очень помог — он вас и встретит в Ванкувере, и отвезёт к этой учёной даме, — сказал папа, выгрузив из багажника чемодан на колёсах, который мне собрала мама. — Так где же твой питомец? Интересно посмотреть на такое чудо!

— В саду, — сказал я отцу. — Пойдём посмотришь.

Думаю… Нет, даже знаю наверняка, папа рассчитывал увидеть гомункула. Чудо — это ведь то, что медведь освоил человеческую речь, стал почти как человек.

Но медведь был в аниме. Он не лежал в нашем «гнезде», поднялся и стоял теперь, слегка наклонив голову, смотрел на меня и отца. Совершенно спокойный, красивый, большой — и выглянувшее солнце позолотило его загривок.

— И в самом деле чудо! — сказал папа, помолчав, и я понял вдруг, что очень сильно люблю и его, и маму.

Тем более что потом медведь всё-таки снял шкуру, натянул штаны и продемонстрировал свои удивительные умения. Папа даже на смарт всё записал, сказал, что это уникальные кадры.

— Наш самолёт завтра утром, — сказал я медведю. — Полетим к твоей маме.

— Прежде чем вы полетите, надо вас в порядок привести, — сказал папа. — Я, конечно, поддерживаю твою связь с природой, но запашок от тебя, да и от медведя твоего, огромной поражающей силы.

На другом конце деревни через косогор, на берегу маленькой безымянной речки, стояла баня. Не бабулина, а неизвестно чья, может, и вовсе общественная. Один угол у неё завалился, а старая каменка посреди мыльной растрескалась. Растапливая её, папа ворчал, но когда она всё-таки раздухарилась и почти перестала дымить, сказал мне:

— Надо будет поправить её. Сделаем ведь потом, когда вернёшься? У мамы тем более отпуск начнётся…

Я, конечно, с радостью согласился.

В сенях бабулиного дома мы нашли два круглых таза и ещё взяли ведро, мыло и всё остальное. Здорово в бане мыться. Если не пробовали — очень советую!

Одна беда — медведь ни в какую не согласился мыться горячей водой. Пришлось мне его намыливать на берегу, а потом толкать в речку. Но в итоге как-то отмылись.

Я натянул чистую футболку и джинсы, а медведю папа выдал робу для транспортировки петов. Мы вернулись в дом, закрыли там окна и лаз на чердак. Я запер дверь на ключ и, потянувшись, спрятал его обратно на ту же дощечку под стрехой.

Прежде чем сесть в машину, папа достал из сумки пластиковый противооборотный ошейник для Самсона и сказал, словно бы извиняясь:

— Без этой штуки даже в город не пустят, не то что в самолёт…

Я взял ошейник у него из рук. Самсон стоял тут же и уже с готовностью наклонил голову.

Знаете, этот ошейник — удивительно гадкая штука. Широкая пластиковая лента вокруг шеи и что-то вроде сбруи через рот, лоб и затылок. Пластик специальный, который оборотня убьёт, если тот всё-таки попробует в таком ошейнике обернуться.

Я поглядел на медведя, а тот стоял передо мной со склонённой головой, в яркой, специально выделяющей оборотня робе, и тоже смотрел.

Я надел ошейник себе на голову, заправил пластиковые ленты в рот и щёлкнул застёжкой.

Папа усмехнулся:

— Второго я не взял, Ёжик.

Мне хотелось ответить ему, но лента во рту мешала говорить, даже ворочать языком получалось с трудом, поэтому вышло какое-то не то мычание, не то рычание.

— Нет, — вдруг сказал медведь, подошёл ко мне и расстегнул ошейник. — Ёжик — человек. Ыыгрых — медведь.

Он выпутал меня из пластиковых лент, сам надел и застегнул ошейник и подошёл к машине.

— Ну вот, — сказал папа преувеличенно весёлым голосом, — и разобрались, кто есть кто! Поехали, мальчики.