Санкт-Петербургский бал-маскарад [Драматическая поэма]

ГОЛОС ПОЭТА

Угасли шум, стенанья, суета.

Высоко, у креста,

В лучах зари над невскою твердыней

Недвижно ангел стынет.

И в отсвете небес алтарь.

Мир праху твоему, последний царь!

Да почиет людская злоба

У обретенного тобою гроба

В пристанище царей,

Где льются фимиам и сладостный елей.

Но, чу! Иль это наважденье?

Как будто в наводненье,

Всплывают с грохотом гробы,

И крышки прочь... О вещий знак судьбы!

Восстал царь Петр, вскипая гневом:

«Мы здесь, - промолвил, - меж землей и небом

Не токмо, исстрадавши, спим, -

Отечество, как ангелы, храним

Со всей российской ратью,

Победами увенчанные, к счастью.

Но ныне все не так, как встарь.

Броженье возбудив в народе, царь

Отрекся от престола...

Смотрите-ка! Явился наконец Никола.

Во след ему хвалу поют.

Да у царей свой суд!»

Восставшие из гроба в облаченьях царских,

Воистину живые, в красках ярких,

Признать не могут мертвеца:

Костей не досчитался и венца,

Величья ни в осанке, ни в движеньи, -

Лишь тени смутное свеченье.

«Таков он был - ни то ни сё,

Зато и проворонил всё, -

Сказал один из Александров - Третий,

Могучий, в скорбной речи. -

Стрелять любил он по воронам,

А словно целил по коронам

Властителей небесных и земных,

И всей семьей сошел за таковых!»

«Отец! - взмолился сын. - Я слаб и грешен.

Но ныне я утешен,

Причислен к сонму государей вновь,

Народа ощутив любовь

И покаянье,

И с верой пробужденной воздаянье...»

«Народу ль каяться? Не ты ль отрекся сам

И предал власть, врученную царям?» -

Вся вспыхнула Екатерина, из принцесс,

Взошедшая на трон не без чудес.

Петр Третий тут расхохотался: «Как же!

Ты прост, старик, но не дурак же?

Как загнанных в походе лошадей,

Царей, ославив, убивают у людей!»

«Да, участь их жалка, - Екатерина

Перевела смущенный взор на сына,

И Павел весь затрепетал,

Как будто вновь удавлен, и упал;

С главы его скатилась не без звона

Российская корона;

Ее немедля поднял внук примерный -

О две короны Александр Первый,

Недаром впавший в смутный мистицизм,

Так был повержен романтизм. -

О них поныне мало кто не стонет.

Но всяк своей судьбы и стоит!»

«Но никому нет дозволенья убивать!» -

Новопреставленный осмелился сказать.

Тем вызвал лишь глухое раздраженье

У царственных особ и поношенье:

«Расстрел рабочих, шедших на поклон,

Не ты ль затеял?» - «Кто же? Он!»-

«Он сделал хуже! - возроптали строго. -

В сердцах людей убил он веру в Бога!» -

«Сведя жену с разгульным мужиком,

Что возомнил себя Христом,

Поверг страну в такое разоренье,

Что в ужасе сам принял отреченье!»

«А вы не мало крови извели, цари? -

Оскалил зубы череп. - Что ни говори,

Не чрез злодейство

Я принял царское наследство...»

«Речь не о том. И не о нас, -

Вскричали разом все. - Пришел твой час!»

И свыше вдруг, у царских врат,

Где все сиял пылающий закат,

Раздался Хор - не голосов предвечных,

Не ангелов, а словно певчих,

Сбежавшихся взглянуть на сбор царей

И речь ведущих все смелей.

«Злодейство на злодействе. Горе! Горе! -

Запричитали в Хоре. -

Однако новости тут нет.

На том стоит весь свет.

Глядите, что такое?»

Свиваясь, как в пчелином рое,

Заполнили собор великие князья,

И стар и млад - одна семья.

Цари у алтаря - на сцене,

И сонм теней, как на арене,

И вьются херувимы из детей,

Амуры тож - не без затей.

Театр и церковь - до высот вселенских

И бездн кромешных.

Цари меж тем, затеяв спор,

Ведут опасный разговор.

«Какая слава у меня была б, -

Сказала весело Екатерина,

Моложе становясь и хороша, как Фрина, -

Когда бы заточил меня он в монастырь

Молиться за него и соблюдать посты? -

Царь Петр безгневно усмехнулся,

А Третий в злости запоздалой изогнулся. -

Сыны России возвели меня на трон...»

«Нет, в Вавилон, - раздался стон, -

По праву и природе быть блудницей.

Зачем еще соделалась царицей?»

«России во спасенье! Женщины, как век,

Страстям подвержен человек.

С царей, как с воина во поле,

Спроси державной воли.

Иначе государь, как вор,

Посеет смуту и раздор,

Что ныне сотрясает государство,

С явленьем новым мертвеца на царство,

Чья окровавленная тень

Упала на плетень!»

«О милосердный бог! - воскликнул Павел Первый,

Величия исполненный и нервный. -

Роль Гамлета играл полжизни я,

Решая горестно загадки бытия,

У трона матери, муже-цареубийцы,

Не смея с подлостью сразиться

Из благородства, - доброхот!

Таков ли был безумный Дон-Кихот?

Я не отрекся, предан матерью и сыном,

Расстался я, безвинный, с миром.

И ныне я в Раю и рад,

Что вас нещадно гложет Ад!»

«А черт не так уж страшен, как его малюют, -

Съязвила мать на шутку злую. -

На свете не один монарх

Не может жить и править, как монах.

Куда важней его служенье:

Я сеяла в России просвещенье,

Как Петр Великий, следуя во всем

Его примеру - в малом и большом!»

Тут Павел выступил, царь-рыцарь,

За честь свою сразиться

С одним из сыновей,

Но тот, как встарь, с ним справился скорей,

Не вынув даже шпаги,

Без помыслов высоких и отваги,

На миг представ в толпе теней,

Пылающих в когтях чертей.

«Я не хотел, но долг державный

Превыше, - сын заговорил преважно, -

Химерами, как рыцарь, увлечен,

Наполеону царство уступил бы он,

Чтоб кончить дни на Мальте или в Риме,

И царство зверя восторжествовало б в мире.

Но Провидению угодно было то,

Чтоб я взошел немедля на престол

Европу возродить в годины злые,

Ко славе и могуществу Россию,

С расцветом всех искусств, что с именем моим

Век назван золотым!»

«Все это было бы прекрасно, без сомненья,

Когда б не дух свободы!» - с возмущеньем

Воскликнул Николай (у брата трон

Перехватил без крови он,

Но, смуту породив нежданно,

Он потопил в крови восстанье).

«Брожение в умах с тех пор

Не утихало, - ропщет Хор. -

И бесы закружились над страной,

Гонимы отовсюду Сатаной.

Как ныне вновь слетается их стая,

Что туча без конца и края...»

Но свет из поднебесья просиял,

Нездешний, лучезарный, как кристалл!

Разверзлись своды, возносясь до неба,

И, как жилище бога света Феба,

В неизмеримой вышине возник чертог,

Как света дивного исток.

«То Рай!» - цари в восторге прошептали.

«Нет, Ад! - про то иные уж прознали. -

Над преисподней высится дворец,

Гордыни Люцифера и трудов венец.

А у подножия, где луг зеленый, - Рай,

Как милый сердцу сельский край!»

О, чудеса! В неимоверной высоте,

Где свет сияет в несказанной чистоте,

Как птицы, ангелы кружатся,

Встревоженные, и чего же им бояться?

Иные на врата садятся

У райских кущ, и ими пробужден

Апостол Петр вздыхает: «Сон

Послеполуденный зачем прервали?

Как в вечности миг сладок, если б знали!»

«Святой! Не поворчать не можешь ты.

Сон сладок в юности, как и мечты, -

Один из ангелов ответствовал премило. -

Знамение! Восстали из могилы

Усопшие цари и чинят суд.

Не твой ли это труд? -

И ангел изогнулся плавно. -

Смотри! Собор святых Петра и Павла,

Святилище царей,

Он весь в лучах негаснущих свечей,

Несущихся, как свет небесный Бога,

Из Люциферова чертога!»

«Что ж вновь задумал сей неукротимый Дух? -

Святой склонился к размышленьям вслух. -

Безустали, в трудах изнемогая,

Чертог вознес повыше Рая,

Куда он вызвал старых мастеров

Из райских сфер и адовых кругов,

Чтоб их наследье сохранить нетленным,

Чарующе, извечно вожделенным;

Пылают здесь их память и восторг,

Всего прекрасного исток!»

«Святой! - взмолились ангелы. - О Сатане ли

Ведешь ты речь? Мы разумели,

Что Сатана и Люцифер - лицо одно,

И зло творить Деннице суждено...»

У райских врат предстал апостол Павел.

«Святой! - воззвал он весело. - Ты ныне вправе

Меня здесь выпустить на луг.

Ведь я не пленник и твой друг!»

«А, римлянин! Соскучился о битвах?» -

«Легко ли вечность проводить в молитвах?»

Вкушая радость редких встреч,

Святые повели такую речь,

Что даже ангелы впадали в удивленье,

Пожалуй, и в волненье.

«Да, верно, Люцифер не Сатана.

Ведь сущность в имени дана!» -

«Он демон, претерпевший измененья

С языческих времен и превращенья

От всяческой хулы и клеветы,

Дитя любви и красоты!» -

«Ужели он Эрот, мальчонка резвый,

В делах любовных милый и предерзкий?» -

«Он возмужал в скитаньях без конца.

Теперь он, видно, мастер, весь в отца!»

«И он-то соблазнитель Евы,

Невинной в женах девы?

И простодушного Адама?

С ним, верно уж, не оберешься срама!» -

Зарделись ангелы, из тех,

Кого влечет, как тайна, первородный грех,

О чем так много говорилось всуе,

Что даже и святым взгрустнулось.

«Так, что же, Люцифер не Сатана?» -

Святые словно пробудились ото сна.

«Дух возмущенья, Дух растленья -

Две ипостаси, без сомненья,

Как церковь учит, Сатаны!» -

«А Люцифер, что, без вины?» -

«Нет, Люцифер - Дух возмущенья;

За ним повсюду Дух растленья:

Соблазн и грех -

Его призванье и успех!» -

«Да, вся история - то сфера

Не Сатаны же, Люцифера.

Он князь земного бытия,

Как здесь - мои края!»

«А бес вещал, как сын зари пленился Евой,

Нагой, прелестной в женах девой, -

Апостол Павел даже крякнул, так, слегка, -

Из света соткал он шелка.

Как юная жена преобразилась!

И наготы Адама устыдилась,

Сияя прелестью волненья и мечты,

Любовь и символ красоты!»

«Святой! - взмолился Петр. - Что Ева, как Венера?

Сей образ неудачен для примера!»

«Что делать? - Павел отвечал. - Увы!

Все женщины от века таковы.

Адам, смущенный, взволновался тоже.

Лужок, цветами убранное ложе,

Влечет его, укромный уголок,

Куда жену, как мог, он уволок.

«Адам! Что это? Похищенье?» -

Смеялась Ева в восхищенье.

И бес здесь был. Он изумился всласть,

Обретший над людьми такую власть,

Какой у Бога нет

И гасит даже Люциферов свет.

И Сатаной в космической пустыне

Явился он в своей гордыне.

Прислужник Люцифера и палач,

Он сеет на Земле разврат и плач.

По человечеству справляет тризны,

Лишив его, как Рая, и отчизны!»

«Что ж ныне происходит на Земле,

Погрязшей искони во зле?» -

Апостолы со светом дивным в взоре

Явились, словно бы воочию, в соборе.

Цари, собравшись вместе все впервые,

К тому ж, кажись, совсем живые,

Рядясь в блистательный наряд,

Признали сбор за маскарад

И закружились в танце

В веселом и печальном трансе;

Глаза едва полуоткрыты - страх

Пугает вновь оживший прах.

«Нет, право, что же это? -

Вновь юная стоит Елизавета;

Когда придет ее пора,

Взойдет на трон как дщерь Петра. -

Причуда? Ассамблея в церкви?

Отец! Могу ль глазам я верить?

Здесь явь, иль детства наши сны?»

«То бал у Сатаны! -

Царевич Алексей степенно

Возник из тьмы застенка,

Где провалился прямо в Ад,

А думал, в райский сад. -

Шабашем ведьм его зовут иначе.

Соблазн и грех - для высшей знати!»

«А, сын, что восхотел в цари

Ценой предательских интриг,

Чтоб только рушить без оглядки

В России новые порядки! -

Царь Петр, нахмурясь, воспылал,

Бросая взор на пышный бал. -

Царей сих не было б в помине,

А с ними и России в мире.

Убегши к цесарю, до Карла не успел...

И вновь явиться ты посмел?

Уж не твое ли семя

Вспять повернуть в России тщится время?

Уродству и юродству лишь почет.

А красота - не в счет?

Нам в радость труд и маскарады тоже,

Все то, что вам негоже!»

И снова загремел оркестр

В высоких сводах и окрест.

Все тени закружились в вихре вальса.

На сцене Александр Второй один остался,

Не глядя на жену,

Не в силах, видно, вынесть не вину,

А неизбывную тоску о милой,

С которой разлучен могилой

И венценосною судьбой,

С концом ужасным, - сам не свой.

«Зачем мне гроб с венками золотыми,

И плач, и гимны,

Когда я одинок,

Без рук, без ног?» -

Казалось, говорил, тоской влекомый,

Весь в пламени от взрыва бомбы.

Эдем и Ад в груди его,

И чье здесь, Боже, торжество?

«Послушайте! Что здесь опять такое?

Веселье, танцы - все живое! -

И Хор беспечно рад. -

Да это маскарад!» -

«Все в головокружительном движеньи!» -

«Иль это чудо воскресенья?» -

«Кто ж сотворил его, скажи?» -

«Не знаю. Только это жизнь,

Не то же странное явленье

Восставших теней,

Из праха сотканных на миг,

Как пыль из книг...»

Нежданно с вышины, как птица,

У царских врат садится

Могучий лик из высших сфер,

Как ангел у креста. Ужели Люцифер?

«Не царь ли Петр поставил целью,

Не предаваясь зря безделью,

Создать породу новую людей? -

Изрек нездешний без затей. -

В трудах и в хороводе,

Как принято в простом народе,

Растет строй новых чувств,

Основа всех искусств,

Когда и Бог от века -

Созданье человека,

Его венец.

Он смертный, вечности творец!»

«Ну, эту заумь как понять?» - «Ах, кто ты?» -

Из Хора вопрошают без охоты,

Боясь и Люцифера без вины,

Как Сатаны.

«В чреде веков родился новый мир,

Но сей, как грезы юности, кумир

Повержен ныне и в руинах,

Как Рим и Древние Афины,

Предательством властителей, какого свет

Не видывал с начала лет.

И гибнет, гибнет населенье

Под вой кликуш о возрожденьи,

И оклеветана прекрасная страна!

Так торжествует Сатана.

Подкинув чьи-то кости,

Наведался сюда он в гости,

Уж мня себя царем всея Руси,

Да содрогнулся свет на небеси!»

«То свет из Люциферова чертога

Собор заполнил до порога

И своды поднял до небес?» -

Хор вопрошает, ну, а бес:

«Здесь чуда нет. Преображенье

Свершает свет и воскресенье,

И плоть из света, словно мысль,

Легка, воздушна, восстает из тьмы.

И души, возносясь в эфире,

Жизнь обретают в новом мире!»

«Как! Здесь не суд царей,

А празднество скорей?» -

«И труд, и празднество в почете

В дерзаньях мысли и полете! -

И сей мудрец из высших сфер

Унесся ввысь, кивнув. - Я Люцифер!»

«Здесь все забыли про Николу. Худо, -

Сказал царь Петр. - А прибыл ты откуда?»

Новопреставленный невидяще глядел,

Затем он руки к небесам воздел:

«Я крепко спал всегда, на удивленье.

Убитый, спал до воскресенья,

То бишь, когда останки извлекли

Из-под земли.

И ожил я воочию во славе,

Своей судьбой гордиться, вижу, вправе!»

«Как! Не был вызван ты на Божий суд,

Куда и против воли всех ведут,

Когда не ангелы, то черт?

Приветил ли тебя апостол Петр?

Иль дьявол

Явился за тобою в яви?»

«Не помню ничего, как будто спал...» -

Смущенно Николай сказал.

«Заблудшая душа! Как привиденье,

Ты долго дожидался погребенья.

Хвалу или хулу вослед тебе несут,

Мы здесь равны. Но есть ведь Божий суд!» -

«А истине и мы здесь рады

Пред ликом Вечной правды!» -

Цари, бросая к небу взор,

Возобновили разговор. -

«Ты славен только тем, что был расстрелян

С семьею вместе, что острее

В народе пробуждает жалость.

Но это, мы-то понимаем, малость

В сравненьи с тем, какой урон

Россия понесла и трон

От твоего, с безумною женой, правленья,

А мнил, по воле Провиденья!»

«Антихристы расправились со мной

И, кровью залив, правили страной!» -

«Ты поступал не лучше. Без сомненья,

Кровавое ты помнишь воскресенье,

Когда мужчин и женщин с их детьми

Рубили и давили лошадьми,

Стреляли им в упор, в иконы и хоругви?

Ты кровью обагрил себе лицо и руки!

Ты веру в Бога пошатнул в сердцах!

Поверг Россию в смуту без конца!»

С очами, полными чудесного огня,

Царь Петр заговорил: «Да и меня

Антихристом прозвали, Люцифером,

Народ пугая злым примером,

Когда я строил корабли,

Что нас из тьмы ко свету вознесли.

А говорят еще такое:

Я - первый большевик на троне.

И Меншиков, скажите, большевик?

Что ж, прав, наверное, язык.

А те, антихристы, собрали царство

И возродили к славе государство,

Где всяк пригрет был, по Христу,

И верил в светлую мечту.

А днесь во власть вошли иные гости,

Отрывши чьи-то кости,

Вновь возвели тебя в цари,

Чтоб с именем несчастного творить

Всего святого поношенье

И государства разоренье!»

«Отречься от престола, что же есть,

Как уронить достоинство и честь?

И в малодушии убогом

Нарушить клятву перед Богом?» -

Ареопаг изрек.

«И разве покарал его не Бог?» -

«Рядится он в мундир, как оборванец...» -

«Костей недостает.» - «А, может, самозванец?»

«Нет, это вздор какой! Признайся небесам, -

Вскричал царь Петр, - по чести, сам!»

«О Государь! Не помню хорошенько, кто я, -

Тот закачался стоя. -

Оставив бренные останки на Земле,

Душой я все носился в звездной мгле,

Как ангелы, в лучах зари сверкая,

И, мнилось, достигая Рая.

А ныне я низвергнут в некий гроб

Средь царственных особ.

Кто я? Ужели Николай Кровавый?

Иль мученик? Не надо мне мишурной славы

Последнего царя,

Когда кровавая заря

Нависла вновь, как в годы грозовые,

Над бедною, униженной Россией!»

«Жена-то хоть твоя?» -

«А дети чьи?» - «На них-то кровь моя...»

«Да кто ж комедию разыгрывает с нами? -

Царь Петр прорезал небеса очами...

В смятеньи возникает Хор:

«Ах, что провидит взор!»

У райских врат сидел старик суровый,

Глаза воздев по-совьи,

Ночей не ведая, ни дня,

У Рая вечная возня.

Властители, стяжатели, прелюбодеи,

Раскаявшиеся - поверить ли? - злодеи -

Все тщатся в Рай попасть,

Когда их ожидает Ада пасть.

И снова шум. «Ну, нет покоя! -

Апостол заворчал. - Ах, что такое?»

Прислужник Люцифера Асмодей,

Иль Ариман, принес мешок костей

И бросил, как попало.

Но некто в нем восстало.

«Кого привел?» - спросил апостол Петр.

«Последний русский царь!» - ответил черт.

«Он разве не отрекся и не сгинул?

Зачем же откопал? - апостол кинул

На беса удивленный взгляд. -

Унес бы прямо в Ад!»

Мешок весь засветился, как экран на сцене,

И царь живой возник на некое мгновенье.

«Что, чудо воскресенья?» - оробел святой.

И тут два ангела, сияя красотой

В полете вдохновенной,

Не ведая преград во всей Вселенной,

Сошли из высших сфер:

Архангел Михаил и Люцифер;

Ведь падший ангел - ангел света,

С очами, полными привета,

Хотя впадающий во гнев - от клеветы,

Творец мечты и красоты.

Апостол оживился: «Очень кстати!

Вожди враждующей небесной рати,

Заблудшая душа царя

В Рай просится...» - «Ну, это зря!

Он славен только тем, что был расстрелян

С семьей своей. Подвергнут казни и Емеля...» -

Чуть усмехнулся Люцифер.

«Разбойник не пример!» -

Архангел Михаил взглянул с укором.

«Здесь все равны. Уж слишком много крови

В войне с народом и народов царь извел

И к гибели империю привел, -

Вина безмерная при счете строгом

Перед людьми и Богом!»

«Всему на свете есть конец.

И в гибели сияющий венец, -

Воспомня о Христе, вздохнул апостол. -

Но здесь не так все просто...»

«Он добрым семьянином был. Жену любил!» -

Архангел Михаил лишь повторил,

О чем на разные лады твердили,

Уж потому что их убили.

«А лучше б он ее возненавидел! - рек,

Известно кто. - В ней воплотился рок,

Несчастный для царей и государства,

Вступившего на путь ликующего братства!»

«Женою что ли был он отрешен? -

Архангел Михаил, казалось, был взбешен. -

Она его любила, говорят, до страсти!»

«К нему ли, простофиле? К царской власти.

Она им управляла - с мужиком,

Подпав под власть его кругом!»

«Как! В фаворитах у царицы, -

И это чудо мне не снится, -

Ходил простой мужик? -

Заохал, весь смеясь, старик. -

Подать его сюда. Свидетель важный!» -

И вытер лоб, от пота влажный.

Смутившись, царь призвал жену из синема.

Она, казалось, рада, без ума,

Ласкалась с царственной осанкой

Красивой куртизанки

И все клялась в любви,

Кусая губы до крови.

Меж тем из Ада во мгновенье ока

(Там время, видно, не имеет срока.)

Явился мужичок, принявший вид

Предсмертный, как он был убит.

«Святой отец! Мое почтенье.

Я знал, мне будет возвышенье

До райских кущ, - согнулся хлыщ,

Разбухший, посинелый, словно свищ. -

Цари! Мы в мире дольнем знались!»

Мужик и царь облобызались.

Царица пала ниц, как пред Христом,

Пред сим разгульным мужиком.

«Вот так она царила

И мужа погубила! -

От возмущенья вспыхнул Люцифер. -

И царь сей мученик, святой пример?»

«А суть здесь в чем?» - апостол ждал ответа.

«Что ж прямо не спросить у президента?» -

И Люцифер лишь подал знак,

И Асмодей явился, как дурак,

Неся, весь пригибаясь, пребольшую тушу:

«Да-с, легок на помине. Отдал Богу душу...»

«Кого ты притащил? Ведь он еще живой, -

Сказал святой. - А это уж разбой!»

«Преставился. Уж члены коченели.

Пожалуй, оживить опять успели?»

«А он такой, полуживой, полумертвец, -

Архангел вспыхнул весь. - Ему б еще венец.

Ведь властью обладает царской

И правит без сомнений и опаски

С одною целью - разрушенья

И поношенья

Всего святого на Земле,

Преступник, торжествующий во зле!»

«О ком ты говоришь? О Сатане ли?

Ну, прямо все осатанели, -

С улыбкой к Люциферу обратясь, святой,

Его он не коснулся клеветой. -

Что ж мир перевернулся наизнанку?

На тронах восседают лишь останки?»

Меж тем у Рая Божий суд вершится.

«Что скажешь ты, Денница?»

«Раскаялся и благ?

Пусть так.

Какое дело мне до всяческих ничтожеств?

До нищих духом? Боже!

Гонимы лучшие умы

От века в век, и торжествует царство тьмы,

Из Ада восходя до света,

И в войнах содрогается планета,

Прекрасная, вся в зелени, в цвету, -

Не ты ль, Господь, в ней воплотил свою мечту?»

И небеса, за сферой сфера,

Отверзлись, словно зов,

И Люцифера

Ко трону Бога вознесло.

На просиявшем благодатью небосклоне,

Из света возникая, Бог воссел на троне,

Со сонмом лучезарных слуг,

Восставших в полукруг.

И Люцифер предстал пред ними,

Весь светел, горд, хотя по-прежнему гонимый.

«Я узнаю тебя, Денница!

Ужель изгнание его все длится?»-

Господь сказал

И слово милостиво дал.

«В Эдеме я ль взрастил познанья древо?

Иль мною из ребра Адама Ева,

Прелестная жена,

Ему в соблазн и грех сотворена?

Когда б не воля Провиденья,

Ведь ясно, не было б грехопаденья!»

«Но в Еве любопытство возбудил

Не ты?» - изрек архангел Гавриил.

«Адам и Ева, словно дети,

Имели сами на примете

И прелесть тайны наготы

В покрове легком красоты,

И стыд, и счастие в крови

С саморождением любви.

Любви ли к Богу иль Адаму,

Где место здесь греху и сраму,

Когда невинная любовь

Волнует дивно кровь

И мнится втайне счастье,

Как у зверей, в зачатье?

Любовь сошла из высших сфер.

И в чем повинен Люцифер?

Так ты, посланец Бога, прилетал к Марии,

Невинной в женах, взволновав ее впервые,

И ты имел блистательный успех.

Иль это тоже грех?»

Архангел Гавриил весь вспыхнул,

Бог брови удивленно вскинул.

«Однако, с чем ко мне явился ты, Денница? -

Сказал он. - Может так случиться,

Когда ты нрав не переменишь свой,

Вновь ангелы с тобою вступят в бой...»

«Всевышний! Я не уповаю на молитвы

И не чуждаюсь битвы.

Пусть ангелы погонятся за мной

В одной упряжке с Сатаной.

Добро со злом в союз вступая,

Во тьму уходит, как воронья стая

Над полем бесконечных войн,

И немы плач людской и стон.

И сколько раз под именем моим

Он выступал, а я - гоним.

А он всего лишь бес растленья,

И в спутники мне дан тобою, без сомненья.

Он всюду следует за мной, как тень;

Он - ночь, я - день!»

«Он сам к тебе пристал. За Духом возмущенья

Повсюду следует и Дух растленья,

Свободой и насильем упиваясь всласть!»

«Он жаждет захватить над миром власть!» -

«И он-то преуспел, не ты, Денница!

Кто ныне к красоте стремится?

К уродству всех влечет,

И наготе - почет, -

Архангел Гавриил заметил со злорадством. -

Свобода отдает все новым рабством!»

«Повинна ли свобода, о мудрец?

Днесь торжествует Золотой телец.

Восток и Запад ныне без различья

В него-то веруют, - изрек Денница. -

И Север обращен на Юг,

Как кровожадный друг.

Здесь благоденствие, там нищета и смута.

И это выгодно кому-то.

Природа оскудеет от потерь

Невосполнимых!» - Люцифер

Печально загрустил.

И слово взял архангел Рафаил:

«О чем толкует? Род, погрязший

В грехах, в насилье, да скорей угаснет.

Свершится Страшный суд.

И праведные жизнь вновь обретут

Навеки вечные, а грешники из Ада

Навеки смерть, так им и надо!»

«Воскресшие пребудут, как во сне,

Когда и миг, и вечность наравне

Неощутимы, жизнь в нирване,

Растений сон в тумане.

В том радости не вижу я,

Мне ближе круг земного бытия!» -

Воскликнул Люцифер, а Бог: «А, ну-ка,

Земная жизнь погибнет в страшных муках

И обратится в прах.

Тогда и ты познаешь страх!»

«Я воссоздам людей из света,

Когда прекрасная планета

Обречена в угоду Сатане, -

А скажут, по моей вине!» -

В тоске и грусти возгласил Денница.

«В гордыне бесподобной снова мнится,

Что равен он тебе, Господь!»-

В архангелах вскипела злость.

«Оставьте, - прошептал Всевышний, -

Весь пыл излишний.

Какая уж судьба кому дана,

Пусть с Люцифером бьется Сатана,

Как тень его исканий и сомнений,

Высоких, чистых вдохновений,

И в муках да родится новый мир,

В любви взлелеянный кумир!»

И небеса, смыкаясь, снизошли до склона

Земного лона.

Два световых луча неслись по кругу,

В погоне иль друг к другу,

Точь-в-точь, как НЛО,

И в небе вдруг темно, и вновь светло,

Так молнии бушуют в небосводе,

Рождая страх в природе

Знамением суда.

И снова два луча туда-сюда,

Два тела - ярче дня, темнее ночи -

Их испускали прямо в очи.

Но молнии сопровождал не гром,

Хотя в морях клубился шторм,

А голоса, ликуя и скорбя в бореньи,

Несли порывы и стремленья:

«Эй, Люцифер!

Что человек, что зверь, -

Вся тварь земная мне послушна

И в сладострастьи простодушно

Мне служит, мне, не Богу, - я один

Всей этой жизни властелин!»

Но Люцифер без возмущенья

Лишь рассмеялся: «Бес растленья!

Твой Бог-отец -

Всего лишь Золотой телец,

Эмблема власти и богатства,

Эмблема нищеты и рабства.

Нет, неспроста

Во всем есть мера - красота,

Закон природы.

Ему последуют народы,

И новый мир взойдет -

Не на Земле, так среди звезд!»

Тут ангелы, с небес взлетая,

Вниз бросились - за стаей стая...

«То схватка Люцифера с Сатаной

Над нашею страной!» -

Цари на площадь вышли из Собора,

Как в ожиданьи приговора.

Весь в вспышках полыхает небосвод

И град в пучине невских вод.

Потоп? Осада? Наводненье?

Иль это только наважденье?

Царь Петр велит подать коня,

И оба словно из огня,

Из меди, в пламени кипящей,

Повисли над долиной спящей.

«Проснись, Россия! Пробудись!

И вновь в могуществе явись,

Как после Нарвы

У сокрушительной Полтавы! -

Вещал, казалось, царь. -

В опасности отечества алтарь!»

Бывало, после смут и унижений

Ты находила путь свершений.

Тобой повержен он,

Европы злой кумир Наполеон.

В войне всемирной, в годы грозовые,

Слабея, гибла царская Россия,

И, потрясенная до самых до основ,

Вновь возродилась, утверждая новь,

Что старый мир не принял, и войною

Вновь разразился, вкупе с Сатаною.

Что ж ныне ожидает нас

В сей грозный, сей последний час?

Восток и Запад двуедины

Под знаком зверя ныне.

История крутит веретено,

Россия - слабое звено, -

С обрывом нитей - мир в руинах,

Как было в Риме и в Афинах, -

Она ж воспрянет ото сна,

И сгинет Сатана.

И слышен Хор: «Распята, как Мессия,

Россия, милая Россия.

Но возродится сей кумир,

И обновится мир!»

Заря сокрыла царственные тени,

Вступивших на ступени

Собора, как толпа гостей,

И нет уж никого, лишь свет свечей.

И тишина над невскою твердыней,

Где ангел лучезарный стынет.