Санта со шпорами

Глава 1

— Всё, что я хочу на Рождество, — это мужчину, дьявольски красивого. Мужчину с очаровательной улыбкой, подобием интеллекта и большим, огромным…

— Ребекка Бейкер! — воскликнула Кэтрин О’Каллаган, шокированная словами подруги.

— Банковским счётом, — добавила Ребекка, опуская руки, словно в подтверждение своих слов. Она взяла сковородку и поставила её на чёрную чугунную плиту. — Я просто хотела сказать: «с банковским счётом».

Пряча улыбку, чтобы не поощрять пошлые разговорчики подруги, Кэтрин искоса наблюдала за Ребеккой, моя посуду.

Оливковые щёки Ребекки слегка покраснели, когда она подошла к раковине.

— Ну, или не хотела. Но ты, как замужняя женщина, должна меня понимать. Сколько ещё я должна горевать о Клэнси? Боже мой, уже прошло почти четыре года с его смерти. К тому же я едва знала его, когда мы поженились.

Верная себе, Ребекка сопровождала слова жестами и картинно подняла руки.

— Мой отец практически притащил меня к алтарю, чтобы выдать за мужчину вдвое старше меня. Говорю тебе, прижиматься к мужчине, чьи руки и ноги холоднее январских сосулек, — не моё представление об идеальном супружеском счастье.

Кэтрин разделяла её точку зрения.

Ребекка мечтательно вздохнула, лениво раскладывая тарелки на полке.

— Как бы я хотела иметь шикарного, тёплого мужчину, с которым могла бы связаться навеки. Мужчину, который, зайдя в комнату, взволновал бы меня одним своим присутствием, заставляя краснеть и бледнеть, — она посмотрела на Кэтрин. — Понимаешь, о чём я?

Покраснев, Кэтрин молча промывала большую чёрную кастрюлю. Она точно знала, о чём говорит Ребекка. Сколько раз она просыпалась ночами, когда на неё накатывали воспоминания о демоне с серебристыми глазами, который обещал ей всё — даже достать Луну с небес. О мужчине, который разжигал её тело так, что временами ей казалось, будто она сгорит.

Но, в отличие от подруги, Кэтрин не была вдовой. Она лишь знала, что её муженёк может в любой момент прискакать к её двери и постучать в неё.

«Неужели ты думаешь, что такого дождёшься? Перестань верить в сказки», — упрекнула себя Кэтрин.

Когда же она бросит свою бесполезную, непоколебимую надежду на встречу с ним? Почему не может просто выкинуть его из головы? Что в нём такого, что заставляет её тосковать по нему спустя столько лет?

Конечно, она знала ответ — всё. Он был замечательным и добрым, внимательным и щедрым, отзывчивым… пока однажды не бросил её, не сказав ни слова на прощание.

«Я, наверное, окончательно сошла с ума, раз всё ещё тоскую по нему».

К тому же прошло пять лет. Есть вероятность, что он умер давно. Господь свидетель, с ней многое произошло с тех пор, как он сбежал. Она переехала в новый город, открыла ресторан и пансион и создала достойную жизнь для себя и своей четырёхлетней дочери Дианы. Прошлым летом, после эпидемии жёлтой лихорадки, они с Ребеккой приютили пятерых сирот из Редвуда.

Многое изменилось.

Ребекка подошла к ней и взяла кастрюлю, чтобы вытереть.

— Скажи, если шикарный Святой Николай постучится тебе в дверь, чего ты хочешь на Рождество?

— Ну, даже не знаю, — сказала Кэтрин, взявшись за сковороду. — Думаю, если бы у меня был выбор, я бы хотела, чтобы нам вернули наши деньги. Не понимаю, как можно обворовать детей перед Рождеством.

— Я знаю, как сильно ты хотела потратить эти деньги на детей, — согласилась Ребекка. — Такой позор. Не представляю, что за чудовище сделало что-то столь мерзкое.

Кэтрин тоже не представляла.

Несколько минут они молчали. Лишь всплеск воды и звон посуды нарушали тишину, пока женщины работали.

Внезапно у Кэтрин волосы на затылке встали дыбом. Она повернула голову и увидела, что Ребекка уставилась на неё.

— Что? — спросила Кэтрин.

— И это правда всё, чего ты хочешь на Рождество?

Кэтрин передала ей сковороду, чтобы та её вытерла.

— Ну… да. Я вполне довольна всем остальным.

Ребекка вопросительно подняла бровь.

— Правда, — настаивала Кэтрин.

— Кажется, леди слишком явно протестует, — сказала Ребекка, откладывая кастрюлю. — Вот честно, разве ты никогда не мечтала о красавчике, который сразил бы тебя наповал?

Кэтрин тихо рассмеялась.

— Со мной такое уже было. И должна сказать, это был не лучший опыт в моей жизни.

Ребекка покачала головой.

— Ты знаешь, я работаю тут почти четыре года, и за всё это время ты ни разу не упомянула своего мужа. Ты ведь о нём говоришь, так?

Кэтрин кивнула, избегая любопытного взгляда карих глаз Ребекки, и стала наливать воду в раковину.

— Да тут и рассказывать особо нечего.

Ребекка оттолкнула её от насоса и сама стала качать воду.

— Ну же, Кэтрин. Дети уже в кроватях. Почему бы тебе не пооткровенничать?

Кэтрин окунула руки в пену и вздохнула.

— Что ты хочешь услышать? Простая дочь проповедника по уши влюбилась в прекрасного незнакомца, который нанялся работать на ранчо её отца. Он женился на ней через месяц, забрал её в Неваду, а затем бросил при первой возможности.

— И это всё?

— Да.

Ребекка замерла, её карие глаза потемнели от гнева.

— Никогда не понимала мужчин, способных на такие хладнокровные и подлые поступки.

— Я тоже, — тихо прошептала Кэтрин.

— Не понимаю, как ты это выдерживаешь.

Кэтрин пожала плечами.

— Я просто привыкла. Моя ненависть прошла за эти пять лет. К тому же мне нужно заботиться о Диане. У неё есть только я. В день, когда она родилась, я решила никогда не упоминать его имя и то, как он поступил с нами.

— Что ж, я уважаю тебя за это. Лично я бы не успокоилась, пока не нашла этого хорька и не содрала с него кожу живьём.

Кэтрин поймала себя на том, что с мрачным удовольствием представляет, как с её муженька сдирают смуглую кожу, пока он молит о пощаде. Теперь, когда Ребекка упомянула об этом, мысль о расплате показалась ей на удивление приятной.

«И поделом ему».

— Знаешь, я всё же хочу кое-что.

— И что же?

Кэтрин с новой силой принялась тереть котелок, жалея, что не держит под водой голову своего «благоверного».

— Я хочу в последний раз взглянуть ему в глаза и сказать, что он дрянной, паршивый, бешеный пёс, посмевший меня бросить.

— Вот это моя девочка, — засмеялась Ребекка, хлопнув Кэтрин по спине.

Наклонившись, она прошептала:

— Но главный вопрос: так ли он был хорош там, где это нужно?

— Ребекка! — ахнула Кэтрин, стараясь не думать о том, насколько он был хорош.

«И почему после стольких лет её слова всё ещё шокируют меня?»

В Ребекке не было ни грамма стыда. Но именно её откровенность нравилась Кэтрин больше всего. Она всегда знала, о чём думает Ребекка. Подруга никогда ничего не скрывала. А после жизни с мужем и его секретами эта честность была для Кэтрин настоящим благословением.

Внезапно кто-то постучал в дверь.

Кэтрин смыла пену с рук и вытерла их о фартук.

— Иди-ка спать, — сказала она, опуская рукава и застёгивая манжеты. — Я открою. Уверена, кто-то просто хочет снять комнату.

— Не весело в канун Рождества быть без крыши над головой, — ответила Ребекка, наклоняясь над раковиной. — Точно не хочешь, чтобы я домыла посуду?

Кэтрин покачала головой.

— Там совсем немного осталось, да и подарки мы уже разложили под ёлку. Иди и наслаждайся окончанием Сочельника.

— Ну ладно. Я проверю детей и пойду спать. Если что — зови.

— Хорошо.

Ребекка направилась к боковой лестнице, а Кэтрин взяла с кухонного стола фонарь и пошла по узкому коридору к входной двери.

Через кружевные занавески виднелся силуэт высокого мужчины с широкими плечами.

Улыбка тронула уголки её губ.

«Возможно, желание Ребекки всё же исполнится».

Закатив глаза от таких неприличных мыслей, Кэтрин открыла дверь. Она взглянула на красивого незнакомца, оглянувшегося на свою лошадь, — и фонарь выпал из её рук.

О’Коннелл выругался, когда огонь от фонаря перекинулся на сосновые доски крыльца. Не раздумывая, он бросил свой чёрный стетсон и седельные сумки и, громко звеня шпорами, стал затаптывать пламя. К несчастью для него, огонь перекинулся на сапоги и обжёг пальцы левой ноги. Он зашипел от боли, размахивая чёрным платком и пытаясь загасить горящие сапоги, а затем так же быстро потушил остальной огонь.

К счастью, пламя не нанесло непоправимого ущерба, но крыльцо и дверь утром придётся хорошенько отмыть.

— Господи, женщина, — пробормотал он, осматривая повреждения. — Нужно быть более…

Слова затихли, когда он поднял голову и встретился взглядом с широко распахнутыми, испуганными карими глазами.

Он замер. Именно об этих глазах он мечтал всего пару минут назад.

— Кэтрин? — прошептал он в недоумении.

Кэтрин не могла пошевелиться, глядя на дьявольски красивое лицо, обладатель которого мог уговорить её на что угодно.

«Проси — и Бог услышит твои молитвы», — любимая фраза отца эхом звучала в её голове.

Ошеломлённая его внезапным появлением, она всё же отметила его вид. Он по-прежнему был греховно красив. Тёмно-каштановые волосы коротко острижены сзади, а длинная чёлка скрывает глаза — настолько серебристые, что кажутся почти бесцветными. Чарующие и обжигающие, они могли пленить женщину в любое время. Ей ли не знать — ведь именно эти глаза принесли ей столько мучений с того дня, как она впервые взглянула в них.

Воздух вокруг него искрился опасностью, когда он соблазнял её, добиваясь своего. О да, этот мужчина мог заставить сердце любой женщины биться быстрее. За эти годы его лицо похудело, придав чертам угловатость и резкость, но это ни в коей мере не умаляло совершенства его аристократических черт. Тёмные брови контрастировали с серебристо-серыми глазами, а на носу всё ещё оставалась крошечная горбинка — там, где она когда-то сломала его.

Господи, он был восхитителен. Целиком и полностью — как лакомый кусочек запретного шоколада после долгого воздержания.

Его всегда окружала мощная, притягательная мужская аура, совершенно непристойная по своей природе. Аура, которая достигала и пленяла любую женщину в пределах досягаемости. И только Богу известно, как же ей сложно этому сопротивляться.

«Но дьявол скорее переедет жить в Антарктику, чем я скажу ему это».

— Что, ради всего святого, ты тут делаешь? — спросила Кэтрин, наконец обретя дар речи.

— Ищу врача, — язвительно ответил он, покачивая левой ногой.

Кэтрин посмотрела вниз и при ярком зимнем свете Луны увидела обугленную кожу сапога. Её охватило смущение.

— Почему, — спросил он, — каждая наша встреча заканчивается моим походом к доктору?

Услышав его игривый тон, Кэтрин вздёрнула подбородок. Дни, когда он её забавлял, давно прошли.

— Пытаешься очаровать меня?

Даже темнота не скрывала лукавый огонёк в его взгляде, пылающем желанием.

— А если и так?

«В конце концов, я, наверное, сдамся на милость победителя».

Но она не собиралась ему об этом говорить.

«Обмани меня раз — позор тебе, обмани меня дважды — позор мне[1]».

Она не позволит ему вновь разбить ей сердце. Первый раз был достаточно болезненным. По правде говоря, она сомневалась, что сможет пережить его потерю снова. Вместо этого она защитит себя, положив конец любым игривым мыслишкам, царящим в его голове.

— Я больше не девочка, мистер О’Каллаган. Я больше не пляшу под вашу дудку.

О’Коннелл глубоко вздохнул, глядя на неё. Он почти забыл свой старый псевдоним. Но холодный тон её голоса остудил его сильнее, чем зимний ветер за спиной. И всё же он не смог унять жар в душе от её присутствия.

Она выглядела даже лучше, чем он помнил. Девичья стройность уступила место соблазнительным изгибам взрослой женщины. Её волосы вновь были скручены в тугой узел, который он всегда презирал. У Кэтрин такие красивые волосы — длинные, густые, волнистые. Он, человек, разыскиваемый в шести штатах, когда-то часами расчёсывал их перед сном, перебирая пальцами.

«Интересно, они всё так же пахнут весной?»

В этот миг он вспомнил, как бросил её. Не сказав ни слова, не оставив записки. Он просто ушёл на работу и не вернулся. Его охватил стыд. Нужно было хотя бы послать письмо. Хотя он и правда пытался — тысячу раз. Но так и не смог закончить ни одно. Что может сказать мужчина женщине, от которой вынужден отказаться против своей воли? Особенно если не хочет, чтобы она узнала истинную причину его ухода.

Подняв шляпу с крыльца, он окинул её тело голодным взглядом, в миллионный раз мечтая, чтобы между ними всё сложилось иначе. Тогда он мог бы прожить долгую жизнь рядом с ней, будучи мужем, которого она заслуживала.

— Приятно вновь тебя увидеть.

Она бросила на него ледяной взгляд, снимая фартук и собирая разбитое стекло в ткань.

— Хотелось бы мне сказать, что тоже приятно вас видеть, но, думаю, вы поймёте, что я немного прохладно отношусь к вам.

«Прохладно». Это ещё мягко сказано. На самом деле айсберг на Северном полюсе где-то на градус или два теплее.

Он ожидал большего гнева. Та Кэтрин, которую он знал, проклинала бы его, как шелудивого пса, за то, что он бросил её. Эта Кэтрин была другой — сдержанной, уравновешенной, серьёзной, а не весёлой и игривой.

«Страсть», — понял он, вздрогнув. Вот чего не хватает. Она утратила ту живость, что позволяла ей в один миг смеяться, в другой — рыдать, а затем целовать его две секунды спустя. И он без сомнений знал, чья это вина. Когда тебя бросают, это ломает.

У него скрутило внутренности. Ему есть за что отвечать в этой жизни. Как же ему хотелось, чтобы она не была одной из тех, кому он причинил боль.

— Почему ты не злишься? — спросил он, наклоняясь, чтобы помочь убрать беспорядок.

Кэтрин задумалась. Ей следовало бы злиться, но, как ни странно, когда прошёл первый шок, она обнаружила, что почти равнодушна к нему.

Ну, не совсем равнодушна.

Её чувства можно было бы назвать «равнодушием» примерно так же, как Авраама Линкольна — «миловидным». Лишь мёртвая женщина не ощутила бы влечения к столь красивому мужчине, как её блуждающий подлец, особенно обладающему такой животной, первобытной привлекательностью.

Всё в нём кричало о сексуальности. Она слишком хорошо помнила, каково находиться в его объятиях, силу его длинного, худого тела, ласкавшего её и уносящего в блаженный экстаз. И сейчас, когда его голова находилась всего в нескольких сантиметрах от неё, она чувствовала его грубый, земляной запах — запах кожи и мускуса, который всегда волновал её. Этот тёплый, пьянящий аромат был такой же частью его, как сила и власть, сочившиеся из каждой поры.

А эти губы… Полные и чувственные. Губы, целовавшие её до потери рассудка, пока тело не звенело от похоти и желания. Эти губы дразнили и мучили её, поднимая на вершину человеческих удовольствий.

«Боже правый, как же я его хочу».

Даже после всего, что он с ней сделал.

«О чём ты думаешь?»

Кэтрин мысленно содрогнулась. Нет, она не злится на него. Пять лет остудили её гнев. Она не станет злиться.

Она поквитается.

Он должен почувствовать горечь отказа. Только так он поймёт, как поступил с ней. Поймёт, что значит быть брошенным и забытым.

— Я забыла свою злость, мистер О’Каллаган, — колко ответила она, осторожно поднимаясь на ноги, чтобы не порезаться о стекло в фартуке.

Она окинула его взглядом с головы до всё ещё дымящихся сапог, отступила в дом и добавила:

— А затем я забыла и вас.

Бросив последний взгляд, Кэтрин закрыла дверь перед его ошеломлённым лицом.