Счастье по наследству

Глава 13

Soundtrack Heart Of Glass by Lily Moore

Лавировать между подвыпившими посетителями с подносом, полным пива — это как на велосипеде кататься: однажды научившись, никогда этому не разучишься.

Да, я не только сводила дебет с кредитом в задней комнате бара, как пророчил мне дед, приходилось и за стойкой стоять, и по залу бегать. И этот зал убирать тоже. Ясное дело, не при Сеймуре, но все, кто когда-либо работал в «Зелёном камне», относились к этому заведению как к дому.

Исключением я не стала. Поэтому, оказавшись внутри и обменявшись приветствиями с парнями за стойкой, я ловко протискиваюсь сквозь толпу бейсбольных болельщиков в подсобное помещение.

Где с разбегу падаю в руки взмыленного как лошадь на скачках Энди.

— Вот и мой ангел-спаситель! — вопит он мне на ухо, пока неловко тискает в объятиях. — С Эшли ты разминулась буквально на две минуты.

— Кухня работает?

— Закрылась. Но парни ещё на месте.

— Окей. Организуешь что-нибудь пожевать?

— Без проблем.

— Где «кроксы» Ланы?

— Посмотри под дальней скамейкой.

— С тебя еда и чистый фартук. Еда главнее.

— Конечно. Выходи в зал, как будешь готова.

— Еда, Энди. Много еды.

— Хорошо. Дай мне три минуты.

Я иду в туалет — небольшую комнату с треснувшей фаянсовой раковиной, зеркалом в старинной оправе и современной сантехникой. У нас даже есть небольшая душевая кабина, и я с завистью поглядываю на неё, пока мою руки. В другой раз непременно ею воспользовалась бы, но в зале действительно полный бедлам. Клиенты ждать не любят, и мне лучше поторопиться.

Распустив окончательно растрепавшийся пучок, я быстро расчёсываю волосы чьей-то забытой на раковине расчёской и снова их собираю. Из сумки достаю карандаш для глаз и ловко рисую им стрелки. Мазок помады, немного румян на бледные щёки, и я почти готова. Серая форменная юбка не очень удобна для беготни по залу, но деваться некуда. Сняв пиджак и расстегнув две верхних пуговички на рубашке, я закатываю рукава по локоть. Вот и все сборы.

Зелёный, хорошо отглаженный фартук уже ждёт меня на скамье рядом с резиновыми тапочками Ланы и тарелкой с маленькими сэндвичами. Я скидываю свои туфли и с наслаждением влезаю в мягкие «кроксы», попутно запихивая в себя ветчину, сыр и хлеб. Видел бы меня сейчас Лекс — человек, которого я ежедневно распекаю за любовь к еде на ходу. Вот и хорошо, что не видит, не на что будет пенять.

Карандаши и блокноты лежат на стойке у двери. Я хватаю парочку и выхожу в зал.

Марка я замечаю почти сразу и, честно говоря, почти этому не удивляюсь. Всё настолько переплелось и запуталось, что было бы странно, если бы его здесь не оказалось.

Каким-то чудом ему удалось найти место у стойки. Чёрный как смоль «Гиннесс» и тарелка с орешками — неподходящая компания на вечер для мужчины в деловом костюме стоимостью с этот бар, но, кажется, Марка всё вполне устраивает.

Мне совершенно не нравится роль пешки в чужой игре, тем более что я точно в ней не безмолвный статист. «Грин стоун» — моя территория, а Роф за стойкой нередко подрабатывает вышибалой. Скорее всего, ещё до конца вечера я выясню, что Броуди делает в «Грин стоуне», ну а пока с возросшим энтузиазмом принимаюсь разносить заказы.

Некоторые из посетителей меня узнают. Некоторых узнаю я. Мы либо обмениваемся дежурными фразами, либо просто киваем друг другу, либо меня, как ту канарейку, с помощью дружеских объятий пытаются выжать вместо лимона.

— Эмма, детка, где ты пропадала?

— Много сердец уже разбила, чертовка?

— Скажи Сеймуру, что это место много потеряло, когда ты ушла к тем счетоводам.

— Ты обещала выйти за меня, когда сбрею усы. Видишь, сбрил! Назначай дату.

Весь вечер я чувствую себя звездой «Большого брата», на которую направлены все камеры студии. И пусть в моём случае «камера» одна, всё равно я не могу отделаться от мысли, что это своего рода испытание на вылет.

Марк смотрит на меня, но не заговаривает. Даже когда я оказываюсь напротив него за стойкой. Держась за кран и привычно наклонив стакан в сторону, я наливаю пиво и совершенно не тушуюсь под его внимательным взглядом. Шум стоит неимоверный, и даже если Марк захочет мне что-то сказать, вряд ли удастся его услышать. Так что мы просто переглядываемся.

Иногда он полностью поглощён своим телефоном. Иногда — разговорами с соседями и барменами. Иногда смотрит в телевизор. Ведёт себя как человек, который находится в том месте, в котором хочет быть, но эта видимость иллюзорна. Он здесь из-за меня. Я знаю это. Знает и сам Марк. Это знание — следствие, а вот причина пока скрыта.

После полуночи становится легче. Поток клиентов постепенно сходит на нет. Сказывается отсутствие закуски существеннее орешков и вяленого мяса и то, что большинству из болельщиков завтра на работу. Остались только несколько компаний, которые допивают пиво и шумно обсуждают, где продолжить празднование.

С отсутствием постоянной практики от тяжёлых подносов ломит руки. Как и мышцы лица, зафиксированные в вежливой улыбке. Завтра я пожалею об этом великодушном порыве прийти на помощь ближнему, и в сотый раз начну изводить себя за неумение вовремя сказать «нет». Сеймур ратует за субординацию, потому полы здесь я мыла только в его отсутствие.

«Я хозяйка, а не наёмный рабочий», — повторяя про себя мантру, я поправляю волосы и обнаруживаю два карандаша, по привычке заткнутые за оба уха — карманами на фартуке хозяйка Эмма пользоваться так и не научилась.

Кинув опасливый взгляд на Марка, я с удовольствием отмечаю, что он занят беседой с Брайаном. Который, непрофессионально привалившись к стойке, над чем-то заливисто смеётся.

Прямо на глазах Энди сдувается, как воздушный шарик, из красного превращаясь в серо-зелёный.

— Не знаю, как тебя благодарить, — говорит он, опускаясь на свободный стул у стойки.

Между ним и Марком всего ничего. Во всяком случае, к тому, что трубой трубит Энди, и прислушиваться не надо. Поэтому я стараюсь отвечать односложно.

— Не стоит. Всё в порядке.

— Ты же понимаешь, если бы не обстоятельства… — упорно тянет Энди.

— Всегда рада помочь, ты же знаешь.

— Надеюсь, ты не будешь против, если я не расскажу об этом эпизоде Сеймуру? Он с меня шкуру спустит за то, что ты вышла в зал.

— Я большая девочка, Энди, и давно не нуждаюсь в чьём-либо одобрении. Если тебе будет спокойней, от меня он об этом точно не узнает.

— Спасибо, Эмма. Ты чудо.

Ещё минут десять я кручусь в зале, после чего прощаюсь с Энди и иду переодеваться.

Туфли после удобных «кроксов» напоминают средневековое орудие пыток. «Испанский сапог» — так, кажется, это называется. Правда, судя по картинке в энциклопедии, он надевался на всю ногу, а у меня только ступни огнём горят. Есть большое желание уйти домой в тапочках Ланы, но максимум, на что я способна, это, вытянув ноги, сидеть в подсобке в ожидании такси.

Телефон пиликает входящим сообщением о его прибытии. Я со стоном поднимаюсь на ноги и, взяв сумочку, выхожу в зал. Можно спокойно уйти через служебный вход, но настолько мелочной выглядеть не хочется. За почти два часа, проведённых под пристальным наблюдением Марка Броуди, я смиряюсь с неизбежностью нашего разговора, да и игра в догонялки меня больше не прельщает. Возможно, это говорит усталость — я просто хочу, чтобы этот день наконец закончился.

Парни прощаются со мной по очереди: тепло, по-дружески и с обязательным наказом заглядывать почаще. Я обещаю. Правда, без должного энтузиазма и довольно рассеяно. Беспокойного покалывания в затылке больше нет. Я оборачиваюсь, и на мгновение — да-да, на совсем коротенькое мгновение — чувствую разлившееся в груди разочарование.

Марка за стойкой больше нет.

Ушёл.

Машины такси перед входом я не наблюдаю и начинаю нервно озираться.

А в следующее мгновение сердце ёкает при виде высокой мужской фигуры в тёмном костюме, небрежно прислонившейся к пассажирской двери чёрного представительского седана. Ноги скрещены, руки в карманах, пиджак застёгнут на одну пуговицу — картинка из бизнес-издания о богатых и знаменитых, а не мужчина. И это после двух часов в пропахнувшем пивом и сигаретным дымом пабе.

— Такси я отпустил.

Марк говорит это таким будничным тоном, будто подобное между нами в порядке вещей.

Возражать бессмысленно, да и не хочется. Я усмехаюсь и, спустив сумку с плеча, плетусь к задней двери машины.

Это же правильно: меня собираются подвезти? Либо так, либо силы на скандал я всё же найду.

Марк опережает меня на долю секунды, тянется вперёд, чтобы открыть дверь, и наши руки едва не соприкасаются. В последний момент я одёргиваю свою, и тут же понимаю, насколько невежливо это выглядит.

— Спасибо.

Улыбкой я пытаюсь сгладить неловкость. Получается не очень, но попытка засчитывается. Марк кивает, открывает дверь и терпеливо ждёт, пока я соскользну на обтянутое кожей сидение.

Пока я здороваюсь с водителем, Марк обходит машину и садится рядом.

— Едем, — командует он, и автомобиль плавно трогается с места.

Я откидываюсь на сидение и с удовольствием вытягиваю перед собой ноги. Меня больше не заботит, как я выгляжу в глазах этого мужчины, и всё же от того, чтобы сбросить туфли, благоразумно воздерживаюсь. От колготок я избавилась давно, за педикюр спокойна, но всё же такое разоблачение считаю излишне интимным для подобного поверхностного знакомства.

— Лейк-Сити, Сто тридцать восьмая улица, правильно?

Ясно, что Марк уже сообщил водителю адрес и уточняет его специально для меня исключительно из той же вежливости.

— Да.

— Номер дома?

— Пятьдесят восемь. После виадука сверните на Сто сорок пятую.

Я повышаю голос специально для водителя, хотя зуб даю — маршрут уже давно забит у него в навигаторе.

— Хорошо, мэм.

Парень за рулём не намного меня старше, подобное обращение в его исполнении слегка коробит, и я сажусь ровнее. «Мэм» не растекается по сидению, пусть её ступни хоть сто раз жарят на адовой сковородке.

На центральной магистрали скорость увеличивается. Дорога свободна, автомобиль движется плавно, и меня начинает клонить в сон.

Спать в компании Марка Броуди я точно не собираюсь, поэтому в попытке прогнать сонливость несколько раз часто моргаю. Как следствие — длинный зевок, который не удаётся подавить. Я отворачиваюсь и закрываю рот ладошкой. И всё равно зевнуть тихо не получается.

— Прошу прощения.

— Неужели в «Смарт Акке» так мало платят, что сотрудники вынуждены подрабатывать по ночам?

Марк даже не пытается добавить в голос иронию, но, поворачиваясь к нему, я всё равно не могу сдержать усмешки.

— Не думала, что со стороны это выглядит именно так.

— Вы отпрашиваетесь с важного совещания, ссылаетесь на плохое самочувствие, а последние два часа бегаете по залу, как я заметил, ни на секунду не присев.

— Мда… как-то не вяжется.

— Не вяжется. — Марк качает головой и внимательно меня рассматривает. — Вообще никак не вяжется.

Его лицо в полумраке тёмного салона выглядит хищным. Мне становится не по себе от пристального взгляда тёмных глаз. Вспоминаю равнодушие, которым он обернулся после подобного сканирования моей внешности на приёме у Шона и Фло, и мысленно тороплю Марка дать мне ту же характеристику. С этим я хоть могу справиться.

Какое-то время мы молча изучаем друг друга, и постепенно усталость физическая дополняется моральной. Мне становится плевать на подбор правильных слов. Я устала бояться сказать что-то не то. Показаться кем-то не тем. Отреагировать как-то не так.

Марк прерывает мои раздумья самым неожиданным образом.

— Вы не похожи на сестру.

Пусть в душе я готова к чему-то подобному, но всё равно с ответом нахожусь не сразу.

— У нас разные отцы.

Марк выглядит удовлетворённым, но взгляд от меня всё равно не отводит.

Я перехожу в наступление.

— А вы… — откашливаюсь, чтобы голос звучал звонче. — Вы хорошо знали Николь?

— Достаточно, чтобы это утверждать, — слова произносятся так, что я моментально ему верю. — Ваша сестра никогда о вас не рассказывала.

— Неудивительно. Мы не были близки. Николь на восемь лет меня старше. Я не представляла для неё интереса.

— А она для вас? — спрашивает Марк, и я, возможно, впервые в жизни об этом задумываюсь.

Я никогда не завидовала старшей сестре. Наоборот, на каком-то этапе делала всё возможное, чтобы никому и в голову не пришло нас сравнивать. В хорошем ли смысле или в плохом, но изначально для всех я шла вторым номером — начиная от матери и заканчивая учителями в школе. Возможно, только Сеймур был исключением. А теперь и Лекс.

И всё же мы были сёстрами. Родными людьми. Именно ко мне в один из сложных периодов своей жизни Николь обратилась за помощью. Что стало для меня полной неожиданностью. Отказать я не смогла. Не посмела. Всё же мы были сёстрами.

К сожалению — или к счастью — Николь вскоре снова об этом забыла.

— Как и для всего мира, для меня она была девушкой с обложки — и только. Не ассоциировалась Никки Би с той девочкой, что разогревал для меня в микроволновке шоколадное молоко, когда я болела ангиной.

— А где в этот момент были ваши родители?

— В разных местах.

Краткость моего ответа не подразумевала дальнейших объяснений, и я искренне надеялась, что Марк им удовлетворится.

Не тут-то было.

— Всё же странно, что Николь никогда о вас не рассказывала.

Потому что мою сестру в жизни интересовал только один человек — она сама.

Интересно посмотреть на лицо Марка, когда я это озвучу.

Обсуждать с посторонним человеком семейные дела я не собираюсь, поэтому разворачиваюсь к нему всем корпусом, чтобы окончательно всё прояснить.

— Послушайте, мистер Броуди…

— Марк.

— Окей, Марк. Вы же понимаете, что сегодняшний мой уход с совещания вовсе не связан с самочувствием. То есть, он, по сути, именно с ним и связан, но не так, как вы думаете.

— Вам неловко находиться в моём обществе?

— Совершенно верно.

— Простите, но я ничего подобного не испытываю.

— Везунчик.

Марк ухмыляется, откидывает голову назад и тихо смеётся. Смех у него приятный. Мягкий и уютный. И совершенно ему не подходит. Приземляет, что ли. Как супергероя в очереди в «Старбаксе».

— Рано сомневался, — говорит он. — Кое-что общее у вас всё же есть.

Теперь интересно становится мне.

— И что же это?

— Хорошо подвешенный язык.

— Правда? Удивительно.

— Почему?

— Потому что обычно для подобного остроумия мне необходима доза алкоголя. Или привычная компания.

— Общение со мной открывает для вас новые горизонты.

— Нет. Это всё от усталости.

— Возвращаясь к усталости. Вы всё же объясните мне, почему работали в том баре?

Это что, забота в голосе? Искренний интерес? Или уши настолько забиты фоновым гулом, что мне слышится то, чего быть не должно в принципе. Как ультразвук для летучих мышей.

— Форс-мажор у друзей. Ничего более.

— Вы настолько хороший друг?

— Об этом надо спрашивать не меня.

— А как ваш сын реагирует на подобные поздние приходы?

— Отрицательно. У вас всё?

Я начинаю злиться, а это очень плохой признак. Гадостей в запале я не наговорю, но долго ещё буду себя накручивать, перебирая в голове подходящие ответы.

Конечно, раз Марк Броуди знает мой адрес, то знает и о Лексе. В его свидетельстве о рождении в графе «мать» стоит моё имя. А вот рядом с именем отца прочерк. Марк это тоже прекрасно знает. И знает, почему.

— Вы не очень-то любезны, мисс Бейтс.

— А вы нуждаетесь в моей любезности?

— Не настолько, чтобы переживать об её отсутствии. И всё же я хотел бы извиниться за то, как вёл себя с вами перед вашими коллегами. А главное — перед нашими общими друзьями.

— У нас с вами нет общих друзей, мистер Броуди. Встреча в прошлую пятницу — чистая случайность.

— Как и в субботу, и сегодня, — подхватывает Марк.

Я нервно сжимаю челюсть.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вообще-то, я жду, что вы мне что-то скажете.

— И что бы это могло быть?

— Ну, я не знаю, — он садится вполоборота, закидывает ногу на ногу и делает неопределённый взмах рукой. — Что вы нуждаетесь в помощи. В какой-либо протекции. В совете. В деньгах, наконец.

У меня холодеет в груди от очень нехорошего предчувствия. И всё же я нахожу в себе силы задать следующий вопрос.

— А почему, собственно, я должна просить об этом вас?

— Почему бы и нет? Дорожка-то проторена.

— Что?

— Два миллиона, Эмма, — произносит Марк. — Неужели они так быстро закончились? Вы же бухгалтер. И, судя по отзывам коллег, довольно талантливый. Получается, ваших талантов не хватило на то, чтобы правильно распорядиться этими деньгами?

— Распорядиться этими деньгами? — я эхом повторяю последние услышанные слова, будто, произнесённые вслух, они станут для меня более понятны.

— Это большие деньги для вашей семьи. С их помощью вы могли бы сделать хорошие вложения. Дом, машина, своё дело. Пусть даже тот паб, в котором последние два часа крутили задницей перед полусотней хорошо подвыпивших мужчин.

Челюсть в буквальном смысле падает на пол. Вот реально, рот просто взял и сам открылся. Говорят, в старости это происходит непроизвольно: мышцы шеи ослабевают, нижняя часть лица, мягкие ткани — провисают…

До старости мне ещё далеко, но я с трудом подавляю желание помочь себе рукой.

— Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне?

Мужчина в противоположном углу сидения пожимает плечами.

— Должен же я как-то вывести вас на разговор, раз сами вы всё никак с мыслями не соберётесь. Хотя работа проделана большая. Я никак не ожидал увидеть кого-либо из вашей семейки в доме Райта. Как вы узнали, что я буду там?

Голова начинает кружиться, как после пятого виража на русских горках. Ты уже схватил адреналина, и каждый последующий вираж просто очередная встряска — никакого удовольствия. Я таращусь на Марка Броуди в попытке собраться с мыслями, но они расползаются в голове подобно муравьям из-под поднятого в саду камня. Мало что из сказанного я поняла, кроме того, что, похоже, меня обвиняют в преследовании и в транжирстве денег покойной сестры. За последнее обидно вдвойне.

Не два миллиона, а восемь. Именно столько заработала Николь за свою карьеру. Сестра жила на широкую ногу, много тратила на себя и на развлечения, будто чувствовала, что ей отмерено мало времени. Недвижимости в собственности у неё не было, как и шикарных машин в гараже, потому что гаража не было тоже. Восемь миллионов на счетах в двух банках — вот и всё её наследство. Гигантская сумма для Сеймура и меня, но мы не взяли из неё ни цента. Единственный человек, который может ими распоряжаться, ещё не достиг совершеннолетия.

Ничего из этого я Марку не рассказываю. Возможно, он не гордится тем поступком, что совершил пять лет назад, и в попытке меня уязвить ищет себе оправдание. Что ж, я точно ему не судья, но не вовремя проснувшуюся совесть лучше как можно скорее снова усыпить.

— Лекс здоров. У него много друзей. Учится хорошо, особенно любит математику. Читать не любит, как и все дети. Страницы в соцсетях я пока заводить не разрешаю, но могу добавить вас в друзья в своём Фейсбуке. Там я иногда выкладываю его фотографии и небольшие видео. Вы увидите, что он ни в чём таком не нуждается.

— Ни в чём таком? — Марк в точности зеркалит мои недавние эмоции, повторяя последнюю фразу.

— Ни в чём таком, что я не могу ему дать.

Я жду, что Марк что-нибудь мне ответит, но он молчит. Выглядит при этом весьма обескураженным, и постепенно опустившее меня чувство тревоги снова начинает нарастать. Возможно, я была недостаточно убедительна.

— Деньги, о которых вы говорили, лежат в банке. Лекс получит их по достижению совершеннолетия, как единственный наследник Николь. Могу дать вам названия банков, чтобы вы проверили эту информацию.

Марк хмурится, несколько раз моргает, затем отворачивается к окну и некоторое время смотрит на дорогу. Я тоже смотрю в окно и замечаю, что мы в нескольких кварталах от дома.

Какой немыслимо длинный день! И до его окончания ещё далеко. А всего через несколько часов мне вставать, забирать у Полин Лекса, кормить его завтраком, везти в школу, потом ехать на работу…

— Чёрт! Моя машина!

В сердцах я закрываю лицо руками. Совсем забыла, что я теперь «безлошадная». С заездом в школу такси мне влетит в копеечку. Но это не страшно. Страшно, что мой сон сократится ещё на полчаса.

Лучше совсем не ложиться.

— Что с вашей машиной?

Я вздрагиваю, потому что за ворохом мыслей совершенно забываю о сидящем рядом мужчине.

— Утром заглохла на перекрёстке. Похоже, сцепление. Давно барахлило, видно, пришёл его час. Чёрт, ну совсем вылетело из головы.

Я снова ругаюсь и качаю головой. Что день — эта неделя обещает быть долгой!

Марк, слава богу, больше не пытается со мной заговаривать.

В абсолютной тишине мы подъезжаем к моему дому. Водитель паркует автомобиль, и я тяну на себя ручку двери.

— Спасибо, что подвезли, мистер Броуди. Спокойной ночи.

Не дождавшись ответа, я хватаю сумку и выхожу из машины. Двадцать шагов по дорожке к крыльцу для меня словно путь на Голгофу. Ноги горят огнём, и я борюсь с желанием скинуть туфли и пройти этот путь пешком. Даже возможный насморк меня не пугает так, как вероятность того, что за мной наблюдают.

За спиной захлопывается дверь, и я словно налетаю на стену.

Тааак, ну, что ещё?

Не дожидаясь, пока меня окликнут, я поворачиваюсь к направляющемуся ко мне мужчине.

— Простите, но для кофе сейчас не подходящее время.

Марк останавливается в шаге от меня и буквально впивается глазами в моё лицо.

— Лекс — ваш сын?

— Да.

— Зачем вы рассказывали мне о нём?

Этот пытливый взгляд хуже всякого полиграфа. От одной мысли о лжи меня начинает колотить дрожь. Или это от того, что на улице холодно, а я с голыми ногами?

— Подумала, что вам это будет интересно. Простите, если ошиблась.

Склонив голову на бок, Марк слегка отстраняется, но всё ещё не выпускает мой взгляд.

— А какое отношение ваш сын имеет ко мне?

У женщин нет кадыка. Это вторичный половой признак мужчины. Но тогда что это за комок, что внезапно образовался у меня в горле? Я делаю короткие вдохи через нос, боясь свалиться от стремительно развивающейся гипоксии.

— Отвечайте!

Черты лица стоящего передо мной мужчины стремительно твердеют. Волнение пересиливает страх, я делаю шаг назад. В то же время Марк подаётся вперёд и хватает меня за предплечья. Держит крепко, но не сдавливает. Тёмные глаза мечутся по моему лицу.

— Отвечайте, Эмма!

И я начинаю говорить.