Семь престолов

ГЛАВА 43 ПАОЛО ДИ ДОНО

Флорентийская республика, палаццо Медичи

— Что за чудо вы создали, маэстро! — провозгласил папа римский, глядя на огромную фреску, украшающую левый неф Флорентийского собора.

Паоло ди Доно, известный всем под именем Паоло Уччелло, лишь пожал плечами. Гениальный художник был скромен и застенчив; будь его воля, он с удовольствием уклонился бы от встречи с понтификом. Совсем иначе вел себя Козимо де Медичи.

— Ваше святейшество, — сказал он, обращаясь к Евгению IV, — Паоло — один из самых талантливых сынов Флоренции, уникальный знаток секретов живописи.

— Воистину так, — с чувством подтвердил папа.

Вот уже несколько лет понтифик поддерживал прочную дружбу с синьором Флоренции. Евгений IV полюбил этот город, принявший его, а недавно ему довелось освятить собор Санта-Мария-дель-Фьоре, после того как Филиппо Брунеллески закончил работу над его великолепным куполом. Кроме того, именно во Флоренции папа смог сделать многое для Римской католической церкви: во время недавнего собора именно он подписал буллу Laetentur coeli, провозгласившую объединение латинской и греческой конфессий.

Прошло уже семь лет с того дня, когда Евгений IV, словно преступник, бежал из Рима под защитой людей Франческо Сфорцы. Как давно это было!

Глядя на рыцаря, изображенного на фреске, понтифик вспомнил о солдатах, которые в свое время спасли его: Браччо Спеццато и Сканнабуэ.

— Если позволите, маэстро, — обратился папа к Паоло Уччелло, — по-моему, ваша великолепная работа прекрасно отражает дух современности.

— Согласен, ваше святейшество, — подтвердил Козимо.

— Да, — отозвался Паоло совсем тихо, будто издалека. — Я пытался изобразить кондотьера Джона Хоквуда, но он воплощает в себе собирательный образ всех воинов наших дней.

— Пытались? Маэстро, вы слишком скромны, — возразил Козимо. — Фреска бесподобна. Кроме того, мы и так хорошо знаем, что каждый полководец-политик в ваших работах — символ воинской доблести.

— Вы и правда слишком скромны, — заявил понтифик, не в силах сдержать восхищение. — И как чудесно вы используете зеленую краску: фигура напоминает изваяние из бронзы!

— Я взял за основу конные скульптуры древних мастеров. Кроме того, — заметил Паоло, и в глазах у него неожиданно мелькнула лукавая искра, — расположив работу таким образом, чтобы использовать естественный свет от витражей собора, мне удалось создать интересный контраст теней на лице кондотьера и на теле лошади: как вы справедливо заметили, кажется, будто видишь перед собой объемный памятник, хотя на самом деле это роспись.

— Именно так! — воскликнул Козимо. — Не говоря уже о вашем мастерстве в использовании перспективы: получается, что постамент статуи мы видим как будто снизу, а всадника и его лошадь — в прямом ракурсе.

— И это дает возможность воспринимать работу совершенно по-особенному, отстраненно, — добавил Евгений IV. — Честное слово, я восхищен.

Паоло слегка поклонился.

— Благодарю, ваше святейшество, — скромно откликнулся он.

— До меня дошли слухи, что вы работаете над каким-то невероятным триптихом по заказу Леонардо Бартолини Салим-бени. — Козимо де Медичи не сдержал вздоха разочарования, будто сожалея, что упустил настоящий шедевр.

— Вот как? — удивился Паоло. — Вы хорошо осведомлениы.

— Издержки профессии, друг мой, — ответил Козимо, посмеиваясь. — Что же, буду с нетерпением ждать возможности увидеть это чудо, а пока… — Правитель Флоренции не успел закончить фразу, так как увидел кардинала из окружения понтифика, который шел к ним, держа что-то в руке.

— Прошу прощения, ваше святейшество, — сказал кардинал, — вам доставили это письмо. На нем печать Арагона.

— Благодарю, — кивнул понтифик, открывая запечатанный конверт из тончайшей бумаги.

В полной тишине Габриэле Кондульмер быстро пробежался глазами по убористым строчкам, занявшим две страницы.

— Плохие новости? — спросил Козимо.

— Ужасные, — ответил папа. — Где мы можем поговорить?

— У меня, хоть прямо сейчас!

— Да, пойдемте скорее, нельзя терять ни минуты, — согласился Евгений IV.

ГЛАВА 44 КАМПОВЕККЬО

Неаполитанское королевство, Камповеккьо, вблизи Ноланских ворот

Альфонсо Арагонский отдыхал в своей палатке, держа в руке кубок с вином.

Он размышлял о событиях последних лет. Нечасто ему, человеку действия, доводилось погружаться в раздумья, но вино и накопившаяся усталость невольно вызывали в памяти картины прошлого.

Альфонсо вспомнил, как отправил своих людей в Торре-дель-Греко и Поццуоли, где те одерживали одну победу за другой. То же самое произошло в Вико и в Сорренто, и таким образом ему удалось отрезать неприятеля от поставок продовольствия. Верные Коссины, известные под прозвищем Безжалостные, следовавшие за ним из самой Медины-дель-Кампо, сражались как львы, однако под стенами Неаполя им пришлось остановиться. Крепость Маскио Анджоино, которую они потеряли двумя годами ранее под огнем генуэзских бомбард, никак не хотела сдаваться, и этот неприступный оплот грозил лишить арагонских солдат последних сил.

Вот уже десять лет Альфонсо воевал в надежде сломить упрямый город, но герцог Рене Анжуйский показал себя достойным противником: доблестью и отвагой он возместил скромность ресурсов, имеющихся в его распоряжении. Затянувшаяся война, в числе прочего, научила Альфонсо не доверять итальянским кондотьерам. Насколько он понял, обращаться с ними следовало в соответствии с их истинной натурой, то есть заранее иметь в виду, что все они по природе своей изменники.

Последним наглядным примером двуличия наемников стал Антонио Калдора: он служил герцогу Анжуйскому и вдруг ни с того ни с сего отказался повиноваться, когда тот приказал ему атаковать людей Альфонсо на пути к Аполлозе. Французы упустили практически гарантированную победу.

Альфонсо не понимал, почему Калдора поступил столь бесчестно. Вроде как кондотьер заявил, что узнал про некую ловушку, но оправдание звучало слишком жалко, и герцог Анжуйский, естественно, тоже ему не поверил. Отношения между кондотьером и его нанимателем становились все напряженнее; Рене не переставал упрекать своего капитана за упущенную возможность и однажды разразился бранью в его адрес прямо во время ужина, на котором присутствовал и дядя Калдоры. За этим последовал окончательный разрыв, и кондотьер недолго думая сменил сторону, предложив свои услуги неприятелю, то есть Альфонсо.

Король Арагона согласился, но лишь для виду. Он прекрасно знал, что не сможет положиться на этого труса и лентяя, и не мыслил его своим союзником. Однако публично Альфонсо объявил, что принимает предложение Калдоры.

Впрочем, лицемерием здесь отличались не только кондотьеры. Герцог Миланский тоже со временем проявил себя двуличным и бессовестным. Поначалу он встал на сторону Альфонсо, предложил ему свою поддержку и предоставил в его распоряжение отряд под командованием Никколо Пиччини-но. Герцог также начал заговаривать о том, чтобы отдать свою единственную дочь Бьянку Марию в жены Ферранте, наследнику Альфонсо. Но затем Филиппо Мария внезапно передумал. Пытаясь проявить снисхождение к его капризам, Альфонсо предложил в качестве мужа своего недавно овдовевшего брата Энрико, великого магистра ордена Сантьяго, но и это предложение не устроило Висконти.

В конце концов отношения у них совсем разладились, и уж точно не по вине Альфонсо. Теперь герцог Миланский не только благословил брак Бьянки Марии с ненавистным Франческо Сфорцей, но и собирался заключить мир с папой Евгением IV, Венецией и Флоренцией, призывая к тому же Альфонсо. Это предложение особенно возмутило короля Арагона, ведь вплоть до самого недавнего времени они с Филиппо Марией всеми способами пытались противостоять папе: и речами своих представителей на Базельском соборе, и поддержкой антипапы Феликса V, назначенного этим церковным собранием. Альфонсо оказался в особенно сложном положении, поскольку теперь все считали его одного виновным в повторении позорной ситуации с двумя церковными главами. Такое положение вещей процветало во время Великого раскола, но должно было уйти в прошлое после выборов Евгения IV.

Словом, за прошедшие десять лет Альфонсо сделал два четких вывода. Во-первых, что никому на этом проклятом полуострове нельзя доверять, поскольку все завидуют друг другу, обманывают и предают. А во-вторых, он решил научиться действовать в том же духе.

Несмотря на сложности, с которыми Альфонсо столкнулся в своем походе, одно ему приходилось признать: Рене Анжуйский проявил настоящий героизм, защищая Неаполь.

Восемьсот генуэзских арбалетчиков, прибывших на помощь анжуйцам, вывели из строя немало арагонских солдат, а мортиры, заряженные свинцовыми шариками и камнями, довершили дело. Каждое сражение наносило армии Альфонсо сильный урон, а потому он постепенно смирился с мыслью, что взять Неаполь удастся лишь чудом, если заморить жителей голодом или же воспользоваться чьей-нибудь изменой.

Конечно, нельзя сказать, что силы короля Арагона были на исходе: он по-прежнему держал город в осаде, практически отрезав пути к возможному бегству. Однако Альфонсо решил выждать, подозревая, что Рене Анжуйский пребывает в гораздо более плачевном положении.

Вот почему сейчас Альфонсо сидел без дела в своей палатке в Камповеккьо, печальный и озабоченный, а легкий осенний ветерок доносил до него соленый аромат моря.

Король Арагона глубоко вздохнул, размышляя о том, как поступить дальше. Дон Рафаэль Коссин Рубио, идальго из Медины-дель-Кампо, сидел напротив, потягивая крепленую мальвазию. Он нарезал ломтиками пару апельсинов, и их насыщенный сладкий аромат составлял полную противоположность запаху кислых лимонов, которые любил сам Альфонсо и которые специально для него возили из Сорренто.

Он никогда не разлучался со своим верным помощником, и дон Рафаэль пользовался свободой, которую иные сочли бы чрезмерной, но для короля Арагона этот человек стоил всего золота мира, а потому он обращался с ним как с равным. Сейчас король как никогда нуждался в друге, на которого можно положиться. Именно таким был дон Рафаэль: соратник, надежный товарищ, которому не страшно доверить и собственную жизнь.

Хотя в данную минуту вид идальго, с аппетитом уплетающего апельсины, изрядно раздражал короля.

— Дон Рафаэль, Неаполь не хочет сдаваться. Дни идут, а я не знаю, что делать. Война слишком затянулась; боюсь, я недооценил проклятого болвана Рене Анжуйского, — горько заметил Альфонсо.

— Терпение, ваше величество, тут нужно семь раз отмерить, прежде чем резать.

— Терпение, говорите вы… И, возможно, вы правы. Порой я спрашиваю себя, почему продолжаю упорствовать в желании захватить этот неприступный город, и ответ, который приходит мне на ум, всегда один и тот же: из-за его несравненной красоты. Скалистые утесы, лазурное море, аромат цветущих олеандров — кажется, будто Господь коснулся Неаполитанского залива, подарив ему непередаваемое очарование. Вот почему я просто не представляю иной столицы для моего королевства. Знаю, это похоже на каприз…

— Однако это каприз короля, ваше величество, — отозвался дон Рафаэль.

— Именно, мой дорогой друг. А раз я король, то считаю, что надо показать анжуйцам пример настоящего воинского искусства и с позором прогнать их отсюда.

— Тут легче сказать, чем сделать, ваше величество, — заметил дон Рафаэль, засовывая в рот очередную дольку апельсина.

— Нам бы немного удачи!

— Это точно! Однако… Возможно, мы узнали кое-что полезное.

Альфонсо Арагонский удивленно посмотрел на помощника:

— В самом деле? О чем вы? Когда вы собирались мне об этом рассказать?

— Сейчас и расскажу. Я сам только узнал, ваше величество. Да и не уверен, что это и впрямь стоящие сведения. Но ладно, начну по порядку: на днях к нам в лагерь пришла девушка попросить хлеба. Не стану утомлять вас подробностями того, как я исполнил ее желание и что попросил взамен, но суть вот в чем: пока я получал обещанное вознаграждение, девица рассказала мне одну любопытную историю.

— Серьезно? — удивился король. — Вы хотите сказать, что какая-то шлюха нашептала вам на ушко, как решить задачу, над которой мы бьемся столько лет?

— Я не стал бы называть ее шлюхой, ваше величество. Должен сказать, я понял одну вещь: неаполитанки весьма непросты. В их глазах кроются непостижимые тайны, но то, что сообщают их уста, еще более загадочно. Однако я вроде бы понял, зачем эта волчица решила разжечь во мне любопытство: благодаря своей хитрости она может в любой момент вернуться ко мне с новыми просьбами. Так или иначе, вот что я узнал: один ее знакомый, колодезник, в последний год подвизался на городском акведуке, чтобы раздобыть хоть немного денег. И там он якобы обнаружил тайный ход, по которому можно проникнуть внутрь крепостных стен Неаполя.

Альфонсо Арагонский не верил своим ушам. Неужели есть скрытый путь? Конечно, женщина могла солгать или пересказать досужую байку, лишь бы расположить к себе дона Рафаэля, но в нынешнем положении нельзя было пренебрегать подобной информацией.

— Очень интересно, друг мой. Скажите, есть надежда, что девица вернется?

Дон Рафаэль задумался.

— Честно говоря, я не особенно ей поверил, но она уверяла, что придет ко мне через месяц.

— Вы знаете ее имя?

— Да я не Спросил, а она не сказала…

— Madre de Dios![16] Ждать целый месяц! И вы не знаете, как ее найти?

— Даже не представляю.

— Это точно не одна из шлюх, что увязались за войском?

— Как я уже сказал, увы, нет, ваше величество. Она совершенно безумна, если понимаете, о чем я говорю. Ни дать ни взять дикий зверь: волосы черные, растрепанные; карие глаза пылают, как угли; губы кроваво-красные, а бедра пышные и такие сильные, каких я, пожалуй, никогда не видывал. Она бродила в одиночестве, словно вообще никого не боялась, а когда подошла ко мне просить еды, держалась высокомерно, будто королева. Я сразу понял, что приручить такую бунтарку просто невозможно. Было в ней что-то…

— Ну же, дон Рафаэль, вы преувеличиваете! В конце концов, это просто отчаявшееся создание.

— Конечно, ваше величество, можно и так сказать. Но если честно, чем больше я о ней думаю, тем яснее понимаю, что она вовсе не была в отчаянии. Скорее я бы назвал ее настоящей волчицей. Пожалуй, таких я еще не встречал. Скажу больше: меня не оставляет ощущение, что это не я воспользовался ею, а она мной.

— Да уж, похоже на то, если судить по вашему рассказу, — вздохнул Альфонсо Арагонский. — Хорошо, — сказал он после некоторых раздумий. — Мы продолжим осаду этого окаянного города, а если не преуспеем, подождем возвращения вашей отважной волчицы.

Дон Рафаэль кивнул.

— Когда встретитесь с ней, — добавил король, — велите ей вместе с колодезником прийти ко мне. Обещаю ей награду.

— Конечно, ваше величество.

Закончив разговор, Альфонсо вышел из палатки.

Наступил вечер, потемневшее небо расцветила красная полоса заката. В лагере зажгли огни. Факелы и костры пылали, окрашивая окрестности оранжевым светом. Вдалеке, в сумерках, еле различимо виднелась громада замка Кастель-дель-Ово, возвышавшаяся над морем. Эту мощную крепость Альфонсо захватил уже давно, но все равно не мог попасть в город. И сейчас король Арагона поклялся самому себе, что в скором времени обязательно покорит Неаполь.

ГЛАВА 45 СОЮЗНИКИ И СТРАТЕГИИ

Флорентийская республика, палаццо Медичи

Козимо де Медичи обеспокоенно посмотрел на понтифика:

— Ваше святейшество, прошу, расскажите мне, что случилось.

— Разумеется, мой друг. Письмо, которое я получил, пришло от Альфонсо Пятого Арагонского, он сейчас держит в осаде Неаполь.

— Причем уже довольно давно.

— Именно. Как вы знаете, он считает себя законным наследником престола, так как его назначила своим преемником королева Джованна Вторая, обратившаяся к нему за помощью во время войны с Людовиком Третьим Анжуйским.

— Да, но я также припоминаю, что Альфонсо был слишком нахален и алчен, так что королева впоследствии лишила его трона, выбрав наследником Рене Анжуйского.

Габриэле Кондульмер покачал головой:

— Ах, женщины, друг мой! Знали бы вы, сколько бед они мне принесли, — даже те, что вроде бы действуют из самых благородных побуждений. Вы хорошо уловили суть вопроса. Впрочем, дело, конечно, не в этом. Безусловно, вы также помните, что Альфонсо Арагонский вел двойную игру в отношении моего предшественника, папы Мартина Пятого, и даже поддержал антипапу Бенедикта Тринадцатого, предоставив ему убежище в замке Пеньисколы, в Арагоне.

— Содействуя разладу, который существует и по сей день.

— Более того, — продолжил понтифик, — он заключил союз с герцогом Миланским, и оба они изо всех сил пытались навредить мне, продвигая через своих представителей в Баэеле идею превосходства власти Вселенских соборов над папской.

Козимо де Медичи кивнул. Он был прекрасно осведомлен об этих событиях и даже пытался противостоять им. Именно поэтому, после того как собор переместился в Феррару, Козимо, благодаря Никколо III д’Эсте (помогла и чума, разразившаяся в Эмилии), сумел перевести синод во Флоренцию. Таким образом удалось лишить законности и власти Ассамблею епископов в Базеле. Однако движение концилиаристов все еще было сильным, и хотя оно потеряло часть сторонников, оставшиеся смогли избрать антипапу: им стал Амадей VIII Савойский.

— В своем письме Альфонсо выражается прямо, не прибегая к намекам: он просит меня признать законность его притязаний на трон Неаполя, как только он возьмет город, — сообщил папа, не в силах сдержать вздох разочарования. — Хотя сам король и не подумал исполнить мои просьбы о заключении мира с Папской областью, Флоренцией и Венецией. Даже Филиппо Мария Висконти на это согласился!

— А от вас Альфонсо хочет официального признания его прав на престол!

— Сколько же в нем наглости, если он решился отправить мне подобное письмо! После того как помог этому глупцу Амадею Восьмому объявить себя папой, а меня, законного понтифика, — самозванцем!

Козимо де Медичи нерешительно взглянул на Евгения IV. Тот был совершенно прав, однако… Правителю Флоренции пришло в голову решение.

— Возможно, ваше святейшество могли бы признать законность власти Альфонсо, повернув таким образом вопрос наоборот. Поясню: сейчас король Арагонский еще не решил, на чьей он стороне, а значит, мы могли бы сделать из него своего союзника, дав ему желаемое. Раз у нас есть шанс использовать Альфонсо, почему бы нам не признать его права и не заручиться его поддержкой, вместо того чтобы сражаться? Я не прошу решать прямо сейчас, — уточнил Козимо, — но обдумайте этот вариант, пока Альфонсо пытается завоевать Неаполь.

— Вам не кажется, что подобное поведение будет слишком великодушным после всего, что он сделал?

— Ваше святейшество, я понимаю ваши сомнения, но призываю не к великодушию, а к гибкости! Позвольте королю Арагона занять неаполитанский трон — при условии, конечно, что он действительно сможет отвоевать его. Если вы протянете ему руку, скорее всего, он решит ее пожать. Таким образом вы сможете наконец-то вернуться в Рим при поддержке всех правителей, которые имеют вес в этой партии. Герцог Миланский попросил о перемирии, Венеция и Флоренция на вашей стороне. Если и Неаполь решит поддержать вас, то останутся только Амадей Восьмой Савойский и епископы, упорствующие в своих концилиаристских убеждениях, но они уже потеряли почти всю свою власть. Я прошу вас не забывать о предыдущих событиях, а использовать ситуацию в своих интересах.

Евгений IV был вынужден признать, что в словах Козимо де Медичи, безусловно, есть резон. А еще он понял, что ему невероятно повезло иметь такого союзника и друга.

ГЛАВА 46 СВАДЬБА

Миланское герцогство, аббатство Святого Сигизмунда в Кремоне

Наконец-то этот день настал.

Франческо Сфорца ехал верхом к аббатству Святого Сигизмунда. Сегодня он женится на Бьянке Марии Висконти.

На улицах Кремоны царил настоящий праздник. Триумфальные арки и процессии, карнавальные шествия, цветочные гирлянды и ленты мелькали перед глазами капитана. Сидя на великолепном черном жеребце, он продвигался неторопливо и торжественно. Наряд Франческо состоял из алого бархатного колета с гербом в форме льва и короткой накидки из зеленой парчи, отороченной мехом. Изысканные двухцветные штаны-чулки были заправлены в кожаные сапоги, доходившие до колена. На поясе висели меч и кинжал. Даже этим торжественным утром капитан решил взять с собой оружие. По правде говоря, он слегка опасался, что герцог Милана заплатит каким-нибудь продажным головорезам, чтобы те напали на него. За последние годы непростой характер Филиппо Марии Висконти вконец испортился, превратив герцога в самого безумного и опасного человека, какого Сфорце толью) доводилось встречать. Висконти не стал противиться браку, уже заключенному по доверенности семь лет назад, но было очевидно, что он больше не питает к военачальнику теплых чувств. В душе герцога день ото дня росла зависть по отношению к Сфорце — видимо, из-за славы великого кондотьера. Франческо хорошо знал, что Филиппо Мария склонен к навязчивым идеям, а ухудшение здоровья — герцог ужасно растолстел и с возрастом почти утратил способность передвигаться — вызывало в нем безудержную ярость и злобу, и эти чувства сжигали его изнутри, как огонь плавит воск свечи.

Назначив Сфорцу преемником и пообещав ему руку любимой дочери, герцог, однако, изо всех сил пытался избавиться от будущего зятя. Сначала он почти заморил голодом солдат Франческо, отказываясь им платить. Потом на протяжении многих лет строил против него всевозможные козни и интриги. И сейчас, опасаясь за свою жизнь, Сфорца выбрал для венчания аббатство в сельской местности, а не собор в центре Кремоны: на узких городских улицах убийцам легко скрыться, но на открытом пространстве они не останутся незамеченными.

Ужасно было портить подобными размышлениями день свадьбы с Бьянкой, но после того, как Франческо принял участие в спасении Евгения IV из рук обозленных братьев Колонна, герцог назвал его изменником и отправил солдат Пиччинино атаковать владения Сфорцы в Анконской марке. Тогда Франческо скрылся за стенами крепости Джирифалько в Фер-мо и дал отчаянный бой. После двух лет ожесточенных сражений стороны заключили перемирие, и герцог подтвердил свое намерение выдать Бьянку за Франческо, но вскоре все снова переменилось. Филиппо Мария передумал, и Сфорца остался в лагере противника, под защитой своего хорошего друга Козимо де Медичи, сражаясь под знаменами венецианского льва, союзника Флоренции и папы. Затем Альфонсо Арагонский вторгся в Неаполитанское королевство, разом лишив Сфорцу всех его владений. Франческо оказался в крайне сложном положении, потеряв такие богатые и прекрасные земли, как Беневенто, Бари, Трани, Барлетта, Троя и, наконец, его любимый утес Трикарико. У него остались лишь Анконская марка с Кремоной, но и у герцога Миланского дела шли не лучше, а Никколо Пиччинино становился все более алчным и требовательным. Вот почему в конце концов Висконти и Сфорца решили вновь заключить союз и объединить свои силы, ведь после всех этих долгих интриг оба оказались беднее, чем были.

Впрочем, несмотря на бедственное положение герцога, Франческо не доверял ему, да и Бьянка, со своей стороны, горячо осуждала отца за его капризы, подозрительность и жестокость, а также за многочисленных шпионов и астрологов, которыми он себя окружил. Иногда она просто не понимала, как мать полюбила такого человека. Хотя Бьянка и сама когда-то восхищалась отцом, теперь ее чувства были крайне противоречивы.

Словом, Франческо не мог позволить себе ослабить бдительность даже в день свадьбы. Никто особенно не удивился бы, если бы Филиппо Мария, только что благословивший брак дочери, тут же попытался бы перерезать будущему зятю горло. Очередным подтверждением двойной игры герцога послужило его отсутствие на свадьбе дочери: Висконти остался в своей крепости Порта-Джовиа плести новые интриги.

Погруженный в мрачные мысли, Франческо Сфорца не мог в полной мере насладиться торжеством. Но показать свою власть и богатство было необходимо, вот почему он отправил вперед себя верного помощника Пьера Бруноро с парой сотен рыцарей в элегантных серебряных и золотых одеждах, в сопровождении флагоносцев, трубачей и барабанщиков. Над головами процессии развевались знамена герцога Миланского: Франческо добился права носить их с того дня, когда было принято решение о браке, так что теперь в прохладном октябрьском воздухе виднелись флаги, на которых лазурный змей чередовался с черным орлом. Далее шли стяги с пылающим солнечным диском, а потом снова лазурный змей, держащий в пасти сарацина. За этим помпезным парадом двинулся и сам Франческо. Позади него ехали сорок рыцарей, одетые в красный с серебром бархат.

Таким порядком под восторженные крики собравшейся толпы процессия добралась до небольшой церкви. Сфорца соскочил с коня, по-прежнему слыша ликующие вопли, и без промедления вошел внутрь, где стал ждать появления невесты.

В ожидании он огляделся по сторонам и остался поражен необыкновенной красотой вроде бы совсем простой церкви: три нефа были отделаны песчаником, из арочных окон-бифориев лился свет, и в лучах солнца плясали пылинки. Обстановка выглядела просто волшебно.

Тут небольшая дверь храма отворилась, и вошла Бьянка Мария. У Франческо перехватило дыхание, настолько прекрасна была невеста. Он завороженно смотрел на идеальный овал лица и огромные карие глаза с мягкими длинными ресницами. Все тяготы, которые он перенес за последние годы, казалось, рассеялись как дым.

Капитана ослепила красота этой девушки, высокой и стройной, в великолепном платье из красной парчи. Вдоль выреза и по краям широких рукавов ее наряд был расшит сложными узорами из жемчужин. Прическа своей простотой лишний раз подчеркивала естественную красоту Бьянки: великолепные локоны, каштановые с медным отливом, удерживались только тремя лентами с жемчугом и серебром. Бьянка Мария выглядела так изысканно, что остальные знатные дамы, присутствовавшие в церкви, померкли рядом с ней. Невесту сопровождал граф Виталиано Борромео, казначей Миланского герцогства.

Чуть в стороне держалась Аньезе, мать Бьянки, тоже великолепная в платье из зеленой парчи. Пышную гриву светлых волос украшали жемчужины и драгоценные камни.

Когда невеста подошла к Франческо, все остальное отошло на задний план. Лицо Бьянки светилось счастливой улыбкой: она долго ждала этого дня, и вот наконец он наступил.

Вдохновленный радостью нареченной, Сфорца взял изящную ладонь девушки своей крупной загрубевшей рукой, иссеченной шрамами от многочисленных ранений, полученных в битвах и на дуэлях.

Сейчас Франческо ощущал себя самым счастливым мужчиной в мире и с удовольствием следовал всем этапам обряда вплоть до обмена кольцами.

Хотелось верить, что это мирное спокойствие продлится вечно, однако Франческо прекрасно знал, что такому не бывать. Вот почему он отправил Пьера Бруноро следить за ситуацией в городе во время церемонии. Среди гостей остался Браччо Спеццато, внимательно наблюдавший за точным исполнением намеченного плана церемонии. Сфорца был невероятно благодарен своему верному солдату, который всегда оставался на страже, когда капитану требовалось немного расслабиться. Так случилось и сегодня. Франческо старался не упустить ни одной секунды этого чудесного дня. Он взглянул на Аньезе дель Майно, и она улыбнулась новоиспеченному тестю. Она будет неоценимой союзницей, подумалось Сфорце.

Потом капитан снова перевел взгляд на Бьянку. В конце концов, после стольких лишений и кровавых битв, и ему улыбнулось счастье.

ГЛАВА 47 КОЛОДА КАРТ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Филиппо Мария Висконти смотрел на стол перед собой: художник Микеле да Безоццо только что положил туда колоду карт. Но карт непростых — таких герцог в жизни не видывал.

Каждая фигура колоды таила в себе нечто загадочное и волшебное. Яркие цвета, позолота, множество деталей — настоящая отрада для глаз. Филиппо Мария напрочь забыл, что его дочь выходит замуж и что он так и не признал ее мужа, хотя сам выбрал его. Герцог отвлекся от всех проблем, забывшись в магическом очаровании чудесных образов.

— Ваша светлость, я создал эту колоду карт для вас. Мадонна Аньезе заказала мне ее уже довольно давно, но, как видите, потребовалось много работы, — сказал Микеле да Безоццо.

Герцог не отвечал: он не мог отвести взгляд от колоды, полностью погрузившись в мир символов и красок. Через некоторое время Филиппо Мария обратился к художнику:

— Маэстро Микеле, объясните мне, пожалуйста, значения и тайный смысл карт. Я вижу множество необычных и воистину чарующих изображений.

Художник сел напротив герцога, и в его глазах заплясали искры, словно у дикого зверя. С явным удовольствием Микеле стал рассказывать:

— Как видите, ваша светлость, я решил сделать колоду из восьмидесяти карт. В ней четыре масти: мечи, монеты, кубки и стрелы. Карты с цифрами от одного до десяти — в общей сложности их сорок — сделаны по примеру хорошо известных сарацинских карт и покрыты серебром. Помимо них, в каждой масти есть по шесть старших карт. И наконец, еще шестнадцать дополнительных фигур.

Филиппо Мария Висконти молча кивнул. Он внимательно слушал художника; в его глазах отражались огоньки свечей.

— Как просила мадонна Аньезе, а она хорошо знает ваши вкусы, я старался использовать самые яркие краски, а при изображении фигур взял за образец готический стиль северных стран. Я собственноручно нарисовал все карты и нанес на них позолоту. В каждой масти, помимо цифр, вы найдете короля, королеву, всадника, всадницу, валета и даму. Помимо них, в колоде имеется шестнадцать старших карт. Для них, ваша светлость, я позволил себе черпать вдохновение в образах некоторых наших современников.

— Продолжайте, маэстро Микеле, это невероятно интересно. Я готов вечно слушать, как вы рассказываете о секретах вашей великолепной колоды.

Художник выложил на стол шестнадцать старших карт. Огоньки свечей создавали на изображениях затейливую игру теней.

— Начну с Императора: ваша светлость наверняка увидели в нем сходство с королем Венгрии Сигизмундом Первым Люксембургом.

— Хотя его место уже занял Альбрехт Второй, — заметил герцог.

— Безусловно, ваша светлость. Но имейте в виду, что я рисовал колоду на протяжении нескольких лет. Когда я начинал работу, Сигизмунд был императором Священной Римской империи и основателем рыцарского ордена Дракона, или ордена Дракула, как его называют в тех негостеприимных краях.

В ряды этого кровожадного объединения входили и до сих пор входят многие из самых блистательных и самых безжалостных рыцарей всех времен.

— Возможно, вы помните, что один из них несколько лет служил у меня. Янош Хуньяди. Таких жестоких и беспощадных воинов мне еще не довелось встречать!

— Именно поэтому, ваша светлость, я и решил придать фигуре Императора черты Сигизмунда. А раз так, то Императрицей, конечно, должна быть только Барбара Цилли. Ее прозвали Мессалиной Германии, поскольку она без конца предавалась всевозможным порокам. Многие считали ее ведьмой. Известно, что она занималась алхимией и оккультными науками и отреклась от христианской церкви, чтобы полностью посвятить себя ордену Дракона.

— Довольно мрачный и пугающий образ, но не лишенный таинственного очарования, не правда ли? — с живым интересом отозвался герцог.

— Безусловно, ваша светлость. Думаю, вы легко догадаетесь о значении четырех мастей, которые я выбрал для этой колоды. С одной стороны, мечи, монеты, кубки и стрелы — это символы, но в то же время они соответствуют четырем вполне конкретным силам, которые ведут ожесточенную борьбу за власть. У вас есть догадки?

— Мечи Милана, монеты Венеции, кубки Рима и стрелы Неаполя?

Глаза Филиппо Марии Висконти сияли. Теперь он убедился, что эта великолепная колода карт — не просто развлечение. Скорее, символическое изображение расстановки сил, уникальное полотно, рассказывающее через аллегорические фигуры историю империи. И в ней выделялись четыре основные силы, четыре города, которые вели борьбу друг против друга, надеясь подчинить остальные своей воле.

Ответ маэстро Микеле подтвердил мысль герцога:

— Мечи и мастера-оружейники Милана славятся на весь мир. Венеция завоевывает земли и людей посредством торговли и денег. Папа и кубок с кровью Христа составляют сердце Рима, а Неаполь уже практически в руках арагонцев, которые завоевали его, осыпая градом стрел. Конечно, Флоренция и Феррара тоже имеют свой вес в общей игре, равно как и Генуя или Мантуя, но, поскольку мне нужно было остановиться на четырех, я рассудил, что именно эти игроки ведут настоящую борьбу за победу.

— Вы совершенно правы, маэстро Микеле, — согласился герцог. — А что дальше? Какие еще фигуры вошли в шестнадцать старших карт?

— Влюбленные, Мир и Колесница — символы жизни. Затем добродетели: Вера, Правосудие, Надежда, Умеренность и Сила. Маг, или Фокусник, символизирует обман, фантазии, волшебство. Далее идут Дурак, Повешенный и Башня, затем Колесо Фортуны, Страшный суд, Дьявол и, наконец, Смерть…

— Которая мчится верхом с косой в руках. Все перед ней равны, и она жнет наши жизни, будто зрелые колосья пшеницы, — с изрядной долей фатализма отметил Филиппо Мария Висконти.

— Вы снова великолепно выразили идею, ваша светлость.

Герцог сделал глубокий вдох и продолжил рассматривать карты в полном молчании. Наконец он поднял взгляд на художника:

— Могу я взять остальные карты?

— Ваша светлость, вам не нужно спрашивать меня об этом: колода принадлежит вам, — с поклоном ответил художник, протягивая Филиппо Марии Висконти оставшиеся шестьдесят четыре карты.

Герцог взял колоду в руки и принялся разглядывать карты. Он снимал их по одной плавными движениями, будто хотел понять природу каждого изображения, дотрагиваясь до него. Было очевидно, что Филиппо Мария совершенно очарован таинственными фигурами и словно перенесся вслед за ними в иной мир.

— Благодарю вас за великолепную работу, — наконец произнес герцог. — И вы совершенно правы: Аньезе дель Май-но — удивительная женщина. Теперь же, маэстро Микеле, пожалуйста, оставьте меня одного.

— Ваша светлость. — Художник поклонился и отправился к выходу, шелестя полами длинного черного плаща.

Филиппо Мария выложил все карты на стол и стал их тщательно перемешивать. Его пальцы касались драгоценной колоды с позолоченными краями, и герцог чувствовал, как от нее исходит некая таинственная сила, сравнимая с действием талисмана.

Наконец Висконти не глядя вытащил одну карту. Ему выпал Дьявол.

ГЛАВА 48 ВОЛЧИЦА

Неаполитанское королевство, Калтовеккьо, вблизи Ноланских ворот

Она пришла к дону Рафаэлю Коссину Рубио уже под вечер. Небо было подернуто печальной дымкой: облака растянулись по синеве ажурным саваном; сквозь них пробивались бледные лучи ноябрьского солнца. Когда девушка приблизилась, дон Рафаэль не смог скрыть охватившего его трепета.

Словно дикая волчица, она без тени страха шла между рядами палаток, одетая в красное платье, какие носят простолюдинки. Несмотря на скромность наряда, гостья ослепляла каждого, кто ловил на себе ее жгучий взгляд. Она вела под уздцы серую в яблоках лошадь.

За девушкой следовали двое настороженных солдат. Они никогда не видели эту девицу в лагере, и она была слишком красива для обычной шлюхи. Солдаты доложили дону Рафаэлю, что таинственная красавица потребовала провести ее к нему и настаивала так яростно, что ей не смогли отказать. Идальго успокоил их: они с девушкой знакомы.

Когда солдаты удалились, дон Рафаэль внимательно посмотрел на загадочную волчицу. Он не знал, каковы ее намерения, но уже понимал, что готов последовать за ней хоть на край света. Идальго попытался пригласить ее в свой шатер, но та лишь покачала головой, а потом молниеносным движением взлетела на лошадь.

Прекрасная и гордая, она смотрела на растерянного мужчину сверху вниз. Наконец дон Рафаэль понял, что от него требуется, подошел к своему вороному жеребцу, восхитительному андалузцу, и тоже вскочил в седло. Рубио едва успел развернуть коня, как девушка уже пустила свою лошадь в галоп.

Филомена хорошо знала, чего хочет. Эти люди прибыли из Испании и взяли в осаду ее родной город. Однако высокомерных анжуйцев, правивших там в последние годы, она всегда терпеть не могла, а потому решила помочь Альфонсо Арагонскому войти в Неаполь. А этот мужчина, идальго, был добр к ней. И глаза у него красивые.

Прекрасная неаполитанка неслась диким галопом, ее длинные черные волосы свободно развевались в теплом вечернем воздухе. Она уже выехала за пределы города и теперь пересекала широкую равнину. Девушка не оборачивалась, но знала, что идальго едет следом. Придет время, и он получит то, чего Хочет, но сначала должен будет дать ей кое-что взамен.

Она мчалась по дороге, глядя на борозды распаханных Полей, на редкие крестьянские хозяйства, разбросанные по холмам, на бледное ноябрьское солнце, которое дарило земле последние лучи, готовясь скрыться в синих водах залива.

Филомена скакала без остановки, будто собралась доехать до самих Флегрейских полей. Через некоторое время она свернула с дороги в заросли невысоких деревьев и кустарников: такие рощи часто попадались в округе. Земля здесь была необычно плодородной из-за залежей туфа и близости вулканических кратеров, извергающих клубы серного дыма.

Решив, что отъехала достаточно далеко, Филомена резко натянула поводья. Лошадь громко заржала и встала на дыбы, но потом опустила передние копыта на землю и замерла. Девушка ждала следовавшего за ней идальго, а небо окрашивалось в медно-кровавый цвет, и холодное золото последних солнечных лучей растекалось по равнине.

Спешившись, Филомена неторопливо прошлась между серыми рядами ладанника, дрока, мирта и лавра, остановилась и растянулась на земле. Ее красное платье ярким пятном пламенело среди кустов.

Дон Рафаэль едва успел увидеть, куда направилась его загадочная волчица, перед тем как равнину скрыли сумерки. Он спешился и догнал девушку. Филомена улыбнулась, когда идальго лег на землю рядом с ней; белоснежные зубы ослепительно сверкнули между алых губ.

Дон Рафаэль обнял прекрасную неаполитанку и почувствовал трепет ее тела, растворился в неукротимой, дикой красоте, вдохнул аромат смуглой кожи, утонул в океане черных кудрей.

Девушка не произносила ни слова, пока его руки ласкали ее в темноте, пока он целовал ее так, как никого не целовал в своей жизни. Тишина обостряла чувства и усиливала ощущение тайны.

«Мессинка», самая большая бомбарда в войске Альфонсо Арагонского, выплюнула огромный огненный шар. На миг он закрыл собой небо, будто наступило солнечное затмение.

Снаряд летел с такой силой, что пробил апсиду церкви Санта-Мария-дель-Кармине, разрушив табернакль с деревянным распятием, которое почитал весь город.

Неаполь лишился дара речи: сам Господь встретил выстрел неприятеля.

Посреди груды обломков, в полной тишине Альфонсо смотрел, как анжуйцы падают вниз, в озеро алой крови; Впрочем, несколько человек, хоть и раненные выстрелами бомбард его брата Пьетро, инфанта Кастилии, все же поднялись и поспешили внутрь развалин.

Картина, обнаруженная в полуразрушенной церкви, потрясла всех до глубины души. Люди выбегали обратно с радостными криками: священное распятие, хранившееся в табернакле, не пострадало. «Христос уцелел!» — восклицали анжуйцы. Иисус наклонил голову вправо, а раньше она была устремлена к небу. Ноги Спасителя, до того вытянутые прямо, оказались согнуты, будто он подвинулся, стараясь избежать снаряда, разрушившего часть церкви.

Это чудо, явление Божьей воли, лишило дара речи как осажденных, так и нападающих. Альфонсо осенил себя крестным знамением. Его брат вздумал стрелять по церкви, перейдя все разумные границы. Для чего нужны такие сражения, в которых попирается самое святое? Неужели они утратили последнюю честь, чувство собственного достоинства? Но Пьетро не собирался терять завоеванный район, а потому продолжил стрелять по собору.

Не веря своим глазам, Альфонсо вскочил в седло и что есть мочи помчался в сторону Себето — туда, откуда его брат посылал смертоносные снаряды в сторону Санта-Мария-дель-Кармине. Надо было остановить это злодейство, иначе Господь беспощадно покарает святотатцев.

Альфонсо гнал своего коня, будто за ним неслась тысяча чертей. Нужно успеть, пока еще не поздно! Короля Арагона охватило тяжелое предчувствие.

Он был уже совсем близко и различал силуэты своего брата и его людей, стоявших на укреплении.

И в этот момент случилось непоправимое. Сначала раздался удар грома. Потом прямо на глазах Альфонсо, несшегося галопом на расстоянии в какую-то четверть лиги, Пьетро и все стоявшие рядом с ним взлетели в воздух. Земля под ними взорвалась гигантским фонтаном камней и обломков, несших ранения и смерть.

А потом вокруг воцарилась невероятная тишина. Укрепления, на котором секунду назад располагался Пьетро, больше не существовало: на его месте было месиво из грязи и человеческих тел.

Альфонсо остановил коня.

Когда король открыл глаза, в горле стоял ком, а сердце колотилось, вторя ритму копыт лошади, несущейся галопом. Аьфонсо сел на кровати, с трудом переводя дыхание. Снова этот кошмар, снова картины той ужасной трагедии.

Короля Арагона била дрожь; воспоминания о дне смерти брата не покидали его. Ночь за ночью повторялся все тот же мучительный сон.

А Неаполь по-прежнему стоял у него перед глазами — величественный и в то же время недоступный. Город будто насмехался над ним, никак не давая себя одолеть. Он потребовал у Альфонсо великую жертву — жизнь брата. И король ничего не смог сделать, чтобы спасти Пьетро.

Теперь в его сердце навсегда поселилась боль. И страх. И скользкое, противное предчувствие очередного поражения.

ГЛАВА 49 ФРАНЧЕСКО И БЬЯНКА МАРИЯ

Миланское герцогство, Кремона

Франческо смотрел на свою молодую супругу с искренним любопытством и удивлением. Он никак не ожидал, что она окажется настолько зрелой. Но Бьянка Мария была так мила и одновременно так игрива в эти дни, что совершенно его очаровала.

Сейчас молодожены прогуливались, держась за руки, за городской стеной Кремоны. Еще со дня свадьбы здесь шли праздничные гулянья: поляна пестрела яркими палатками торговцев, повсюду наливали вино и жарили аппетитное мясо на вертелах. Был там и кондитер, предлагавший медовые турроны[17] самых причудливых форм, засахаренный имбирь, леденцы, булочки и горы печенья из марципана.

Местные завсегдатаи, жители города и гости, приехавшие на свадьбу, — все послушно выстраивались в очередь, ожидая возможности попробовать аппетитные лакомства.

Франческо с гордостью смотрел на знамена, развевающиеся в воздухе: красно-серые флаги Кремоны, стяги Сфорца со львом на задних лапах, а также полотнища с голубем в центре солнечного диска — в честь Бьянки Марии. По небу тянулись первые бледные лучи утреннего солнца.

— Каким все кажется прекрасным и незыблемым, словно счастье этих дней может длиться вечно, — заметил Сфорца.

— Но что-то беспокоит вас, мессер, не так ли?

Кондотьер вопросительно поднял бровь. Неужели супруга видит его насквозь? Он для нее открытая книга? Франческо вновь был совершенно сражен.

— Дорогая моя, неужели вам так легко понять, о чем я думаю? — спросил он.

Бьянка Мария улыбнулась:

— Мы встретились лишь несколько дней назад, но, поверьте, я выросла в ожидании этого дня. Можно сказать, единственной целью моего существования было стать вашей женой. Пусть пока нельзя сказать, что я знаю вас лучше всех, но я хорошо понимаю, что поведение моего отца кажется вам подозрительным, если не враждебным. И если мне следует дать ответ на ваши сомнения, то могу сказать лишь одно: к сожалению, у вас есть все основания не доверять герцогу. Возможно, вы еще не знаете, Франческо, но сегодня утром мне сообщили, что отец вызвал Никколо Третьего д’Эсте к себе во дворец Порта-Джовиа. Эти двое с недавних времен крепко сдружились. Конечно, я не могу быть уверена, что отец хочет заменить вас Никколо, но за последние годы герцог так часто менял свои решения, что я больше не узнаю его.

— Для дочери непросто произнести подобные слова.

— Это правда. Но я уже давно не позволяю дочерней любви мешать бесстрастному взгляду на вещи. Теперь я ваша и буду верна только вам. А верность имеет множество проявлений. Если однажды мне придется выбирать между отцом и вами, знайте, что у меня не будет сомнений. И если думаете в ближайшее время ехать в Милан на встречу с герцогом, я бы посоветовала вам соблюдать осторожность и лучше отправиться в Венецию. Вне всяких сомнений, Филиппо Мария что-то замышляет. Хоть он наконец и позволил нам обвенчаться, не надейтесь, что свадьба изменит его кровожадные намерения, причем не только по отношению к вам. Мой отец воюет против всего мира.

Франческо остановился и взял Бьянку Марию за руки. Он внимательно посмотрел ей в глаза и прочел там искренность и невероятную решимость. В этот раз фортуна действительно улыбнулась кондотьеру, подарив ему супругу, отличающуюся не только красотой, но и мужеством вкупе с мудростью. Сфорца подхватил нареченную и закружился ее в объятиях. Бьянка Мария казалась легкой и хрупкой, словно птичка, но внутри нее скрывались решимость и железная воля.

Перед глазами молодой женщины пестрым хороводом замелькали белые облака на голубом небе, бегающие по лугу дети, городская стена, палатки торговцев, разноцветные флаги.

Наконец Франческо опустил ее на землю и нежно поцеловал, любуясь красотой молодой жены. Белоснежная кожа Бьянки Марии и ее светлые глаза, похожие на прозрачные драгоценные камни, завораживали капитана.

— Все, что вы сказали, совершенно верно, но все же я не намерен так скоро расставаться с вами, мадонна, — игриво сказал он.

— В каком смысле? — удивилась она.

— Если мне придется уехать вместе с моим войском…

Бьянка Мария перебила супруга:

— Мессер, вижу, вы еще плохо меня знаете. Я последую за вами, куда бы вы ни отправились. Я прекрасно держусь в седле, да и мечом владею не хуже мужчины.

Франческо Сфорца пораженно посмотрел на нее:

— В самом деле?

— Испытайте меня, — предложила она.

Кондотьер взглянул в глаза супруги. Они пылали отвагой.

— Это ни к чему, возлюбленная моя: то, что я вижу, говорит о вашем мужестве лучше любой битвы.

ГЛАВА 50 ЗАДЕЛ НА БУДУЩЕЕ

Венецианская республика, палаццо Барбо

Полиссена смотрела на сына и видела в нем будущее своей семьи. Ее брат Габриэле нашел защиту во Флоренции, и дружба с Козимо де Медичи должна была помочь ему рано или поздно вернуться в Рим. Тем временем родство с папой пошло на пользу карьере Пьетро: в свои двадцать четыре года сын Полиссены уже был кардиналом-дьяконом. Юноша приехал в Венецию на несколько дней погостить и теперь рассказывал матери о Флоренции, о своих надеждах и планах.

Они вместе сходили на рынок в Риальто, где купили вино и ткани, а потом решили задержаться на небольшой площади неподалеку от церкви Санта-Мария-Матер-Домини. В центре открытого пространства располагался каменный колодец, откуда брали воду многие жители Венеции, а вокруг возвышались величественные фасады домов местной знати. Круглые барельефы на палаццо Дзане, изображающие грифонов и орлов, всегда завораживали Полиссену.

На улице было прохладно, но женщине не хотелось так скоро возвращаться домой. Как обычно в ноябре, воды Венецианской лагуны окрасились в совершенно особенный цвет — искрящийся светло-зеленый, а прохладный воздух нес ощущение свежести.

— Козимо де Медичи верит в лучшее, — заметил Пьетро. — Он считает, что скоро понтифик, ваш брат, сможет вернуться в Рим. По его словам, дни братьев Колонна сочтены, и Вечный город готовится вновь принять в свои объятия истинного духовного главу.

— Мне довелось познакомиться с Козимо де Медичи, он очень умный человек и изощренный стратег, но почему он считает, что Рим готов к возвращению папы?

— Он убедил дядю признать законность притязаний Альфонсо Пятого Арагонского на престол Неаполя. Таким образом, Базельский собор потеряет своего последнего союзника, поскольку Филиппо Мария Висконти, до недавних пор поддерживавший ассамблею епископов, внезапно потерял к ней интерес. Более того, объединение Греческой и Римской церквей, произошедшее во Флоренции в прошлом году при живом содействии все того же Медичи, дополнительно укрепило положение понтифика и ослабило концилиаристов. Ну и наконец, Крестовый поход против турок-османов сыграл важную роль. На нашей стороне выступили лучшие силы Венгрии: король Владислав Третий Варненчик и воевода Трансильвании Янош Хуньяди, а также правитель Сербии Георгий Бранкович и господарь Валахии Мирча Второй. Христиане одерживают одну победу за другой, а понтифик, ваш брат, пообещал привлечь венецианский флот! Из Флоренции, при поддержке Медичи, дядя наконец смог заняться внешней политикой, что было недоступно для него в Риме.

Полиссена улыбнулась:

— Значит, вы теперь разбираетесь в политике?

— Яне хотел…

— Не смущайтесь, Пьетро, я просто шучу. Конечно же, вы разбираетесь в том, о чем говорите. И при поддержке Флоренции и Венеции Габриэле действительно может вернуться к руководству Святым престолом.

— Он скучает по вам, матушка.

— Именно поэтому я намерена поехать во Флоренцию вместе с вами.

— В самом деле?

— Ну конечно! Габриэле уже вынес немало страданий: достаточно вспомнить, как Венеция отвернулась от него в тот момент, когда ему особенно была нужна помощь. Тогда я при первой же возможности приехала к нему во Флоренцию. Но с тех пор прошло слишком много времени; думаю, сейчас я снова нужна брату. А еще мне хочется поговорить с ним кое о чем.

Пьетро удивился загадочному тону Полиссены, но лишь на мгновение. Юноша хорошо знал, что от матери можно ждать чего угодно. Эта женщина не привыкла ждать: скорее, она сама направляла ход событий. А когда Полиссена выбирала подобный тон, было ясно, что у нее появился очередной план, и сын сразу это чувствовал.

— И о чем вы хотите поговорить с дядей? Поделитесь со мной?

— Почему бы и нет. Такие планы нужно разрабатывать заблаговременно. Я рассказывала вам, как однажды, много лет назад, встретилась с кардиналом Антонио Панчьерой в церкви Сан-Николо-деи-Мендиколи?

— Нет, никогда.

— А знаете, что толкнуло меня на этот шаг?

— Матушка, вы решили загадывать мне загадки?

— Возможно.

— Так что же это за планы, которые нужно было разрабатывать заблаговременно? — с нетерпением спросил Пьетро.

— Сейчас я все вам объясню. Пойдемте в сторону дома? — предложила Полиссена.

— Конечно.

Как только они сделали несколько шагов, мать внимательно посмотрела на Пьетро:

— Вы станете папой римским, сын мой!

Юноша утратил дар речи. Справившись с удивлением, он возразил:

— Не может быть!

— Напротив, — отрезала Полиссена. — Вы возглавите Святой престол, поверьте! Как и ваш дядя. И как мой дядя до него. Знаете, почему вы лучший кандидат на этот пост, Пьетро? По трем причинам. Вы венецианец, а значит, гражданин самой могущественной республики нашего времени. Вы происходите из рода, который уже добивался папской тиары вопреки сомнениям завистников. Когда вашего дядю Габриэле единогласно избрали понтификом, он сам удивился больше всех; никто не верил, что ему действительно удастся выиграть выборы. И все-таки…

— Ему удалось, — поторопил мать Пьетро.

— Именно. Ну и наконец, важное преимущество состоит в том, что родственные узы между вами тремя не очевидны на сторонний взгляд. Григорий Двенадцатый носил фамилию Коррер, ваш дядя Кондульмер, ну а вы Барбо. Три фамилии, три разные династии. Нам, венецианцам, нужно соблюдать осторожность, поскольку Рим втайне ненавидит всех нас. Зато мы умеем находить могущественных союзников. Вот и теперь благодаря дружбе между вашим дядей и Козимо де Медичи мы можем рассчитывать на мощную поддержку на следующих выборах. Так что, сын мой, как я уже сказала, вы будете папой. Возможно, нескоро, ведь мой брат, слава богу, пребывает в добром здравии, но начинайте постепенно привыкать к этой мысли и учитесь рассуждать как лидер, поскольку рано или поздно вы станете им. И запомните, Пьетро: семья и кровные узы — единственное, что имеет значение в этом мире.

Всю оставшуюся дорогу домой сын Полиссены Кондульмер пребывал в глубокой задумчивости. Разговор поразил его. Пьетро был уверен, что хорошо знает мать, но в тот день Полиссена открыла ему новые стороны своего характера. Конечно, юноша и раньше понимал, что она необыкновенная женщина, но никогда не задумывался о том, какая в ней скрывается железная воля.

Пьетро пообещал себе, что оправдает ее ожидания.

ГЛАВА 51 ИСТОРИЯ АКВЕДУКА

Неаполитанское королевство, Камповеккьо, вблизи Ноланских ворот

Ждать пришлось долго, но наконец-то это случилось: знаменитый колодезник предстал перед Альфонсо Арагонским. В палатку короля его привела таинственная красавица, околдовавшая сердце дона Рафаэля. Благородный идальго стоял рядом, устремив нетерпеливый взгляд на человека, утверждавшего, что ему известен способ преодолеть крепостную стену Неаполя.

Король не слишком-то верил в успех, но раз уж к нему пришли с новыми сведениями, почему бы их не выслушать? Да и дон Рафаэль горячо убеждал его, что слова черноволосой прелестницы — истинная правда. Как, кстати, ее зовут? И как, черт возьми, ей удается выбираться из города? Возможно, ее перемещения как раз и доказывают существование подземного хода?

Тут Альфонсо стал слушать внимательнее. Он удобно устроился на софе, обтянутой бархатом. От горящего в жаровне огня шло тепло, в то время как снаружи завывал холодный январский ветер, взметая в воздух белые хлопья снега.

В конце концов, просто невыносимо, что город никак не сдастся, особенно теперь, когда началась неожиданно морозная зима — еще один повод разделаться с противником как можно скорее. Альфонсо ужасно надоело ждать. Может, теперь у него наконец получится застать врасплох этого болвана Рене Анжуйского, который явно не ожидает подвоха.

Продолжать затянувшуюся осаду уже не было сил. На текущий момент положение арагонцев казалось более выгодным, но все могло поменяться в любую минуту. Как раз на днях на помощь Рене Анжуйскому прибыли еще четыреста генуэзских арбалетчиков, и теперь они охраняли ворота Святого Януария. Тем временем Филиппо Мария Висконти сделал Альфонсо очередное странное предложение. Он прислал к нему гонца — тот прибыл в лагерь как раз накануне, — чтобы попросить короля Арагона заключить союз с Генуей. Герцог Миланский якобы хотел добиться падения Сардинского королевства, чтобы затем поделить территорию с Альфонсо. Однако последнего уже давно не покидало ощущение, что идеи Филиппо Мария Висконти — просто бред больного, а потому он сразу ответил решительным отказом. Альфонсо также посоветовал правителю Милана не поддаваться на уговоры коварных лигурийцев, которые преследуют лишь одну цель: посеять раздор в сложившихся союзах.

Король Арагона ужасно устал от странностей герцога, да и вообще от всех итальянцев, то и дело меняющих цвет знамен и постоянно ведущих двойную игру.

Так что ему очень хотелось поверить простому колодезнику. Учитывая все, что выпало на долю Альфонсо с тех пор, как он решил завоевать этот неприступный город, идея с тайным ходом была далеко не самой плохой и не самой невозможной. А могла оказаться и крайне полезной!

— Объясните мне все по порядку, — приказал король. — Почему вы думаете, что удастся захватить этот проклятый город изнутри?

— И следите за словами, любезный! — угрожающе предостерег колодезника идальго из Медины. — Если у меня появится хоть малейшее подозрение, что вы лжете, я отрублю вам голову.

— Ничего подобного! — запротестовал Альфонсо, которому совсем не понравился тон его верного помощника. Конечно, дон Рафаэль имел полное право выражать свое мнение, в том числе и в присутствии короля, но нельзя же запугивать ценного информатора! Альфонсо поспешил исправить оплошность идальго и мягко проговорил: — Если вы предоставите нам полезные сведения, друг мой, я обещаю щедро отблагодарить вас. Ваша семья избавится от нужды и лишений. Вам больше ни о чем не нужно будет беспокоиться, предоставьте все заботы королю Арагона! Так что смелее, говорите.

Колодезник, явно напуганный грозным тоном дона Рафаэля, взглянул на Альфонсо с облегчением. Не теряя времени, он начал свой рассказ:

— Ваше величество, меня зовут Аньелло Ферраро. Я работаю каменщиком и колодезником, а примерно два года назад устроился ремонтировать цистерны и трубы в подземных каналах. Там настоящий лабиринт, и в него течет вода из древнего акведука «Делла Болла». Как вы наверняка знаете, это один из двух акведуков Неаполя, второй называется «Клавдий».

В глазах короля сверкнула искра:

— Вот, значит, почему город так долго держится!

Колодезник удивленно посмотрел на Альфонсо.

— Ну конечно! — не унимался правитель Арагона. — Я-то думал, как это неаполитанцы не умирают от жажды, хотя я перекрыл акведук? Да потому что у них есть второй!

— Не только поэтому, ваше величество. Если позволите, я продолжу по порядку. Значит, как я сказал, акведуков у нас два: один построен греками и называется «Делла Болла», а второй — римский «Клавдий». Первый начинается на востоке, в нескольких милях от города, в долине Волла. Оттуда он поначалу тянется как открытый канал, но потом уходит под землю, и вода поступает в район Поджореале, к церкви Святой Екатерины в Формиелло, а потом до виа Медзоканноне, проходя под виа Форчелла. Позже император Константин приказал построить новые подземные каналы, чтобы провести воду до базилики Святой Реституты, в том числе ответвление от церкви Святой Екатерины внутрь крепостных стен. Второй акведук берет свое начало с противоположной стороны, на западе, в долине Сабато, а та часть, что ведет в город и которую перекрыли вы, ваше величество, проходит от ворот Константинополя до церкви Святой Патриции.

— Вот и разгадка тайны! — с восхищением воскликнул Альфонсо Арагонский. — А я все не мог понять, почему город до сих пор не страдает от нехватки воды!

— На самом деле это еще не все. Кроме упомянутых двух акведуков внутри крепостных стен есть несколько источников, о которых ваше величество никак не могли знать…

— Хорошо, все понятно, — перебил король, которому совсем не хотелось провести всю ночь в разговоре о системе водоснабжения Неаполя. — Переходите к делу.

— Конечно, — тут же согласился колодезник, не желая испытывать терпение Альфонсо, раз уж тот пообещал ему благодарность и щедрое вознаграждение. — Как я уже говорил, от акведука «Делла Болла» построили ответвление, которое идет от Святой Екатерины до Святой Реституты, расположенной внутри городских стен. А рядом с воротами Святой Софии, снаружи от стены, есть колодец, в который несложно спуститься. Под ним находится естественный резервуар, из которого можно попасть в туннель, ведущий прямо в город.

Некоторое время король изумленно молчал, но затем воскликнул:

— Не тот ли это путь, которым почти тысячу лет назад прошел Велизарий, сумев захватить город без длительной осады, на которую у него не было ресурсов?

— Именно так, ваше величество.

Альфонсо Арагонский был поражен.

— Вы хотите сказать, что путь Велизария — не легенда?

— Это истинная правда!

— И вы говорите о том же ходе, что был использован почти тысячу лет назад? — по-прежнему недоверчиво переспросил король.

Колодезник кивнул.

— Но если пройти по нему так просто, почему же Рене Анжуйский не перекрыл туннель?

— Да потому что он о нем не знает. Мало кто из жителей города посвящен в эту тайну, и, честно говоря, ваше величество, никто из них не хочет помогать герцогу Анжуйскому. Неаполь ужасно устал, жители измучены до предела. Все страдают от голода и жажды и ждут не дождутся, когда вы наконец возьмете город.

— Вот как! — удивился Альфонсо. — Но если это правда, то почему нам просто не откроют городские ворота? Это было бы намного проще, madre de Dios! — раздраженно воскликнул он.

— К сожалению, горожане боятся.

— Да уж, понимаю, — отозвался Альфонсо. — Значит, вы считаете, это возможно? Могли бы, скажем, сто человек, включая моего лучшего воина дона Рафаэля, присутствующего здесь, а также еще одного верного человека, Диомеде Карафу, пройти вместе с вами по туннелю и попасть в город? Не утонут они по пути, как крысы?

— Нет, ваше величество, не утонут, — заверил Аньелло Ферраро. — По одной простой причине…

— По какой же? — перебил его король.

— Пройти подземным ходом совсем несложно. Он достаточно широк, и воды набирается самое большее по грудь. Да и не такой он длинный: после большого подземного резервуара остается пройти от силы полмили, и канал там тоже такой ширины и глубины, что его преодолеет даже не умеющий плавать. А заканчивается путь колодцем, который расположен во дворе дома портного, маэстро Читиелло.

— А вы откуда знаете?

— Я же говорил, что работал в этом самом туннеле. Ну и в любом случае, если не верите мне, спросите Мену.

— Это еще кто? — буркнул король, начиная терять терпение.

— Это я.

Все присутствующие обернулись к черноволосой красавице.

— Меня зовут Филомена, а портной Читиелло — мой отец.

— Вот оно что! — взволнованно воскликнул Альфонсо. — Теперь понятно, как вам удается спокойно выбираться в лагерь! Значит, вы тоже считаете, что план может сработать?

— Конечно, но только если у ваших людей хватит мужества, — бросила Мена дерзким тоном, великолепно подходившим к ее необузданной красоте.

Услышав подобную бесцеремонность, дон Рафаэль в ужасе уставился на нее. Благородный идальго уже хорошо знал эту женщину, но все же не предполагал, что она способна разговаривать с королем в таком тоне.

Альфонсо на мгновение остолбенел, но потом разразился заливистым смехом.

— Madre de Dios! — снова воскликнул он. — Ну и характер у вашей дамы, дон Рафаэль! Она вам еще покажет! Конечно, дело того стоит, она настоящая красавица. Но все же, друг мой, что вы на это скажете?

— А вот что: если ваше величество прикажет, я со своими людьми готов последовать за мессером Ферраро в тайный ход и куда угодно. Хоть в преисподнюю, если придется.

— Замечательно, — отозвался король, — именно такого ответа я и ждал.

ГЛАВА 52 ДЖИРИФАЛЬКО

Анконская марка, замок Джирифалько в Фермо

Бьянка Мария не могла сдержать слез. Все отвернулись от них, и в первую очередь ее собственный отец, заключивший союз с Венецией, Флоренцией и папой римским. Дочь совсем перестала понимать Филиппо Марию. Чтобы навредить зятю, герцог согласился объединиться даже со своим заклятым врагом — Венецианской республикой.

Неприятные сюрпризы преподнес и Евгений IV: он предал Франческо анафеме и расторгнул его кондотту. Понтифик внезапно решил, что предпочитает нанять Никколо Пиччинино, и тут же внес годовую плату за четыре тысячи рыцарей и тысячу пехотинцев, а также вручил своему новому капитану сто тысяч флоринов жалованья. Сфорце ничего не оставалось, кроме как обратиться к антипапе Феликсу V. И вот они заперты в замке Джирифалько, вся Анконская марка залита кровью, а Франческо из последних сил сражается за свои владения.

Больше всего, однако, Бьянку Марию мучили неудачи в зачатии наследника. Хотя нельзя сказать, что они мало старались: Франческо был большим ценителем плотских наслаждений и проводил немало времени в постели с молодой супругой. Бьянка Мария, однако, подозревала, что он посещает и другие альковы. Конечно, точно она ничего не знала, но не удивилась бы, ведь к моменту женитьбы у него уже было пятеро детей от Джованны д’Акуапенденте. Один из них, Тристано, был даже старше самой Бьянки Марии.

Но ей не хотелось изводить себя мрачными мыслями: лучше уж подумать, как поддержать супруга, разделив с ним все тяготы и заботы. Как же она скучала по счастливым дням в Кремоне! Теперь Бьянка Мария слишком хорошо познала кочевую жизнь военных: и пронизывающий до костей холод в походных лагерях, и не оставляющее ни на минуту беспокойство при виде снующих туда-сюда гонцов во время подготовки наступления.

Несколько месяцев назад в Ези Франческо наделил семнадцатилетнюю жену полномочиями регента. В присутствии своих капитанов Антонио Орделаффи, Сигизмондо Мала-тесты и Пьера Бруноро Сфорца поставил супругу во главе Анконской марки, доверив ей управление городом и судьбу жителей. Франческо заявил, что она наверняка справится с ответственным делом, проявив благоразумие, мудрость, великодушие и милосердие. Он также обратился к жителям Анконской марки с просьбой полагаться на Бьянку Марию в период его отсутствия и исполнять все ее указания.

Этот жест наполнил гордостью юную супругу, и она с величайшим рвением взялась за исполнение новых обязанностей в ожидании возвращения мужа. Вернувшись с новыми солдатами, которых ему предоставил антипапа Феликс V, Сфорца забрал жену с собой и отправился в Джирифалько. Однако Бьянка Мария выбилась из сил, и мысль о том, чтобы провести еще несколько месяцев в гуще военных действий, в постоянном страхе все потерять, приводила ее в ужас. У них не осталось ни гроша; Бьянке даже пришлось продать столовое серебро, чтобы прокормить и так уже немногочисленных слуг. Просить чего-то для себя она даже не пыталась, зная, что все собранные налоги уходят на военные расходы.

Девушка посмотрела на Перпетую — свою верную камеристку, которая ответила госпоже взглядом, полным тепла и нежности.

И вот мы снова ждем очередного сражения, моя дорогая подруга, — сказала Бьянка Мария. — До чего же невыносимо это ожидание! Все настроены против Франческо, и я уже не верю, что он сможет снова выйти победителем.

— Мужайтесь, ваша светлость, еще не все потеряно, я точно знаю, — ответила Перпетуя. — Не сомневаюсь, что ваш супруг сражается не жалея сил. А ведь все называют его лучшим военачальником наших дней! Не сомневайтесь, он скоро одолеет Пиччинино, и вы должны верить в него.

— Вы правы, Перепетуя, но как же тяжело бездействовать и ждать! Клянусь, лучше умереть. А хуже всего, что мое чрево по-прежнему пусто! Я совершенно никчемна.

— Не говорите так, ваша светлость, на свете нет никого добродетельнее и усерднее вас. И ваш супруг отлично это знает.

— Наверное, — согласилась Бьянка Мария, — но я сама не могу с этим смириться. Мне противно быть ущербной; хочу, чтобы муж гордился мной!

— Он и так гордится вами, ваша светлость.

Бьянка Мария внезапно поняла, что речи Перпетуи не успокаивают, а лишь раздражают ее. Нет, вины камеристки тут не было: добрая и милая девушка искренне заботилась о ней, но сейчас супруге Франческо Сфорцы не нужны были утешение и сочувствие. Ей хотелось, чтобы ее подтолкнули к действиям, обжигая словами, будто ударами кнута. Чему ее учила мать? Тому, что в ее жилах кровь Висконти! А также кровь дель Майно. А все представители этих родов могли взяться за меч и сражаться.

Она больше не станет томиться в бездействии, а лучше отправится на поле боя бок о бок с Франческо. Хватит бессмысленного ожидания. Пусть ее ранят в битве, пусть изрубят на куски, раз уж она не может родить сына! Так от нее будет хоть какая-то польза.

— Перпетуя, позовите Лоренцо, — решительно заявила Бьянка Мария. — Я надену доспехи, возьму меч и последую за своим супругом на поле боя! Я не боюсь этого жалкого отродья, что оскверняет земли, которыми мы владеем по нраву. Клянусь Господом, я буду сражаться, и пусть прольется кровь моих врагов или моя.

— Но… ваша светлость…

— Никаких возражений! — отрезала Бьянка Мария. — Пошлите за Лоренцо, вы слышали? — Наследница Висконти выпрямилась во весь рост, и в ее голосе зазвенел металл.

Ошеломленная Перпетуя побежала за оружейником.

ГЛАВА 53 ВОРОТА СВЯТОЙ СОФИИ

Неаполитанское королевство, вблизи ворот Святой Софии

Дон Рафаэль оглядел отряд, следующий за ним. Здесь были все лучшие люди арагонского войска. Во-первых, Диомеде Карафа — доверенное лицо короля, его советник и командующий войсками. Больше двадцати лет назад именно отец Карафы Антонио, прозванный Обманщиком за умение ловко плести всевозможные интриги, уговорил Альфонсо Арагонского прийти на помощь Джованне, правительнице Неаполя. Та в благодарность назначила Альфонсо своим наследником, но позже передумала и, подстрекаемая фаворитами, отдала эту привилегию Рене Анжуйскому, развязав тем самым новую войну.

Как бы то ни было, король ценил преданность и осторожность Карафы, а тот следовал за ним во всех походах и битвах, нередко выполняя деликатные поручения и ведя дипломатические переговоры. Любовь к искусству и общение с некоторыми известными гуманистами помогли ему развить качества, сделавшие его особенно ценным в качестве советника монарха.

Были здесь и Иньиго де Гевара, доблестный воин и талантливый стратег, и Маццео ди Дженнаро — еще один капитан, отличавшийся пылким характером, представитель одного из самых знатных родов Неаполя.

Помимо этих выдающихся людей, дон Рафаэль видел почти две сотни моряков, которых Альфонсо решил включить в отряд на случай, если уровень воды окажется выше ожидаемого. Довершали состав сорок пеших рыцарей в легких доспехах.

Все они собрались возле колодца, расположенного не дальше четверти мили от городских стен Неаполя, вблизи ворот Святой Софии.

Не теряя времени, под покровом сгущавшихся сумерек дон Рафаэль первым последовал за Аньелло Ферраро в черную пасть колодца.

Моряки спустили его при помощи веревки. Вскоре ноги идальго коснулись воды, а затем, погрузившись по пояс, он нащупал дно. Дон Рафаэль невольно вздрогнул от холода: вода была ледяной.

Он поднял над головой руки, сжимая аркебузу, кожаный мешочек с фитильным замком и свинцовыми пулями, а также рожок с порохом. Колодезник тем временем зажег смоляной факел, и подземелье окрасилось кроваво-красным светом. На поясе у дона Рафаэля висели меч и увесистый нож, ноги были обуты в сапоги до колена.

Едва идальго опустился на дно колодца, Аньелло жестом пригласил его следовать за собой.

— А как же остальные? — спросил дон Рафаэль.

— Ваша светлость, я прошу вас лишь сделать несколько шагов, сами увидите! — отозвался проводник и быстро двинулся по туннелю, ведущему куда-то в сторону от колодца.

Решив довериться колодезнику и не желая терять из виду единственный источник света, идальго поспешил за ним. Продвигаясь вперед, дон Рафаэль слышал только плеск воды, а видел лишь спину Аньелло. Тот двигался с невероятной ловкостью, хотя вода и ему доходила до талии.

Через некоторое время колодезник сообщил:

— Вот мы и пришли! — и указал наверх.

Благородный идальго тоже поднял голову и обомлел: думая лишь о том, как бы не отстать от проводника, он и не заметил, как расширился подземный канал. Теперь же в свете факела стало видно, что туннель привел их в огромный резервуар, вырубленный прямо в скале, — своего рода просторный зал, где с легкостью могла бы разместиться и тысяча человек.

— Невероятно, правда? — заметил неаполитанец, будто прочитав мысли дона Рафаэля. — Мы находимся под площадью Карбонариус: обычно там собирают и жгут городские отходы, но при необходимости ее предоставляют для рыцарских турниров и выступлений.

Благородный идальго смотрел на каменные своды над головой, однако краем глаза заметил огни, приближавшиеся со стороны туннеля, по которому он сам прошел всего несколько минут назад: это рыцари и моряки подходили группами по шесть — восемь человек.

Гигантская пещера быстро наполнилась людьми. Многие держали над головой аркебузы, у некоторых в руках были такие же смоляные факелы, как у Аньелло Ферраро. Теперь уже не один, а множество огней освещали пространство вокруг, и дон Рафаэль вновь поразился размерам резервуара, высеченного в скале.

Тем временем холод становился невыносимым; стоять без движения в ледяной воде было все тяжелее. Да и стоило поторопиться, ведь их ждало важное дело.

— Маэстро Аньелло, давайте продолжим путь, — сказал идальго. — Всем сразу лучше не вылезать в саду портного, так что надо разделиться на группы. Я хотел бы быть в числе первых вместе с вами, поскольку я один знаком с Филоменой.

— Мудрое решение, — кивнул колодезник. — Следуйте за мной.

— Вы, — сказал дон Рафаэль, указывая на десяток людей, стоявших рядом с ним, — идите с нами.

— Слушаемся, капитан, — ответил один из рыцарей.

Не теряя времени, идальго поспешил за маэстро Аньелло. Вместе с десятью рыцарями они пересекли пещеру и оказались в новом туннеле, на сей раз узком и тесном.

Пробираться по нему было гораздо сложнее, и дон Рафаэль почувствовал себя крысой, угодившей в ловушку. Все тело ниже пояса одеревенело от холода, идальго еле переставлял окоченевшие ноги. Он по-прежнему держал аркебузу, пороховницу и кожаный мешочек над головой, руки затекли и ужасно болели. Однако дон Рафаэль продолжал идти вперед, а его люди следовали за ним. Вода тем временем поднялась им до груди.

Благородного идальго била дрожь, ноги будто налились свинцом. И вдруг маэстро Аньелло остановился, повернулся к нему и объявил:

— Мы пришли. Сейчас мы как раз под колодцем во дворе портного Читиелло.

— Отлично, — ответил идальго, обрадованный тем, что мучения подходят к концу. Он подошел ближе к колодезнику, подтянулись и остальные солдаты. Как только группа собралась вместе, дон Рафаэль спросил: — Как же мы теперь попадем наверх?

В свете факела показалось, что Аньелло улыбнулся.

— Мы воспользуемся зарубками на камне, которые оставляют колодезники для чистки и ремонта стенок. Конечно, тут нужна некоторая ловкость, но я думаю, кто-нибудь из ваших людей сможет залезть вместе со мной, а потом уже вытащим остальных при помощи троса.

Идальго выбрал из группы одного моряка:

— Вы подниметесь вместе с маэстро Аньелло. А найдется у нас подходящий трос? — спросил он, кивнув на колодец, поднимающийся над головой.

— Вот. — Ему протянули крепкую веревку.

— Какова длина? — спросил дон Рафаэль.

— Двадцать семь локтей.

— Надеюсь, хватит.

Маэстро Аньелло вместе с моряком тем временем полегли вверх, цепляясь га трещины и зарубки на каменных стенах молодца, образующие своего рода лестницу.

В свете факелов они напоминали двух крабов.

Дон Рафаэль надеялся, что на подъем уйдет не слишком много времени. Ему совершенно не нравилось стоять по пояс в ледяной воде и очень хотелось скорее оказаться на земле с мечом и аркебузой в руках.

Губы идальго изогнулись в жестокой ухмылке. «Неаполь скоро падет», — подумал он.

ГЛАВА 54 ИСКУССТВО КРАСНОРЕЧИЯ

Анконская марка, долина Ранча, лагерь Никколо Пиччинино

Никколо Пиччинино не поверил своим глазам, когда увидел ее. Бьянка Мария Висконти напоминала амазонку. С гордым и неприступным видом она продвигалась между рядами палаток, сидя в седле великолепного боевого коня — высокого и мускулистого черного жеребца, покрывшегося потом от долгой скачки. Солдаты Пиччинино пораженно уставились на чудесное видение: казалось, сама богиня войны спустилась с небес, чтобы наказать их за чрезмерную дерзость.

На дочери герцога Милана были роскошные доспехи из вороненой лумеццанской стали с золотой инкрустацией и гербом рода Висконти — устрашающим змеем, заглатывающим сарацинского воина. На поясе висел меч с рукояткой, отделанной перламутром. Забрало шлема прекрасной воительницы было поднято, в глазах отражались лучи яркого солнца.

Приблизившись к капитану, Бьянка Мария приветствовала его. Ловким движением она соскочила с коня, а пятьдесят рыцарей из войска Сфорцы выстроились вокруг, готовые броситься на защиту госпожи. В числе последних Пиччинино заметил и легендарного Браччо Спеццато — верного помощника Франческо.

Маленький кровожадный капитан, состоящий на службе у папы Евгения IV и у герцога Миланского, кивнул Бьянке с ехидной ухмылкой:

— Приветствую вас, мадонна. Значит, правду говорят, что вы отважная воительница, а тот, кто встретит вас в бою, обращается в бегство.

— Я из рода Висконти, мессер Пиччинино, и из рода дель Майно. Что же до моей воинской доблести, то я не побоюсь сразиться с любым, кого вы выставите против меня, хотя, как видите, я приехала в ваш лагерь не за этим. Я желаю поговорить с вами и предупредить кое о чем, что произойдет в ближайшее время.

— Предупредить меня? В самом деле? По-вашему, я не в курсе того, что произойдет в ближайшее время? — Несколько человек сделали шаг в сторону капитана, готовые вступить в бой, но тот остановил их, подняв руку. — Хорошо, мадонна, я буду счастлив побеседовать с вами в моей палатке, но только с вами одной!

— Об этом я и прошу, — кивнула отважная Висконти и решительно прошла в шатер через полог, который придержал для нее Пиччинино.

— Прошу прощения, место не слишком подходит для приема благородной дамы. У меня тут только стол, пара стульев, таз для умывания да фляга с вином, — извинился Никколо, указывая на скромную обстановку.

— Оставьте ненужные любезности, капитан, и давайте перейдем к делу. Если бы я искала удобств, то не проделала бы весь этот путь, — отрезала Бьянка Мария.

— Верно, — согласился ее собеседник. — Так чем я обязан вашему визиту?

— Сейчас все объясню. Я приехала предостеречь вас.

— В самом деле, мадонна? И от какой же напасти? — с искренним удивлением спросил кондотьер.

— От моего отца.

— От герцога?

— Кто еще, по-вашему, может быть моим отцом?

— Простите, я не имел в виду… Но не понимаю, чем вызвано ваше… не знаю, как сказать… посольство?..

Бьянка Мария нетерпеливо вздохнула:

— Хорошо, начну по порядку. Я приехала сюда, потому что, как нам обоим известно, битва между вами и моим мужем в долине Ранча неизбежна. Замечу, что Франческо не знает о моем визите сюда, но в любом случае полностью доверяет мне. Привела меня к вам, капитан, вот какая причина… Первым делом хочу напомнить, как примерно шестнадцать лет назад, когда Карманьола разбил ваше войско в Маклодио, мой супруг спас вам жизнь. Кроме того, теперь уже совсем недавно, несколько недель назад, Франческо одержал победу в Амандоле, нанеся вашему войску серьезный урон. Он мог бы продолжить наступление и окончательно разгромить вас, но не сделал этого.

— Благодаря вмешательству Бернардо де Медичи, флорентийского комиссара.

— Безусловно, и я как раз встретилась с ним сегодня утром в Мачерате.

Пиччинино вытаращил глаза:

— Святые угодники, а вы не теряете времени, мадонна!

— Вот именно. Итак, что у нас получается: один раз мой супруг спас вам жизнь, а во второй — не стал добивать, когда мог это сделать. Думаю, пришло время отдать ему долг чести.

— Однако, мадонна, тут проще сказать, чем сделать, — отозвался капитан с сожалением, которое выглядело искренним. — Вы же знаете, что ваш отец твердо намерен избавиться от Сфорцы.

— О нем я и хотела с вами поговорить.

— О Филиппо Марии Висконти?

— Да.

— Хорошо, слушаю вас.

— Согласитесь, мало кто знает герцога лучше собственной дочери. И как уже было сказано, я хочу предостеречь вас. Помните, как отец облагодетельствовал Карманьолу, осыпав его титулами, почетом и богатствами, а потом отвернулся от него без всякой видимой причины?

— Конечно, как о таком забудешь!

— Вы также, безусловно, заметили, что сначала герцог всячески поддерживал моего супруга, начиная с того, что отдал ему мою руку, а потом повернулся к нему спиной.

— Это тоже не вызывает сомнений, — согласился Никколо.

— Хорошо. Значит, вы уже поняли, что отец склонен отрекаться от тех, кто, по его мнению, получает слишком большую власть. Он поступил так с Карманьолой, когда тот был синьором Генуи, а потом повел себя таким же образом, едва Франческо Сфорца получил владения в Лукании, Калабрии и Анконской марке.

— Которые он теперь потерял — частично из-за Альфонсо Пятого Арагонского…

— А частично из-за вас, — продолжила за него Бьянка Мария.

— Это верно.

— А теперь я хочу спросить: положа руку на сердце, вы и правда надеетесь, что с вами не произойдет то же самое? Вы ведь долго служили под началом моего мужа, верно?

— Не стану спорить.

— И после всех событий, перечисленных мной, вы рассчитываете спокойно копить земли и титулы? Не думаете, что станете следующим, кто попадет в опалу, причем совсем скоро? — решительно спросила капитана дочь герцога Висконти.

— И что же я должен делать, по-вашему?

— Соблюдать разумную осторожность.

— То есть?

— Отступить.

Пиччинино расхохотался:

— Вот так вы видите решение всех проблем? Да ваш отец голову мне оторвет, если я не воспользуюсь благоприятной ситуацией. После стольких лет он смог заключить союз с Евгением Четвертым, Козимо де Медичи и даже с Венецией, не говоря уже об Альфонсо Пятом Арагонском, а я должен перечеркнуть все его достижения?

— Я знаю, что это звучит странно, но подумайте сами, капитан. Вне всяких сомнений, вы придумаете достойное оправдание; отец разозлится, но потом успокоится, зато он точно не испугается того, что вы стали слишком сильны. Поверьте, герцог никогда не совладает ни с жаждой власти, ни с завистью по отношению к собственным капитанам. Если помните, именно командующий войском когда-то навязал ему первую жену.

— Вы говорите о Фачино Кане? Конечно, помню.

— И вы правда верите, что мой отец искренне радуется за вас, учитывая все ваши многочисленные завоевания за последнее время? Не он ли отказался назначить вас правителем Пьяченцы, хотя вы того заслуживали? А потом приказал приостановить военные действия на целый год?

— Да, верно, — признал Пиччинино. С каждой секундой он становился все мрачнее.

— Спустя некоторое время он передумал и наделил вас владениями в Солиньяно, Сант-Андреа-Миано, Билцоле, Костамеццане, Боргетто и других землях, которые вы отвоевали у рода Паллавичини. Не кажется ли вам, что вы слишком высоко взлетели? Не боитесь, что рано или поздно отец повернется к вам спиной и решит поддержать моего мужа, который, хоть и впал у герцога в немилость, все же женат на его дочери?

— Хватит! — неожиданно закричал капитан, который больше не мог слушать про лицемерные игры, невыполненные обещания и бесконечные интриги правителя Милана.

— Хорошо, я не стану испытывать ваше терпение, — отозвалась Бьянка Мария. — Я поделилась с вами тем, что у меня на душе, а выбор остается за вами. С вашего позволения, я покину лагерь. — Она сделала реверанс и, не дожидаясь ответа, направилась прочь, оставив Никколо Пиччинино размышлять в одиночестве. Выходя из палатки, Бьянка Мария бросила последний взгляд на капитана: глаза у него налились кровью.

ГЛАВА 55 БЕЗЖАЛОСТНЫЕ

Неаполитанское королевство, вблизи ворот Святой Софии

Отряд двинулся в сторону крепостной башни над воротами Святой Софии. Дон Рафаэль Коссин Рубио, идальго из Медины, пообещал себе, что сегодня окажется достоин славы одного из Безжалостных.

Когда он вылез из колодца во дворе маэстро Читиелло, хозяин дома и его жена вытаращили глаза от изумления. Арагонские солдаты сразу поняли, что семья портного давно голодает: об этом красноречиво говорили исхудавшие лица с заострившимися скулами. Аньелло Ферраро принялся успокаивать мужа и жену, а Филомена стояла в стороне, глядя на идальго с гордостью и вызовом, будто говоря: «А теперь? На что ты готов пойти?» Было ясно, что девушка и ее родители терпят крайнюю нужду. Дон Рафаэль вскоре убедился, что в доме у них пусто, словно в подземной пещере, откуда только что выбрались солдаты. Ему стало стыдно, что он воспользовался Филоменой. Конечно, все произошло по взаимному согласию: девушка получила хлеб и защиту, которые, по всей видимости, были ей жизненно необходимы. Однако от ее горящего взгляда у идальго слова застревали в горле.

Теперь дону Рафаэлю хотелось только одного: чтобы все это поскорее закончилось. Пусть король наконец захватит Неаполь, сделает его столицей своих владений и вернет городу прежнее великолепие.

Идальго бесшумно двинулся в сторону башни, будто ворон, жаждущий битвы и крови. В одной руке он сжимал тяжелую аркебузу: дон Рафаэль зарядил ее, но рассчитывал использовать только в самом крайнем случае, чтобы избежать шума и застать противника врасплох. Второй рукой идальго выхватил меч и, увидев анжуйца, стоящего к нему спиной, подбежал и воткнул лезвие ему между лопаток. Солдат с глухим стуком рухнул на разбитую брусчатку. Дон Рафаэль перешагнул через него, даже не взглянув, а мгновение спустя снова рубанул мечом, избавляясь от второго противника, который упал лицом вниз, схватившись руками за горло, а под ним уже разливалась лужа крови, казавшаяся черной в слабом свете факелов.

Ночную тишину прорезал крик:

— Тревога, на нас напали!

Группа анжуйских солдат тут же собралась у подножия башни. Огни факелов слабо освещали пространство вокруг. Не теряя времени, дон Рафаэль вскинул аркебузу, быстро прицелился и выстрелил. Темноту осветила яркая вспышка, и снаряд попал прямо в голову одного из анжуйцев: ноги у него подкосились, и солдат рухнул на землю.

Остальных тоже ждал печальный удел: подоспели другие арагонцы, раздались новые выстрелы. Стволы аркебуз вспыхивали зловещим огнем, и свист свинцовых пуль нес смерть анжуйским солдатам. Около двадцати человек повалились на землю бездыханными. Остальные пали от клинков: охваченные горячкой боя, арагонцы безжалостно истребляли противника.

Едва последний из анжуйцев повалился на брусчатку, дон Рафаэль стал подниматься по каменной лестнице, ведущей на вершину башни. Добравшись до верхней площадки, он наткнулся на двух уцелевших стражников. Не медля ни секунды, идальго выхватил нож, который носил на поясе. Подбежав к первому анжуйцу, он отвлек его ложным выпадом и дважды ударил ножом в бок. Противник захрипел от боли и рухнул на нападающего. Дон Рафаэль подхватил солдата и, словно щитом, закрылся им от удара второго анжуйца, который в неразберихе попал в своего товарища. Затем идальго изо всех сил толкнул одного солдата на другого, и оба повалились на пол. Дон Рафаэль тут же настиг их и ловким движением пригвоздил мечом руку противника, закричавшего от боли.

Через мгновение идальго вытащил меч и ударил раненого ногой, тот перевернулся на живот. Тогда дон Рафаэль поднял его голову левой рукой, а правой перерезал ему горло. Затем он схватил второго анжуйца, еще живого, и сбросил его со стены. Падая, враг издал нечеловеческий вопль.

Идальго понял, что ему удалось захватить башню.

— Поднимите флаг Арагона! — из всех сил закричал он своим товарищам, оставшимся внизу. — И откройте ворота!

В ответ раздался довольный гул.

Когда король Арагона увидел, что флаг с четырьмя красными полосами на золотом фоне развевается над воротами Святой Софии, он торжествующе вскрикнул. Альфонсо сидел в седле, возвышаясь над морем своих солдат. Тяжелые решетчатые ворота открылись перед арагонцами, и король первым ринулся в город с воинственным кличем. Поток солдат в железе и коже последовал за предводителем.

Оказавшись внутри крепостных стен, Альфонсо увидел, что город не только захвачен его людьми, но и, похоже, не располагает особенной защитой, по крайней мере с этой стороны. На мгновение картина происходящего отпечаталась у него перед глазами: арагонцы, налетевшие смертоносной волной, внезапно обнаружили, что сражаться им не с кем.

Однако в этот момент со стороны замка Кастель-Нуово раздался глухой звук, похожий на раскат грома: то стучали по брусчатке копыта. Шум быстро приближался и вскоре стал оглушительным. Альфонсо едва успел развернуть коня, когда увидел Рене Анжуйского и его лучших рыцарей, несущихся к ним плотными рядами. Французы налетели неожиданно и с такой скоростью, что их войско, словно железный клин, пронзило толпу арагонцев, наводнивших площадь Карбонариус. Удар был настолько силен, что анжуйская кавалерия легко прорвала ряды испанской пехоты. На миг показалось, что люди Рене могут одержать победу, но едва арагонцы оправились от первой атаки, захватившей их врасплох, ответный удар не заставил себя ждать.

Альфонсо громовым голосом отдал приказ использовать пики, чтобы выбивать всадников из седел. Прорвав ряды арагонцев, французы оказались в окружении целого моря плоти и железа, которое постепенно поглощало их одного за другим.

Рене Анжуйский понял, что совершил непростительную ошибку. Он мчался во главе своих рыцарей, надеясь удержать ворота Святой Софии, но это ему не удалось, и теперь пехота противника грозила разгромить войско французов. Герцог Анжуйский призвал всадников следовать за ним и до крови ударил шпорами коня, заставляя его прорваться через вооруженную толпу. Наконец ему удалось выбраться из окружения, открыв проход в сторону ворот Святого Януария. Оттуда он надеялся свернуть к площади Иисуса, чтобы потом укрыться за стенами замка Кастель-Нуово.

Рене мчался как ветер, и его лучшие рыцари неслись за ним. Однако на подъезде к воротам герцог с ужасом понял, что арагонцы успели добраться и сюда. Точнее говоря, он увидел множество солдат, бегущих со стороны Сомма-Пьяцца, поднимающихся по переулку Дель-Кортетоне, огибая монастырь Санта-Мария-Доннареджина. Больше всего Рене поразило, что четыреста генуэзских арбалетчиков, которым было поручено охранять ворота, исчезли без следа, а монахини по мере сил помогали врагам проникать в город, скидывая со стены веревки.

Несколько арагонских солдат уже выглядывали из-за зубцов крепостной стены. Организовывать защиту города было некогда. Единственный путь к спасению состоял в том, чтобы добраться до Кастель-Нуово, а потому Рене, цедя сквозь зубы ругательства, повернул к площади Иисуса.

Тем временем арагонцы, ослепленные яростью при виде ненавистного врага, открыли огонь. Раздались выстрелы не меньше чем из дюжины аркебуз. Град свинцовых пуль вонзился в стену, поднимая фонтаны каменной крошки, но пара снарядов попала в убегающих, и воздух прорезали нечеловеческие вопли. Голубоватый дым от аркебуз облачками парил в ночном воздухе, отчетливо виднеясь даже в слабом свете факелов. Один из анжуйских рыцарей упал с коня. Второй согнулся, изо всех сил цепляясь за поводья, чтобы удержаться в седле. Несколько арагонцев бросились вслед за беглецами, но быстро поняли, что догнать всадников, несущихся к единственному спасительному укрытию, совершенно невозможно.

ГЛАВА 56 ПЕЧАЛЬНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Филиппо Мария смотрел на Аньезе. Шли годы, а она по-прежнему оставалась красавицей, в то время как сам герцог чувствовал себя старой развалиной.

Порой ему удавалось ненадолго забыть о своем уродстве, погрузившись в очарование карт Таро или выстраивая очередные хитроумные интриги, но от правды не убежишь. Висконти даже приказал убрать из комнат замка все зеркала и любые полированные поверхности: он не хотел видеть свое отражение.

Порой герцог рыдал от злости, закрывшись в своих покоях: мысль о том, каким неуклюжим и отвратительным стало его тело, мучила его. Ходить Филиппо Мария практически не мог, он кое-как перетаскивал себя с места на место, но день ото дня слабел. Все чаще приходилось прибегать к помощи слуг, переносивших его по замку на носилках. Вот почему герцог так ненавидел Франческо Сфорцу и остальных бравых вояк. Его раздражал даже Никколо Пиччинино: тот не отличался красотой и в силу маленького роста казался гномом, но все же был во много раз более сильным и ловким, чем герцог Милана.

Филиппо Мария чувствовал себя старым и обессиленным. Единственным человеком, который оставался рядом с ним, невзирая на его тяжелый характер и врожденное уродство, была Аньезе. Поэтому он любил ее больше всех на свете.

Вот и сейчас она смотрела на него с такой искренней заботой, с таким блеском в глазах, что сердце герцога наполнилось теплом.

— Аньезе, почему вы до сих пор любите меня? — спросил Филиппо Мария. — Что вы находите в этом огромном уродливом теле, в этом лице, похожем на полную луну, которую поджарили на сковородке? — Горькие, жестокие слова ядом лились из его уст.

Аньезе в ответ внимательно посмотрела в глаза Филиппо Марии.

— Зачем вы мучаете себя, ваша светлость? Почему же я не должна любить вас? На вашу долю выпала нелегкая судьба, но вы всегда, с самого первого дня, осознавали свой долг перед герцогством. Природа обошлась с вами неласково, это правда, но я всегда восхищалась вами. Вы были так добры и щедры ко мне, вы любили нашу дочь, хотя обязательства заставляли вас жениться на других женщинах. Вы всегда были рядом со мной и Бьянкой Марией. Все эти годы вы были верны мне, осыпали меня подарками и выражали свою благодарность. Какой другой правитель вел бы себя так на вашем месте? Вот почему я бесконечно восхищаюсь вами, ваша светлость.

— Аньезе, послушать вас, так я чудесный человек…

— И это правда, возлюбленный мой. Многие погрязли бы в жалобах, в печали, но не вы! Вы не побоялись сразиться с врагами, превосходящими вас по силе, — с Венецией, с Флоренцией, с самим папой римским — и в конце концов склонили их всех на свою сторону. И сегодня вы — главное связующее звено этого союза. Вашу физическую слабость вы стократ возместили ясным умом и умением одерживать верх благодаря расчету и дипломатии. Кому еще удалось бы столько сделать? Вы отдали нашу дочь в жены Франческо Сфорце, обеспечив ей наилучшую партию и право продолжать династию.

— Сфорца… — с сожалением пробормотал Филиппо Мария. — А теперь я сражаюсь с ним.

— И у меня сердце обливается кровью при мысли об этом…

— Хотя я и безумно люблю Бьянку.

— Именно поэтому я надеюсь, что на самом деле вы не намерены уничтожить Сфорцу. Я знаю, вы вовсе не столь жестоки, как хотите казаться. Все вокруг думают, что вы любите лишь себя и заботитесь исключительно о собственной власти, но они не понимают, что вы стараетесь ради спасения Милана от коварных замыслов Венеции, хотите защитить город от жадности герцога Савойского, уберечь от императора, желавшего превратить Милан в очередную провинцию своих владений! Филиппо, я знаю, сколько тягот вы пережили за эти годы! Знаю, как вы не жалели себя, как не боялись испачкать руки и участвовали в грязных играх политиков, чтобы сохранить Милан за родом Висконти. Ваши подданные этого не понимают, неблагодарные выродки! Они не знают, что вы как лев среди волков, что другие герцогства, республики, Папская область все время строят козни против вас! И что играть по правилам невозможно, когда противники постоянно их нарушают. Никто не задумывается, от чего вам пришлось отказаться ради спасения других, но именно так и должен поступать правитель, герцог, мужчина! Вот почему я остаюсь и навсегда останусь рядом с вами. Франческо Сфорца боится вас, папа на вашей стороне, но беспокоится о прочности этого союза, равно как и дож, как и Козимо де Медичи. И благодаря страху, который вы умеете внушать, сегодня и мы с вами, и все жители Милана могут свободно жить под защитой городских стен!

Филиппо Мария Висконти поразился, насколько проникновенными и полными благодарности были слова возлюбленной. Ее речь растрогала герцога и в очередной раз подтвердила, что Аньезе — единственная и неповторимая женщина в его жизни, ведь она знала и понимала его, как никто другой.

Некоторое время Филиппо Мария размышлял над ее словами и над тем, как ему приятно даже просто слышать голос любимой. Аньезе дарила герцогу абсолютное спокойствие, и на мгновение он отдался этому чувству со всей благодарностью, на какую был способен.

— Спасибо вам, возлюбленная моя, — сказал он.

Аньезе мягко обхватила ладонями его лицо и поцеловала со страстью, ничуть не померкнувшей с годами.

— Что же мне делать? — спросил у нее герцог, в этот момент чувствовавший необходимость делить с ней каждый свой шаг.

Аньезе не ошибалась: в глубине души Висконти совершенно не хотел, чтобы его вражда со Сфорцей повредила дочери. И как раз по этой причине Филиппо Мария, хоть и вступил в союз противников Сфорцы, на самом деле не желал гибели капитана.

Герцог испытывал к нему то же странное чувство, как и когда-то к Карманьоле, — гремучую смесь восхищения, зависти, любви, ревности, ненависти, которую и сам не мог понять до конца.

Таким образом, желая сохранить жизнь человека, который когда-то был его надежнейшим воином, Висконти сдерживал свои минутные порывы и капризы. Так, когда прошлым утром гонец принес ему весть о том, что Пиччинино решил не нападать на замок Джирифалько, Филиппо Мария не разозлился, а, напротив, вздохнул с облегчением.

Герцог знал, что его дни сочтены и что мучительные взрывы ярости — лишь следствие неспособности принять приближающийся конец. Смириться со старостью, не противиться слабости, час за часом все больше подчиняющей себе его исстрадавшееся тело… Не так-то просто это сделать.

Вот почему Висконти твердил себе, что нельзя сдаваться, что он нужен Милану, а также своей жене и дочери.

Этот сладкий самообман помогал герцогу идти вперед. И не признавать собственного бессилия.

ГЛАВА 57 ПЕРПЕТУЯ

Анконская марка, замок Джирифалько

— Значит, это правда! Проклятье! Вы беременны от него! От моего мужа! — негодовала Бьянка Мария.

Ее лицо побагровело от ярости. Перпетуя приподнялась с пола, испуганно глядя на госпожу. Бьянка Мария возвышалась над ней, все еще держа на весу ладонь, которой только что изо всех сил отвесила камеристке пощечину.

— Как вы могли?! — Голос дрогнул, руки непроизвольно сжались в кулаки. Как бы ей хотелось забить неблагодарную Перпетую до смерти! — Вы хоть понимаете, что наделали?

Как Франческо мог так поступить со своей женой? Почему он променял ее любовь на ласки этой женщины? Бьянка Мария знала о необузданном сладострастии супруга, придворные дамы вечно твердили ей об этом, а одна из них недавно открыла страшную правду о личной камеристке. Перпетуя была очень красива, но Бьянка Мария не ожидала подобного предательства. Подумать только, ведь она была ее любимицей! Бьянка Мария поначалу даже защищала ее! Она решила, что другие женщины сплетничают о ней из зависти; такое случалось и раньше. Но потом супруга Франческо Сфорцы обнаружила, что живот у Перпетуи растет: потаскуха больше не могла скрывать беременность. И едва Бьянка Мария надавила на нее, та во всем призналась.

Конечно, дочь герцога Висконти понимала, что к своим сорока годам Франческо имел множество женщин и что, возможно, эта страсть никогда не угаснет в нем. Однако она надеялась, что измены хотя бы не начнутся сразу после свадьбы!

А ведь именно молодая супруга спасла замок Джирифалмв от нападения Никколо Пиччинино. Как же так? Она бьется за него, отводит опасность, отказывает себе во всем, а он платит ей подобным образом?

Нет уж, если он думает, что Бьянка Мария все стерпит, не сказав ни слова, то он не знает, на ком женился.

В ее жилах кровь Висконти! Она привыкла бороться за свое счастье и даже не подумает отдать мужа какой-то девке, которая ниже ее по происхождению, крови и титулу, по учености и по красоте!

В глазах Бьянки Марии сверкали молнии.

Перпетуя не знала, что сказать. Опустив глаза, она пробормотала:

— Госпожа…

— Тихо! — крикнула Бьянка. — Клянусь вам, я этого так не оставлю!

Не говоря больше ни слова, она выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью.

Франческо Сфорца беседовал с Браччо Спеццато в оружейной.

— Значит, это правда? — спрашивал последний.

— Что именно?

— Что герцог Миланский совсем плох?

— Похоже на то.

— И что вы намерены делать?

— Друг мой, я давно привык к уверткам и лицемерию Филиппо Марии Висконти, — отозвался Сфорца.

— Так вы думаете, это все обман? Очередная хитрость?

— Не знаю, но от Висконти всего можно ожидать.

— Что же, тут я совершенно с вами согласен, ваша светлость.

— Лучше бы… — начал Франческо и осекся на полуслове: в оружейную комнату, словно фурия, ворвалась Бьянка и уставилась на него горящим от ярости взглядом.

— Мессер Браччо, — твердо сказал она, — прошу вас немедленно оставить меня наедине с мужем.

Браччо Спеццато с удивлением взглянул на нее, но не решился возражать, так как просьба больше походила на приказ.

— Мадонна… — только и произнес он, согнувшись в поклоне, а затем быстро покинул оружейную.

— Бьянка, — сказал Франческо, подходя к супруге.

— Не прикасайтесь ко мне! — вскричала та.

Капитан растерянно остановился:

— Что случилось, любимая?

— Вы еще спрашиваете? У вас даже не хватает духу признать правду?

— Я не понимаю, о чем вы говорите… — Его слова звучали искренне.

— Вы что, не могли подождать хотя бы год? Кто знает, как давно это продолжается! Я до сих пор не смогла подарить вам сына, и вы наказываете меня за это? Ну же, Франческо, признайтесь!

— Да о чем речь? — раздраженно переспросил капитан, начинавший уставать от потока загадочных намеков.

— Сейчас я все вам объясню. Слушайте, Франческо, и слушайте внимательно, — ледяным тоном произнесла Бьянка Мария. — Я хорошо знаю, что у вас было много женщин. Знаю я и то, что вы не будете всегда верны мне; я хоть и молода, но не настолько наивна. Но если вы полагаете, что я стерплю измену меньше чем через год после венчания, то придется вас разочаровывать: вы совсем меня не знаете!

— Бьянка…

Я не закончила. Мне все известно! Перпетуя ждет вашего ребенка! Вы что же, надеялись скрыть это от меня? Или думали, что я молча стерплю оскорбление? Говорю же, вы совсем меня не знаете! Предупреждаю: я никогда не соглашусь оставить в нашем доме ни ее ребенка, ни ее саму. Найдите ей мужа, кого хотите, это не мое дело, но если завтра Перпетуя еще будет здесь, я за себя не отвечаю!

Франческо Сфорца остолбенел от неожиданности.

— Бьянка… Я понимаю вас, но прошу, поверьте, я люблю вас одну…

— Мессер, вы даже не представляете, как лживо звучат ваши слова. Понимаю, наверное, мне надо смириться со случившимся, и я обещаю постараться. Возможно, время залечит рану, которую вы сегодня нанесли мне, но, как я уже сказала, я ни дня не намерена выносить присутствие Перпетуи и впредь не потерплю подобных слабостей с вашей стороны. Найдите ей мужа. Сегодня же! И когда родится ребенок, он не сможет претендовать ни на какие права. Вы не будете видеться с ним и не позволите ему видеться с вами. Для вас он умрет!

— Бьянка, ваши жестокие слова ранят меня, как ножом.

— На сегодня мне больше нечего вам сказать.

С этими словами дочь герцога Висконти покинула оружейную.

Капитан оперся ладонями о деревянный стол. Да, у его супруги твердый характер, не стоило забывать об этом. Франческо понял, что Перпетуе действительно лучше покинуть замок Джирифалько. Надо поручить Браччо Спеццато отвезти ее в безопасное место. А позднее герцог позаботится о том, чтобы выдать любовницу замуж.

ГЛАВА 58 НЕАПОЛЬ

Неаполитанское королевство, замок Кастель-Нуово

Весь в крови, в помятых доспехах, с порезом на щеке, Альфонсо V, король Арагона, поднялся на самый верх главной башни замка Кастель-Нуово. До нынешнего дня эту крепость обычно называли Маскьо-Анжуино — Анжуйской башней, — но теперь она принадлежала ему. После того как Альфонсо и его войско преодолели ворота, захватить город оказалось совсем несложно. Рене Анжуйский правильно сделал, что сбежал, учитывая, какой оборот приняли события. Над Неаполем вставало солнце, и его сверкающие лучи знаменовали рождение нового королевства. Альфонсо окончательно решил, что сделает этот город своей столицей.

Флаг Арагона у него над головой торжественно развевался при каждом порыве ветра. Король твердо запретил грабежи и насилие в городе. Увидев следы от свинцовых снарядов бомбард на каменных стенах Кастель-Нуово, Альфонсо понял, как важно, чтобы город, которым он намеревается править, остался поверженным, но не разрушенным; побежденным, но не униженным. Конечно, поначалу, в разгаре битвы, заботиться об этом было некогда. Но потом король увидел небольшую процессию, которую возглавлял монах с повязкой на глазу, тащивший за собой крест. Монах шел по улицам Неаполя, залитым кровью павших в бою. За ним следовала группа мужчин и женщин, распевавших церковные гимны. Зрелище настолько глубоко тронуло Альфонсо, что он тут же дал четкий приказ: любые грабежи и насилие по отношению к горожанам должны немедленно прекратиться.

Теперь же, пока Рене Анжуйский спасался морем, король вызвал Диомеде Карафу и приказал ему подготовить официальный указ в подтверждение своих слов: нарушителям грозит смертная казнь.

Когда советник удалился и Альфонсо снова остался один на вершине крепостной башни, он обвел взглядом город, распростертый у его ног.

Перед ним тянулась Страда-делль-Ольмо, которая переходила в виа деи-Ланчиери и соединяла Кастель-Нуово с портом. Вдоль этой величественной улицы располагались лавки купцов; ближе всего шел французский ряд, который заканчивался на площади Франчезе чуть дальше к востоку, совсем недалеко от оплота королевской власти. Далее тянулись ряды домов генуэзских, венецианских, фламандских, сицилийских, пизанских, флорентийских, каталонских купцов: склады и рынки перемежались небольшими площадями, где обычно выгружали товары.

Выстроившись в решетку, заданную кардо и декуманусом[18], улицы шли параллельно друг другу, пересекая город с севера на юг и с востока на запад. Вдалеке, за причалами и лодками, Альфонсо разглядел маяк — ровно посередине между портами Вульпуло и Арчина.

Переведя взгляд на западную крепостную стену, король увидел новую часть города, из которой анжуйцы хотели сделать естественное продолжение королевского двора. В свете взошедшего солнца за садами и фонтанами, окружавшими Кастель-Нуово, можно было рассмотреть огромную полукруглую арену на Ларго-делле-Корредже. Над ней возвышалось здание Королевского суда. Хотя дым сражения еще не рассеялся до конца, красота арены была очевидна и вызывала неудержимое желание превратить ее, как уже частично сделал Рене Анжуйский, в великолепный амфитеатр для рыцарских турниров, выступлений и парадов. Эта новая площадка должна была наконец заменить Карбонариус — место, где по праздникам проводили пышные состязания, но в обычные дни сжигали мусор. Вдалеке виднелись ворота Святой Софии, подарившие Альфонсо победу. Чуть в стороне от Ларго-дел-ле-Корредже можно было разглядеть церковь Санта-Мария-Ла-Нова — изящное легкое здание с тремя нефами. Скользнув взглядом по виа Медзаканноне, Альфонсо добрался до ворот Вентоза.

Он вдохнул теплый воздух и почувствовал соленый аромат моря, который постепенно вытеснял кисло-горький запах железа, свинца и крови, разлившийся повсюду за ночь отчаянной битвы.

Предстоит много работы, подумалось королю Арагона, но Неаполь обязательно восстанет, великолепный и полный жизни. Надо лишь вернуть ему защитные стены, которые сегодня серьезно пострадали от ударов артиллерии.

Альфонсо улыбнулся. Он завоевал этот город и никому его не отдаст.

За спиной короля раздались шаги: он ждал того, с кем сможет обсудить будущее этого необыкновенного места. Повернувшись, Альфонсо увидел верного Диомеде Карафу, который привел с собой главного человека Неаполя — архиепископа.

Гаспаре ди Диано был немолод, однако все в его облике говорило о железном характере. Худой, костлявый, но крепкий, несмотря на свои пятьдесят с лишним, облаченный в роскошные одежды, он держался уверенно, хоть и явно устал, преодолевая множество ступеней, ведущих на башню. Альфонсо подошел к Гаспаре, встал на колено и поцеловал перстень у него на руке. Архиепископ Неаполя взглянул на завоевателя с любопытством. В его глазах не было и тени страха, он смотрел на короля Арагона удивленно и выжидательно.

Альфонсо поднялся и заговорил, надеясь заложить основу для будущего мира:

— Ваше преосвященство, с сегодняшнего дня Неаполь принадлежит Арагону, и знайте: я буду любить этот город так, как никто не любил его до меня. Я принес боль и страдания и прошу у вас за это прощения, но планы у меня грандиозные: Неаполь станет столицей и главной жемчужиной моей короны. По этой причине я запретил грабить город. Никто из моих людей в дальнейшем и пальцем не тронет неаполитанцев.

Архиепископ издал вздох облегчения.

— Ваше величество, я очень рад услышать о принятых вами мерах и благодарю вас именем Господа. Однако должен вам признаться, что город совершенно истощен. Долгая осада измучила неаполитанцев, и понадобится нечто гораздо большее, чтобы завоевать их доверие. Вам придется приложить немало сил, чтобы вернуть все то, что вы отняли. — В глазах архиепископа блеснули слезы.

— Ваше преосвященство, вы совершенно правы, — ответил король. — Я не ищу оправданий, да их и не существует. Вы верно сказали: доверие неаполитанцев необходимо завоевать. Но у меня есть средства, владения, деньги. Я не какой-нибудь безродный выскочка, а король Арагона. И ради Неаполя не пожалею ничего, вплоть до собственной жизни.

— Ваше величество, мне кажется, вы говорите искренне, и это делает вам честь. Но отнюдь не деньги нужны для завоевания уважения неаполитанцев. Вы должны научиться понимать их, слышать их сердца, и только тогда сумеете действительно сделать что-то для горожан. Что сейчас по-настоящему необходимо жителям — я говорю «сейчас», но на самом деле всегда, — это мир, гармония, спокойствие после такой долгой бури. Если вы будете стремиться к этому, то знайте, что можете рассчитывать на мою поддержку. Теперь все в ваших руках.

Король Арагона кивнул. Ему и самому хотелось просто жить — без войн, без битв, без вражды. Только солнце, улыбки, лазурные воды залива. Однако ему нужно было кое-что от архиепископа.

— Ваше преосвященство, простите мне эту просьбу, но она совершенно необходима. Я понял ваши слова и клянусь прислушаться к ним. Однако, чтобы действовать в указанном вами направлении, мне необходимо признание законности моей власти со стороны папы римского. Только вы можете помочь мне в этом.

Выражение лица Гаспаре ди Диано оставалось бесстрастным.

— Я сделаю, что смогу, но не просите меня о большем.

Альфонсо поцеловал руку архиепископа, и тот удалился.

ГЛАВА 59 ВЕРНОСТЬ

Анконская марка, замок Джирифалько

Этого человека прислала ее мать. Сейчас он ожидал в приемной — небольшой комнате, которую Бьянка Мария использовала для личных встреч. Здесь стояли красивый дубовый стол, стеллаж с книгами и рукописями, которые она приказала привезти из Милана, изящные резные деревянные стулья. Стены украшали фрески кисти местного художника.

Франческо вместе со своими солдатами стоял лагерем в Монтеджорджио. Он решил немного побыть один, после того как избавился от Перпетуи. Капитан мог бы периодически возвращаться в замок Джирифалько, но в последние дни ему этого совершенно не хотелось.

Бьянка Мария чувствовала себя обманутой: с одной стороны, Перпетуя да Варезе воспользовалась доверием госпожи, чтобы отобрать у нее мужа, а с другой — собственное чрево Бьянки Марии оставалось пустым, и мысль о неспособности родить ребенка мучила молодую жену. Ко всему этому примешивалась горькая обида, которая неумолимо росла в груди Бьянки, словно сугроб в лютую метель. Дочь герцога Висконти много дней провела в мечтах о сладкой мести. Нужно дождаться подходящего момента, но рано или поздно она осуществит свой коварный план. Пока же можно не торопясь продумать все детали. Однажды Франческо поймет, что она ни о чем не забывает и проявить к ней столь вопиющее неуважение было непростительной ошибкой. Бьянка Мария не думала о том, что случится дальше, она хотела лишь собрать всю свою боль и превратить ее в мощное оружие.

С этой мыслью она решилась войти в приемную и увидела огромного широкоплечего мужчину в кожаных доспехах. У него были длинные светлые волосы и голубые глаза — холодные, как у волка. Борода не меньше пяди в длину делала его похожим на варвара, а улыбка из-за длинных зубов казалась хищным оскалом.

Незнакомец опустился на одно колено и поклонился, отдавая честь Бьянке Марии, которая смотрела на него с искренним любопытством. Так вот он какой, легендарный воин с Востока! Мать говорила, что этот человек с честью служил герцогу Миланскому, а затем присоединился к войску Франческо Сфорцы, явив себя смелым и безжалостным солдатом.

— Как вас зовут? — спросила Бьянка Мария.

— Габор Силадьи, — ответил он.

— Откуда вы родом?

— Из Эгера.

— Это в Венгрии?

Мужчина молча кивнул.

— Вот как! Вы сражались под знаменами Яноша Хуньяди!

— Да, ваша светлость. А позже служил вашему отцу, герцогу Милана.

— Вы происходите из рода отважных воителей.

Венгр опять промолчал.

— Если не ошибаюсь, ваша семья знатна и богата. Что же заставило вас оставить родной край и отправиться сражаться в далекие земли?

— Я люблю жизнь и кровь.

— Неужели в Венгрии мало жестокости и насилия?

— Здесь больше, — коротко ответил Габор.

— Моя мать говорит, что вы человек чести, мессер, и у меня нет причин сомневаться в этом. Однако моя просьба потребует не столько мужества, сколько верности. Верности золоту, само собой, но только тому золоту, что дам вам я. Вы готовы взять на себя подобное обязательство?

Силадьи взглянул на нее, его губы изогнулись в улыбке.

— Мои слова кажутся вам смешными?

— Ваша светлость, как я уже сказал, я люблю жизнь и кровь, — ответил венгр. — И я вижу и то и другое в ваших глазах. Или я ошибаюсь?

Услышав эти слова, Бьянка Мария на мгновение почувствовала себя перед ним совершенно обнаженной. Как странно ведет себя этот человек: никаких покровов из сомнений или намеков; каждое его слово раскрывает самую суть страстей и переживаний. Конечно, он привык воевать, что многое объясняет, но все же никто прежде не говорил с Бьянкой подобным образом, и ей безумно понравилась эта прямая, даже жесткая манера выражаться.

— Думаете, можете прочитать мои мысли?

— Что я думаю, не так уж важно. Я просто говорю вам, что увидел. А улыбаюсь потому, что чувствую, как вы жаждете жизни и крови.

— Посмотрим, окажетесь ли вы правы. Пока я прошу вас лишь продолжать служить в войске моего мужа, но при этом выполнять мои приказы. Чтобы быть уверенной в вашей преданности, я дам вам эти триста золотых флоринов. Это все, что у меня осталось, так что прошу не тратить деньги попусту. — Бьянка Мария вложила кожаный кошелек с позвякивающими в нем монетами в огромную ладонь венгерского воина.

— Ваша светлость, я не возьму ваши деньги, — покачал головой Габор Силадьи. — Пока я ничем их не заслужил. Вы нравитесь мне, я вижу нашу схожесть, а потому предлагаю заплатить, когда я действительно выполню ваши поручения. До тех пор будьте спокойны: мое сердце и моя рука принадлежат вам.

— Вы уверены? Я могу положиться на вас? — спросила молодая женщина, удивленная, что этот человек отказался от ее щедрого предложения.

— Решайте сами. Я не могу дать вам никакой иной гарантии, кроме своего слова.

И опять его речи попали в цель. Венгр ответил ей без должного почтения, но совершенно искренне, и Бьянка Мария была согласна принять его таким, какой он есть. В конце концов, сколько любезностей ей расточала Перпетуя, а потом первая же и предала ее. Значит, можно будет доверить этому человеку самые сокровенные тайны?

— Хорошо, Габор, я ценю вашу прямоту и честность, — сказала Бьянка Мария. — Когда я позову вас, вы тут же поспешите ко мне, понятно? Где бы вы ни оказались в тот момент. Как я сказала, вы продолжите сражаться под знаменами моего мужа, но подчиняться будете мне.

— Все будет так, ваша светлость.

— Хороню, пока вы можете идти.

Венгр поднялся. До этого он так и разговаривал с Бьянкой Марией опустившись на одно колено, и она не попросила его встать. Теперь, с ее позволения, он наконец выпрямился и направился к двери.

ГЛАВА 60 ДЕЛА ЗЕМНЫЕ

Папская область, Апостольский дворец

Пьетро Барбо держал за руку дядю, который тяжело дышал, переживая очередной день бесконечных страданий. Подумать только, после стольких тревог и опасностей, после долгих девяти лет, проведенных изгнанником во Флоренции, Евгений IV наконец-то вернулся в Рим и не жалея себя стал трудиться над тем, чтобы превратить этот город в центр науки и искусства. Такие гуманисты и художники, как Антонио Филарете, Фра Беато Анджелико, Жан Фуке, стали частью близкого окружения понтифика и получали при его содействии крупные заказы. Папа даже предлагал Фра Анджелико мантию архиепископа Флоренции, но тот, будучи скромным, чувствительным и богобоязненным человеком, решительно отказался, предложив вместо себя Антонио Пьероцци, по его словам гораздо более достойного высокого сана.

И тут эта болезнь, поразившая дядю в самый неподходящий момент. Евгений IV верил не только в искусство и красоту, но и в силу: он проявил себя истинным защитником христианства, хотя флот Крестового похода и потерпел поражение в Варне. И беда, как оказалось, пришла не одна.

Была на счету понтифика и другая важная заслуга. Евгений IV смог остановить раскол, начатый концилиаристами на Базельском соборе. Проявив невероятное терпение и скромность, день за днем понтифик вел переговоры и искал пути к примирению, прощая чужие ошибки и поступаясь собственными интересами. Папа сражался как лев и в конце концов сумел получить поддержку Альфонсо Арагонского, признав его право на престол Неаполитанского королевства, а также достиг соглашения с императором Священной Римской империи Фридрихом III, который на Союзном сейме во Франкфурте открыто отрекся от концилиаристов и особенно от антипапы Феликса V.

Но теперь все это не имело значения.

Евгений IV, бледный как смерть, лежал накрытый одеялом до самого подбородка и сотрясался от приступов кашля. Он ужасно исхудал, и хотя массивные камины в его покоях были полны дров и наполняли комнаты теплом, пальцы понтифика оставались холодны, словно лед.

Пьетро взглянул на Лодовико Тревизана, патриарха Акви-леи и личного врача папы, а также кардинала-камерленго Римско-католической церкви.

Чуть дальше расположились и другие кардиналы, самые верные люди Евгения IV: казначей Апостольской палаты Франческо дал Леньяме, кардинал Пьетро да Монца, и кардинал-дьякон, и вице-декан, и старейший из кардиналов, и генеральный викарий, и многие другие. Все они собрались вокруг огромной кровати папы и бормотали молитвы в ожидании неминуемого конца.

Пьетро прочитал во взгляде Лодовико горечь и принятие. В этот момент юноша ясно понял: камерленго сделал все, что мог, но оказался бессилен перед болезнью понтифика. Настои и кровопускания не принесли облегчения. Евгений уже не мог спать, он мучился в слабом беспокойном бдении, прерывающемся лишь моментами забытья и приступами острой боли в груди.

Пьетро не мог смотреть на дядю в таком состоянии.

— Ваше высокопреосвященство, — обратился он к Ло-довико Тревизану, — мы можем что-то сделать? Неужели вы не видите, как он страдает?

— Сын мой, мы испробовали все средства, — отозвался тот. — Теперь все в руках Господа. Если вы хотите помочь понтифику, молитесь за него вместе со мной.

— Безусловно, — поддержал его кардинал Просперо Колонна с едва заметной досадой.

Едва заметной для всех, но очевидной для Пьетро: он хорошо знал, что Колонна будет счастлив, если понтифик отдаст Богу душу прямо в этот момент.

Евгения IV сотряс очередной приступ кашля, и в этот раз больной попытался сесть, опираясь на подушки.

Пьетро кинулся на помощь, но дядя остановил его жестом, на который, по всей видимости, ушли его последние силы, и снова сполз вниз. Его дыхание становилось все слабее.

Всего два года назад Евгений IV потерял своего любимого кузена Антонио Коррера, который так много сделал для него и во время избрания папой, и после, в темные дни побега из Рима. Теперь же понтифик не хотел цепляться за жизнь, ведь большинство людей, которые были ему дороги, уже умерли, а Габриэле часто говорил, что ему неинтересно общаться с теми, к кому он не испытывает уважения.

Поражение в Варне стало еще одним тяжелым ударом, и вину за это папа возлагал на Венецию, которая не остановила наступление турок, когда была возможность. Родной город, увы, чаще разочаровывал Евгения IV, чем радовал. За эти годы Венеция неоднократно извлекала пользу из того, что Габриэле Кондульмер возглавлял Святой престол и был духовным главой всего христианского мира.

Сама Венеция при этом, словно злая мачеха, и не думала осыпать его милостями; более того, даже не сумела поддержать и защитить во время побега из Рима, когда сама жизнь папы была в опасности. Тогда он спасся только благодаря вмешательству Флоренции и помощи Франческо Сфорцы.

— Он умер, сын мой, — сказал кардинал Лодовико Тревизан.

Эти слова прозвучали окончательным приговором, и сердце Пьетро сжалось от невыносимой боли. Он многим был обязан своему дяде и знал, что Полиссена, его мать, будет безутешна.

По щекам юноши потекли слезы.

— Габриэле! — позвал Лодовико Тревизан. Понтифик не отвечал. — Габриэле! — повторил камерленго.

Но Евгений IV оставался недвижим: глаза широко раскрыты, побледневшие губы сжаты. Исхудавшее за время болезни лицо поражало своей бледностью.

— Габриэле! — позвал кардинал в третий раз и снова не получил ответа.

Камерленго тяжело вздохнул. За спиной у него раздавались сдавленные рыдания Пьетро.

Кардиналы в пурпурных одеяниях сохраняли ледяное молчание.

Папа умер.

— Vere Papa mortuus est[19], — горько провозгласил Лодовико Тревизан.

Скрепя сердце он приблизился к понтифику, вытащил серебряный молоточек с папским гербом и осторожно ударил Габриэле Кондульмера по лбу, после чего закрыл ему лицо покрывалом. Затем камерленго мягко поднял правую руку понтифика, неподвижно свисавшую с края кровати, и снял с безымянного пальца кольцо святого Петра.

Кардинал перевел взгляд на Пьетро.

— Кардинал-протодьякон, уничтожьте личную печать папы. Я же передам известие о смерти Евгения Четвертого викарию, чтобы он объявил об этом народу, а потом вернусь проследить, чтобы кабинет и спальню понтифика опечатали.

Оставив Пьетро оплакивать утрату, Лодовико Тревизан посмотрел на кардиналов, окруживших кровать для последнего прощания. «Словно вороны, слетевшиеся на падаль», — подумал он с отвращением.

ГЛАВА 61 СЕМЕЙНАЯ ВСТРЕЧА

Неаполитанское королевство, палаццо Колонна

Антонио Колонна не верил своему счастью. Наконец-то, после стольких лет вражды и интриг, он вздохнул с облегчением.

Проклятый папа-венецианец умер. Умер! Теперь Колонна мог вернуть себе утраченную свободу. Конечно, Антонио не сидел сложа руки все это время: он заставил папу покинуть Рим, отдав власть в руки коллегии, которой сам же и управлял, но затем ему пришлось смириться с возвращением понтифика. Параллельно Колонна поддержал Альфонсо V Арагонского, который одержал победу над Рене Анжуйским и теперь уже который год трудился над восстановлением Неаполя, стремясь, чтобы красота этого города уступала разве что его торговой мощи.

Не отличаясь склонностью к супружеской верности, Антонио все-таки решил жениться, но супруга вскоре заболела, а затем и умерла, как раз в прошлом году. Впрочем, он не слишком переживал по этому поводу. Точнее говоря, смерть жены развязала ему руки, так как в голове Антонио созрел один план, который он твердо намеревался воплотить в жизнь.

Имея титул князя Салерно, Колонна хотел сосредоточиться на укреплении и развитии своих владений, а также своего рода. Остальное неважно. Ключевым этапом его плана было воссоединение ветви Дженаццано с тем, что осталось от ветви Палестрина.

Конечно, это будет непросто, но если болван Просперо, его брат, сумеет добиться поста папы римского, у Антонио появится гораздо больше возможностей для достижения своих целей.

В любом случае сегодня он ждал в своем палаццо на виа Медзоканноне ту женщину, что больше всех — и уж точно больше покойной супруги — занимала его мысли все эти годы: Звеву Орсини. Отношения между ними очень медленно, но неуклонно улучшались. Все началось с убийства Сальваторе, которое Антонио совершил собственноручно, позволив женщине удовлетворить жажду мести, что помогло ей хотя бы частично преодолеть боль утраты.

Год за годом Антонио лелеял эти странные отношения, словно некое темное создание, демона, который рано или поздно расправит крылья и вознесет род Колонна к славе. Когда-то давно он считал Звеву женщиной исключительной честности, но постепенно узнал, что ради удовлетворения честолюбивых планов или обеспечения собственной безопасности она готова поступиться любыми моральными принципами.

Теперь они смогут прийти к соглашению, в этом Антонио не сомневался. Погруженный в свои мысли, Колонна скрашивал ожидание бокалом вина «Лакрима Кристи», поразившего его своим великолепным вкусом. Плод труда монахов-виноделов из монастыря у подножия Везувия, это вино отличалось необыкновенным букетом.

С каждым новым глотком у Антонио росла гордость от мысли, что он принадлежит к роду, владеющему этими землями. Конечно, он обожал Рим, но Неаполь и Салерно, где он по-прежнему мог проводить время благодаря дружбе с Альфонсо Арагонским, дарили ему бесконечные удовольствия.

Входя в палаццо Колонна, Звева подумала, что совсем потеряла себя за эти годы. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что собирается продать собственную дочь, малышку Империале, будто корову на рынке. И для чего? Только чтобы обеспечить собственную безопасность. Да, теперь у нее хорошо получается идти на компромиссы. Все началось со смерти Стефано, а потом становилось лишь хуже и хуже. Звева жила в постоянном страхе. С тех пор как семья Орсини отреклась от нее, рассчитывать можно было только на собственные силы. И вместо того, чтобы укрепить ее дух, это понимание лишь вселяло ужас. Много лет назад Звева отправилась на встречу с понтификом, чтобы молить его о милосердии, а на самом деле — чтобы отомстить за мужа и уберечь свою шкуру. Теперь же она собиралась согласиться на брак любимой дочери с отвратительным Антонио Колонной. Этот шаг навсегда свяжет ее судьбу с дьяволом во плоти, но Звева уже давно смирилась, не чувствуя в себе сил бороться.

Она осталась совсем одна. Свекровь превратилась в дряхлую старуху. Лоренцо, брат Сальваторе, уехал из города, где все называли его братом убийцы, и Колонна из ветви Палестрина оказались в опале. Если теперь еще и выберут папой Просперо Колонну, ветвь Дженаццано обретет невиданную власть.

Увидев Антонио, как всегда с высокомерным взглядом и жестокой ухмылкой на губах, Звева отчетливо поняла, что у нее нет выбора. Ей придется довериться этому человеку и окончательно потерять себя. По-видимому, навсегда.

Антонио хотел жениться на Империале, дочери Звевы и Стефано, по двум причинам. Во-первых, так он действительно отберет у Звевы последнюю радость, ведь та в своей жизни любила только двух человек: мужа и дочь. А во-вторых, в больном сознании Антонио Империале представала неким воплощением самой Звевы, то есть, получая дочь, он в какой-то мере получал и мать.

Вдова Стефано сомневалась, что Антонио до сих пор влечет ее увядшая красота, от которой почти ничего не осталось. Жизнь не пощадила Звеву: постоянное самоуничижение и муки совести заставили ее постареть раньше времени. Империале же была в расцвете очарования. Юная и чувствительная, она отлично подходила для целей Антонио, ведь он мог осквернить ее душу, втайне наслаждаясь своей отвратительной способностью портить все, до чего дотронется.

Однако, даже зная о грядущем уделе дочери, Звева не находила в себе сил этому помешать. Она уже давно перестала бороться, и хотя ненавидела саму себя за слабость, не могла решиться даже на то, чтобы лишить себя жизни.

— Я пришла к вам, Антонио, делайте со мной что хотите, ведь я уже не человек, а лишь марионетка в ваших руках, — сказал Звева.

Стоявший перед ней мужчина ответил удивленным взглядом:

— Моя дорогая Звева… Что вы такое говорите? Вы же знаете, что единственное, о чем я действительно беспокоюсь, это ваше благополучие. И мое предложение преследует лишь одну цель — помочь вам, как я уже делал раньше.

— Да уж, помощь вы мне оказали просто неоценимую, — ответила она с ненавистью и отвращением.

Антонио сделал вид, что не заметил тона женщины.

— Ну же, не говорите так, вы прекрасно знаете, что я никогда не причиню вреда ни вам, ни вашей дочери. Поверьте, Стефано был бы счастлив узнать, что Империале вышла замуж за человека из рода Колонна. — Антонио разразился грубым смехом, который эхом отразился от стен, создав отвратительное ощущение, будто сам дьявол хохочет над своей жестокой шуткой.

Звеве показалось, что весь дом наполнился ним ужасным, мучительным звуком. Она поспешила сесть, не в силах справиться с головокружением, и мысленно взмолилась, чтобы Господь как можно скорее забрал ее к себе за грехи.

ГЛАВА 62 ГАБОР СИЛАДЬИ

Анконская марка, замок Джирифальк

Ждать пришлось долго, но этот день настал. Наконец-то она отомстит и успокоит свое черное сердце. Как долго злоба копилась в ней, не позволяя забыть о горькой обиде! Бьянка Мария смогла проявить терпение и вот теперь ждала известий об осуществлении своего коварного плана. Прошли годы, но гнев по-прежнему одновременно жег и леденил ее душу. Ярость ничуть не померкла и сделала молодую женщину способной на любую жестокость.

Бьянка Мария понимала, что ее поручение должно остаться тайной. Сейчас о нем знали двое: она сама и нанятый ею человек. Впрочем, ему она доверяла больше, чем самой себе, не сомневаясь в его безграничной преданности.

Поначалу у супруги Франческо Сфорцы были сомнения, но постепенно отважный венгерский воин очаровал и завоевал ее сердце.

Именно Габора Бьянка Мария и ждала, расположившись в гостиной, которую использовала в качестве приемной. Охваченная лихорадочным нетерпением, она уже не могла сохранять спокойствие. Вот-вот ей предстояло получить известие о смерти человека, давно занимавшего ее мысли.

Сына Перпетуи по имени Полидоро по приказу Бьянки Марии отобрали у матери. Ей хотелось заставить любовницу мужа страдать, принести сопернице в десять раз больше горя, чем та принесла ей. Даже по прошествии стольких лет, хотя ребенок находился далеко от двора семейства Сфорца, Бьянка Мария не чувствовала удовлетворения. Конечно, сын Галеаццо Мария, появившийся на свет через год после печальных событий, подарил молодой матери огромную радость, но рана в сердце по-прежнему не зарастала. Этот кровоточащий порез оставался таким же свежим, и в глубине души Бьянка Мария всегда помнила о нем.

Увидев ее, такую прекрасную и пылкую, в платье из красного бархата, Габор вспомнил картину Петруса Кристуса, которую ему довелось лицезреть в одном дворце в Брюгге несколько лет назад. На том холсте была изображена женщина с волнующим взглядом. Как он ни пытался, так и не смог понять, на что именно она смотрела. Красавица была Настоящим воплощением соблазна. Складки яркой ткани, белоснежная кожа, темный фон создавали уникальное зрелище, от которого захватывало дух. А теперь Габор словно видел ее во плоти — гордую женщину, не знающую пощады, которая не побоялась воспользоваться его рукой, чтобы осуществить давно задуманный план мести. Он выполнил поручение с особой жестокостью и, признаться, не без удовольствия. Силадьи знал, что Бьянку Марию на этот шаг толкнула жажда мести, а для него не было на свете более справедливого и благородного стремления.

С первой же встречи Габор понял, что нашел если не свою судьбу, то по меньшей мере родственную душу. Глядя на Бьянку Марию в этой небольшой гостиной, Силадьи вспомнил, какое почти чувственное наслаждение испытал, выполнив порученное ему задание.

Он легко воскресил в памяти, как догонял карету, пустив коня галопом: только черное небо с огоньками звезд и смутно различимый силуэт экипажа впереди. И как сверкнул выстрел, заставивший кучера остановить лошадей. Несчастный лишь прижал руки к груди и рухнул на козлы, а затем сполз вниз, в дорожную грязь.

Когда Силадьи спрыгнул с коня и открыл дверцу кареты, кто-то выскочил на него, сжимая меч в одной руке и фонарь в другой. Неуклюжий защитник попытался ткнуть фонарем в Габора, но тот легко увернулся и с помощью тяжелой венгерской сабли ловко избавился от противника: вырвал у него из руки фонарь, одновременно ударив в лицо эфесом, а потом поразил лезвием точно между лопаток. Мужчина рухнул на колени, после чего оставалось лишь отрубить ему голову.

Наконец Габор убрал саблю в ножны и залез в карету, где при свете факела обнаружил заплаканную Перпетую. Слабым голосом она бормотала несвязные мольбы о пощаде, но Силадьи и не подумал уступить просьбам перепуганной женщины: он вытащил из-за пояса кинжал и перерезал ей горло.

— Надеюсь, вы исполнили то, о чем я просила, — сказала Бьянка Мария.

Габор Силадьи опустился на одно колено. В этот раз он внимательно посмотрел в глаза своей госпожи:

— Перпетуя да Варезе осталась лежать в карете с перерезанным горлом. Экипаж брошен ночью среди полей. Кучер умер от выстрела из аркебузы в грудь, личный охранник обезглавлен.

Бьянка Мария не сдержала довольной усмешки.

— Наконец-то моя честь восстановлена, — сказала она. — Я отомстила за нанесенную обиду. Вот обещанная награда, мессер, и надеюсь, в этот раз вы ее примете.

— Безусловно, — ответил венгр, взяв из руки госпожи плотно набитый кожаный кошелек с позвякивающими монетами.

— Теперь, Габор, можете идти. Я пришлю за вами, как только вы понадобитесь мне снова.

— Я к вашим услугам, ваша светлость, — отозвался Силадьи, поднимаясь с колен, после чего покинул изящную гостиную.

ГЛАВА 63 СЛЕЗЫ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Филиппо Мария Висконти умер.

Аньезе горько рыдала. Она только что вернулась из Павии куда правитель Милана, предчувствуя свой скорый конец, отправил ее вместе с половиной герцогской казны. Даже на пороге смерти Филиппо Мария позаботился о любимой. И оказался прав. Аньезе была совершенно убита горем.

Что теперь ее ждет? Что ждет Милан? Бьянка Мария осталась в Кремоне вместе со своим мужем Франческо. Они решили, что слухи о плохом самочувствии герцога — лишь выдумки, а на самом деле он замышляет нечто дурное против них. Теперь Милан остался без своего главы.

Сердце Аньезе рвалось на части, его словно жгли раскаленным железом; боль от потери была огромной, острой, невыносимой.

Тело Филиппо Марии лежало к ней спиной. Так пожелал сам герцог: он приказал повернуть себя на бок, чтобы смотреть в стену и не видеть придворных и советников, которые бесконечным потоком стекались в его покои со всего дворца, надеясь получить от умирающего какую-нибудь награду, благословение, титул. Своей позой Висконти хотел ясно дать понять, насколько презирает их всех.

На некотором отдалении от кровати бормотал молитвы личный капеллан герцога, монах-доминиканец Гульельмо Лампуньяни. Правитель Милана призвал его к себе во время болезни, и по его просьбе Лампуньяни собрал комиссию именитых богословов, которые, посовещавшись, сумели предоставить Висконти исчерпывающие доказательства его грядущего вечного спасения. В последнее время герцога мучили сомнения: вдруг он недостоин рая, потому что обложил подданных чрезмерным количеством налогов? К сожалению, вернуть полученное он при всем желании не мог, поскольку казна была практически пуста. Но Лампуньяни и шесть мудрецов, вооружившись писаниями Отцов Церкви, церковными кодексами и декреталиями, развеяли его сомнения. Безусловно, Филиппо Мария повышал подати в некоторые периоды своего правления, но всегда обоснованно и по необходимости, а право синьора обращаться к помощи подданных в особо тяжелые моменты предусмотрено законом. Кроме того, щедрые подаяния нищим и взятое на себя обязательство содержать войско для защиты жителей герцогства снимали с Висконти всякую вину.

Аньезе была по-своему благодарна этому странному капеллану, хотя его холодный цепкий взгляд каждый раз заставлял ее вздрагивать. По крайней мере, Лампуньяни нашел способ успокоить герцога и дать ему возможность безмятежно отойти в мир иной. Теперь, однако, боль и страх Аньезе соединились в гремучую смесь, которая жгла ее изнутри. Женщина знала, что Франческо Сфорца приложит все силы, чтобы получить власть над герцогством, но вражда с Филиппо Марией сослужила ему плохую службу. Зато на стороне Сфорцы Бьянка Мария. Именно дочь Аньезе, недавно подарившая ей внука по имени Галеаццо Мария, могла предоставить миланцам гарантии законного наследования престола.

Однако, к сожалению, у капитана и его супруги было не самое сильное — или, точнее говоря, не самое выгодное — положение в этой битве. Так, Мария Савойская, много лет протомившаяся взаперти в башне замка Порта-Джовиа, имела гораздо больше оснований заявить о законности своих притязаний. Аньезе лелеяла надежду избавиться от герцогини раз и навсегда, но не могла недооценивать степень обиды и ярости несчастной женщины.

Помимо итальянских династий на престол претендовали и иностранцы. С одной стороны, французы, вооружившись завещанием Джана Галеаццо Висконти, покойного отца Филиппо Марии, заявляли, что при отсутствии прямых наследников мужского пола герцогство должно перейти к детям Валентины Висконти, герцогини Орлеанской, дочери Джана Галеаццо и Изабеллы де Валуа. С другой стороны наседали испанцы во главе с Альфонсо Арагонским, которые уверяли, что Филиппо Мария Висконти составил завещание в пользу последнего. Наконец, законники вроде Энея Сильвия Пикко-ломини утверждали, что в отсутствие наследников мужского пола герцогство должно вернуться в состав Священной Римской империи, а престол де-юре принадлежит Фридриху III Габсбургу.

Аньезе писала письма Бьянке и Франческо, призывая их вернуться в Милан, вместо того чтобы воевать за владения в Анконской марке, но ничего не добилась. Супругов можно было понять, ведь, несмотря на все обещания, герцог изо всех сил старался навредить зятю. Чертова гордость! Аньезе была в отчаянии — не только из-за смерти мужчины, которого искренне любила, но и по причине того, что герцог, идя на поводу у нездоровой гордости, умудрился испортить отношения со всем своим окружением. Точнее говоря, при нем оставался узкий круг соратников из местной знати, но его было недостаточно для гарантии наследования миланского престола.

Даже в последний месяц, находясь на смертном одре и страдая невыносимой болью в животе, Филиппо Мария продолжал твердить, кашляя кровью, что Франческо должен вернуться в Милан не синьором, а простым солдатом. Проклятая зависть! Аньезе опасалась, что характер герцога принесет гибель его роду. Несмотря на ее мольбы, Филиппо Мария до последней минуты продолжал думать о своей смерти как о конце всего герцогства. Вот почему он не стал прямо объявлять преемника (что разрубило бы гордиев узел споров о престолонаследии): Висконти был уверен, что без него все развалится в любом случае.

В холодной комнате, где огонь в камине догорел вместе с жизнью герцога, Аньезе дала волю слезам, глядя на спину мужчины, который был главной ее любовью. После того как капеллан провел соборование, она попросила оставить ее одну с Филиппо Марией.

Гульельмо Лампуньяни вышел, молча подчинившись приказу, словно Аньезе действительно была герцогиней Миланской.

— Вы повернулись ко мне спиной, возлюбленный мой, — сказала она в тишине. — Вы устремили взгляд в иные дали. Однако вам не убежать от последствий ваших действий. Бьянка Мария — законная наследница престола! Вы сами так решили, помните?

Острая, черная, беспощадная боль рвала на части душу Аньезе. Внезапно она услышала непонятный шум в соседних покоях. Женщина не понимала, что происходит, но тут отворилась дверь.

Аньезе не успела произнести ни слова, когда вошел капитан гвардии в кожаных доспехах с цветами герба Висконти и сообщил:

— Мадонна, скоро замок будет атакован! Ради вашего спасения доверьтесь мне, я позабочусь, чтобы вы добрались в Павию целой и невредимой.

Аньезе пораженно молчала. Поколебавшись мгновение, она спросила:

— Но что случилось?

— Я точно не знаю, ваша светлость, но боюсь, что городской совет провозгласил установление республики. Миланцы собираются на площадях и поднимают флаги святого Амвросия.

— Я не могу бросить герцога в таком состоянии.

— Мы обязательно устроим ему достойные похороны, мадонна, но сейчас необходимо позаботиться о вашей безопасности. Скорее, нужно добраться до конюшен, чтобы вы покинули замок вместе со своей охраной прежде, чем смутьяны доберутся до крепостных стен.

ГЛАВА 64 ПРАВО ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЯ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа — палаццо Бролетто-Веккьо

Дон Рафаэль Коссин Рубио, идальго из Медины, глядел вдаль с крепостной стены замка Порта-Джовиа. Крепость была мощной и хорошо укрепленной, но, откровенно говоря, он не слишком надеялся удержать ее. Альфонсо Арагонский отправил своего верного воина с тремястами солдатами защищать жилище Филиппо Марии Висконти, но в городе собралось столько мятежников, что схватка могла начаться в любой момент, и силы оказались бы неравными. Шпионы, которых идальго отправил на разведку, приносили печальные вести. Тысячи миланцев готовятся напасть на замок. Они плохо организованы и вооружены чем попало, однако ими движут голод и ярость, а это лучшие союзники в бою.

Дон Рафаэль пытался успокоить своих солдат, но сам чувствовал, как неубедительно звучат его слова. В Неаполе им пришлось вытерпеть бесконечную осаду, однако положение в Милане могло оказаться еще опаснее. Идальго прибыл сюда несколько недель назад по приказу Альфонсо Арагонского, утверждавшего, что Филиппо Мария Висконти в завещании назначил его своим законным преемником. Вне зависимости от правдивости заявлений короля, опасность состояла в том, что жители Милана совершенно не обрадовались группе арагонских солдат, которые захватили замок, основываясь на бреде сумасшедшего герцога. Все, что дон Рафаэль узнал о Филиппо Марии, лишь подтверждало слухи. Страдая от тяжелой болезни, герцог окружал себя богословами, которым полагалось найти оправдания его кровавому правлению, беспрестанно советовался с астрологами и раскладывал колоду карт с таинственными символами: в общем, вел себя очень странно. А теперь дон Рафаэль и его люди должны расплачиваться за поступки сумасшедшего правителя, который вдобавок уже умер! Идальго покачал головой. Как же хочется вернуться в Неаполь, к Филомене, которая как раз ждет их первого ребенка. Как он соскучился! Да и зачем удерживать эту крепость? Конечно, дон Рафаэль знал о плане короля: тот мечтал со временем завоевать весь Апеннинский полуостров. Но тогда нужно слать настоящую армию, а не три сотни солдат.

Идальго вновь покачал головой и покосился на своего верного помощника, который раздавал приказы солдатам из восточной башни.

— Надо уходить отсюда, — пробормотал себе под нос дон Рафаэль. Затем повернулся к стоявшему рядом аркебузи-ру и сказал: — Солдат, бегите в башню и передайте капитану мой новый приказ: мы покидаем замок. Заберите все ценное, что сможете унести. Я не собираюсь отправлять своих людей в заведомо проигрышное сражение.

Аркебузир уставился на него изумленно, но в то же время с явным облегчением.

— Поняли?! — прикрикнул на него дон Рафаэль.

— Так точно!

— Значит, выполняйте!

— Будет сделано, ваша светлость!

Третий раз повторять не пришлось: аркебузир резво побежал в сторону башни.

На горизонте показалось солнце, и Пьер Кандидо Дечембрио удовлетворенно вздохнул. Вот он, первый рассвет Амброзианской республики. Знатные миланцы — Антонио Тривупьцио, Теодоро Босси, Джорджио Лампуиьяно, Инноценцо Котта и Бартоломео Мороне — собрали совет в палаццо Бролетто-Веккьо прошлым вечером, как только стало известно о смерти герцога.

В результате были выбраны двадцать четыре представителя из людей благородного происхождения, которые образуют новое правительство при поддержке народной ассамблеи — Большого совета девятисот. Совет, конечно же, состоял не совсем из народа: в него вошли члены узкого круга придворных, правоведов, нотариусов, советников, банкиров и глав гильдий ремесленников. Пьер Кандидо Дечембрио был горд оказаться в их числе.

Теперь он спокойно смотрел в окно на площадь перед палаццо и вовсе не чувствовал себя изменником. Дечембрио уже давно осуждал поведение герцога, что в последние месяцы нередко приводило к разногласиям и даже открытым столкновениям между ними. Советнику ужасно надоело выслушивать бесконечные жалобы Филиппо Марии и терпеть самые разнообразные унижения, которым подвергал его этот безумец. Дечембрио было уже почти пятьдесят, пора позаботиться о собственном будущем. Конечно, в прошлом служба при дворе герцога принесла ему определенную славу и достаток, но в настоящем он не собирался хранить верность безумцу, который, умирая, мечтал утащить с собой в бездну все свое окружение. Вот почему Дечембрио выбрал республику. Он также понимал, что очень скоро, а то и прямо сегодня, миланцы восстанут против главного символа власти Висконти — замка Порта-Джовиа.

Отовсюду приходили слухи, что жители готовят настоящую атаку. Дечембрио неоднократно говорил об этом и на собрании: он видел, насколько миланцы измучены маниями герцога и его совершенно непредсказуемым поведением.

Вот почему этим ранним утром, несмотря на бессонную ночь, бывший советник Филиппо Марии пребывал в радостном возбуждении и почти физически ощущал энергию, что наполняла все вокруг с рождением нового правительства. Дечембрио находился в Зале тщеславия палаццо Бролетто-Веккьо, пока совершенно пустом. Огромные окна этой богато обставленной комнаты выходили во двор, но особенно пленяла взор великолепная фреска кисти флорентийского художника Джотто ди Бондоне, поражавшая своей красотой и глубоким содержанием.

Пьер Кандидо Дечембрио покачал головой, внезапно почувствовав легкую грусть. Возможно, как раз фреска и навела его на невеселые размышления. Он посмотрел на торжествующую Славу, задающую тон всей композиции. Аллегорическая фигура, полная великолепия и блеска, располагалась в самом центре, на колеснице, запряженной роскошными лошадьми. Ниже были изображены знаменитые мифологические персонажи и исторические личности: Эней, за ним Гектор, Геракл, Аттила, Карл Великий, ну и, наконец, Аццоне Висконти. Все они были верхом на лошадях и протягивали руки к небу в отчаянной попытке коснуться Славы и удержать при себе таинственное и неуловимое создание. Недостижимость ее подчеркивалась цветовым контрастом между синевой неба и золотом земли, что должно было напоминать, как часто признание оказывается хрупким и недолговечным. Глядя на эту картину, Пьер Кандидо невольно подумал о Филиппо Марии Висконти. Герцог захватил власть, отрубив голову Беатриче Кане, наказав ее и одновременно освободившись от соперницы с такой жестокостью, какую может позволить себе открыто проявлять только монарх. Затем, годы спустя, он оставил томиться в ожидании у себя в замке Карманьолу, высокомерного кондотьера, не побоявшегося противопоставить себя герцогу. А как забыть довольную ухмылку Филиппо Марии после того, как он сначала осыпал Дечембрио всевозможными оскорблениями, но потом принял его план выдать единственную дочь Висконти за Франческо Сфорцу? В конце концов, советнику и правда пришла в голову отличная идея. Пьер Кандидо Дечембрио был полностью уверен в успехе своего предложения, но не мог и представить, что вскоре после объявления о помолвке герцог начнет завидовать тому, кто получил руку его дочери.

Филиппо Мария хотел обмануть судьбу, постоянно ведя двойную или тройную игру, но в итоге пал жертвой собственных интриг. Если поначалу он сумел объединить и укрепить герцогство, то потом оно стало распадаться на части, как и сам Висконти. Его власть слабела и угасала, как и его раздувшееся, изуродованное тело.

А теперь он завершил свой путь. Слава Филиппо Марии растворилась в смерти, превратившись в бледную тень, в эфемерную дымку, исчезающее в ходе времени, в слабый отсвет ускользающей мечты.

Пьер Кандидо не желал себе подобной судьбы, а потому выбрал более приземленную материю — политику. Дечембрио совершенно не беспокоило, что в глазах многих его имя будет связано с изменой и трусостью, потому что он думал совсем о другом.

Экс-советник герцога Висконти вынашивал грандиозные планы на ближайшее будущее.

ГЛАВА 65 ЛЕСТНИЦЫ И ПАЛКИ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Переполненные гневом и яростью миланцы с лестницами и палками в руках нескончаемым потоком приближались к стенам замка.

Но крепость оказалась пуста, а ворота были открыты нараспашку. Не в силах поверить в такую невероятную удачу, толпа продвигалась осторожно, словно собака, опасливо входящая в воду. На лицах многих читалось разочарование: они так долго лелеяли жажду мести, а теперь не могли ее удовлетворить. Двор тоже был пуст, только кое-где на крепостной стене сидели птицы. Стая воронов взметнулась в синее небо, некоторые опустились на зубцы башен.

Казалось, все обитатели замка — вельможи и солдаты, фрейлины и камеристки, слуги и советники — разом покинули его вместе с духом Филиппо Марией Висконти, когда тот дожил свои последние беспокойные часы.

В толпе раздались яростные крики. Несколько человек бросились вперед: они сжимали в руках дубинки и палки, твердо намереваясь пустить их в ход. Толпа понеслась за ними по направлению к покоям герцога. Они промчались через сады, внутренние дворики и роскошные галереи, взлетели вверх по лестницам, бездумно круша все вокруг, топча цветы, уродуя фонтаны, ломая растения, раскалывая статуи.

Наконец разозленные миланцы добрались до покоев бывшего правителя. Мятежники хватали великолепные одежды из бархата и шелка, опустошали сундуки и шкатулки, набивали карманы золотом и драгоценными камнями, портили фрески, били зеркала и хрустальные кубки, давая выход своей злости. Никто не задумывался, не навлечет ли грабеж новые беды на их головы: миланцы и так познали все возможные несчастья за время правления герцога.

В замке не было ни служанок, которых можно изнасиловать, ни солдат, которых можно убить, а потому ярость толпы не утихала.

Забрав все ценное и изуродовав комнаты, миланцы принялись рвать знамена и гобелен с голубем на фоне солнечного диска. Кто-то поднял на четырех башнях флаги Золотой Ам-брозианской республики с изображением святого Амвросия поверх креста святого Георгия и надписью Libertas[20].

Им хотелось стереть этот замок с лица земли, обратить его в прах, превратить в гигантский склеп, но внутри не было никого и ничего, что утолило бы их жажду мести. Конечно, миланцы с радостью тащили награбленное добро, хохотали и пили вино из погребов герцога, топтали знамена своего мучителя, но, выплеснув ярость и поглумившись над тем, что осталось от оплота власти, они почувствовали странную опустошенность.

В Милане установили республику. Двадцать четыре бравых капитана — защитника свободы заняли место безумного калеки-герцога, но способны ли они были что-то изменить? Не сделает ли отсутствие лидера, пусть непредсказуемого и вызывающего всеобщую ненависть, слишком слабым прежнее герцогство?

Большой совет девятисот якобы должен был защищать интересы народа, но простые миланцы хорошо понимали, что надеяться на справедливость смысла нет: хоть в совет и выбрали по сто пятьдесят представителей каждого из шести районов города, все это были влиятельные и богатые люди, неукоснительно блюдущие собственные интересы. Так что, по правде говоря, велика ли разница между одним герцогом, пекущимся лишь о себе, и целой группой, делающей то же самое? Оставался и другой вопрос: теперь, когда Филиппо Марии Висконти больше нет, как поведут себя другие города, входящие в состав герцогства? Согласятся ли они присоединиться к знаменам республики или решат отделиться, объявят себя независимыми государствами или, хуже того, частью других образований, той же ненавистной Венеции? Вот почему даже в самый разгар безудержного грабежа, ломая на куски роскошную мебель герцога и обвязывая веревками то, что можно утащить, грузя на тележки домашнюю утварь и набивая драгоценностями сумки и кошельки, миланцы чувствовали себя одновременно разбогатевшими и потерянными. После опьяняющей вспышки гнева, ненадолго забывшись в наслаждении от разорения замка, люди словно просыпались, стряхивали с себя наваждение варварского безумия и вспоминали, что их будущее туманно как никогда.

Едкий запах разгоравшегося пожара достиг тех, кто еще мешкал в поисках ценностей, и горький привкус потери проник в сердца миланцев, неся с собой умиротворяющий яд ожидания очередных испытаний.

ГЛАВА 66 НА ЗАЩИТУ МИЛАНА

Миланское герцогство, Кремона, замок Санта-Кроче

— Вы знаете, что на площади Дуомо развели костер и сожгли все документы герцога? Мой отец умер, а меня не было рядом! Как вы могли так поступить со мной? Вы просто тянули время: поехали из Анконской марки во Флоренцию к Козимо де Медичи, а потом в Котиньолу. Надо было мне послушаться мать, которая умоляла приехать в Милан как можно скорее! Так нет же, я снова последовала за вами, поддалась яду ваших уговоров!

Франческо Сфорца не собирался терпеть оскорбления жены: всему есть предел. Он раздраженно повысил голос:

— Что я должен был сделать, Бьянка? Вы забыли, что именно ваш отец натравил на меня Пиччинино и прочих кондотьеров, которые у него еще остались? Даже в день нашей свадьбы, на которую герцог не явился, мне пришлось перенести церемонию в деревню, поскольку я боялся, что на улицах Кремоны его наемники перережут мне глотку! Как можно доверять такому человеку?

— Но я же его дочь! Он любил меня, всегда любил. Отец заботился, чтобы я ни в чем не нуждалась, и всю жизнь защищал мать, так что не смейте отзываться о нем в таком тоне!

— Но я ведь говорю правду! Вы сами знаете, что Филиппо Мария Висконти мучился от зависти и думал только о себе.

— Конечно, он плохо обошелся с вами, я не отрицаю. Но вы должны были прислушаться ко мне, когда я просила поторопиться! Я знала, что отец доживает последние дни! А теперь Милан в руках Амброзианской республики. Власть захватили люди, не имеющие на нее никаких прав. Вы хоть знаете, что Антонио Саратико и Андреа Бираго, управляющий замком Порта-Джовиа и паж моего отца, не стали даже дожидаться его смерти, чтобы начать грабить замок? Герцог еще дышал, а они уже выносили кубки с драгоценными камнями и мантии из меха горностая. Потом их примеру последовали солдаты Альфонсо Пятого Арагонского, покидая крепость. А все, что осталось, попало в руки миланской черни, которая хочет сровнять с землей резиденцию Висконти! Вот как они отплатили своему герцогу, который потратил целое состояние на содержание армии для защиты неблагодарного простонародья!

— Да уж, миланцы обожали своего повелителя, — со злобной усмешкой бросил Сфорца.

Услышав эти слова, ослепленная гневом Бьянка Мария изо всех сил влепила мужу пощечину: ее ладонь звонко ударила по лицу знаменитого кондотьера. Щека Франческо Сфорцы окрасилась в пурпурный цвет.

— Это уже слишком! — прогремел он и выскочил из покоев, громко хлопнув дверью.

А Бьянка Мария присела на край кровати и залилась слезами.

Теплый вечерний ветерок колыхал полог кровати, и это легкое движение навевало мысли о приближении темноты. Раздался стук в дверь. Бьянка Мария не знала, сколько времени провела в оцепенении, но теперь она подняла голову и пригласила стучавшего войти. В комнате появилась одна из ее камеристок. Она вела за руку малыша Галеаццо Марию — довольно высокого для своего возраста ребенка с живым взглядом и длинными каштановыми волосами. Увидев мать, мальчик отпустил руку служанки и бросился к Бьянке Марии.

Она прижала к себе сына:

— Маленький мой, ты пришел к маме?

Галеаццо Мария кивнул.

— Матушка, что случилось? — спросил он, слегка наклонив голову.

— Ничего страшного, малыш, — успокоила ребенка Бьянка, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Чем ты сегодня занимался?

Мальчик, казалось, ненадолго задумался, а потом торжественно заявил:

— Вместе с мадонной Лукрецией я изучал географию моего герцогства.

Бьянка Мария погладила его по голове, совершенно растроганная. А потом к ней пришла мысль, что ее ребенок, возможно, никогда не взойдет на миланский престол. Впрочем, через мгновение она уже знала, за что нужно бороться. Вот ее единственное желание и главный долг: помочь супругу одержать победу и стать герцогом Милана. И тогда Галеаццо Мария однажды действительно получит все те земли, географию которых сейчас изучает. Мальчик чист сердцем и не заслуживает крушения надежд. А она сделает ради него все, что в ее силах.

— Вам лучше, матушка? — спросил малыш, глядя на нее огромными карими глазами.

Бьянка Мария улыбнулась, чувствуя, как рыцарская забота сына наполняет ее сердце нежностью:

— Да, рядом с тобой мне стало лучше.

— Не беспокойтесь, матушка, если что-то вас расстроит, я всегда вас утешу.

— Как же ты узнаешь, что я расстроена?

— Мне подскажет сердце, — произнес мальчик с уверенностью, не терпящей возражений.

— Дай тебя обнять. — Бьянка Мария снова против воли залилась слезами.

— А теперь почему вы плачете? — расстроенно спросил ребенок.

— Не переживай, сынок, это слезы радости, — заверила она.

Успокоенный, Галеаццо Мария кивнул.

— Так обними меня, — попросила Бьянка.

Мальчик послушно обхватил ее за шею пухлыми ручками.

— Никто не разлучит меня с тобой.

Разжав руки, Бьянка Мария посмотрела на Лукрецию Али-пранди и кивком поблагодарила ее. Нанять эту женщину ей посоветовала мать, и та действительно оказалась надежнее и заботливее всех прочих помощниц. Назвать ее служанкой было бы неверно: Лукреция значила для госпожи гораздо больше. Ее советы, соображения, наблюдения, всегда точные и справедливые, ясно показывали мудрость Лукреции. Мать Бьянки рассталась с истинным сокровищем в лице этой женщины, настояв, чтобы Алипранди позаботилась о ее дочери и внуке.

— Отведите Галеаццо Марию в его покои, — сказала Бьянка. — Мы скоро увидимся за ужином, малыш.

— Да, госпожа, — коротко ответила Лукреция, взяла мальчика за руку и повела к выходу.

По дороге Галеаццо продолжал с обожанием оглядываться на мать.

Оставшись одна, Бьянка Мария посмотрелась в зеркало на туалетном столике. Увиденное вполне ее устроило.

Женщина улыбнулась. По крайней мере, имея на своей стороне Лукрецию Алипранди и Габора Силадьи, она чувствовала себя если не неуязвимой, то хотя бы защищенной. Можно было не опасаться неприятных сюрпризов. Что же до неверности супруга, то к ней Бьянка уже давно привыкла, хотя после того, как жена самым жестоким образом избавилась от Перпе-туи да Варезе, Франческо стал вести себя осторожнее.

До Бьянки доходили слухи, что некоторые из солдат прозвали ее Черной дамой.

Она довольно усмехнулась. Ей нравилось, что ее боятся.

Франческо ужасно устал. Когда ему пришлось отдать Анконскую марку Папской области, признав права, заявленные новым понтификом, дела у него пошли совсем плохо. С того момента, как он решил отправиться в Милан, все хотели знать о его намерениях: сначала Козимо де Медичи, потом Лео-нелло д’Эсте и Карло Гонзага. Но больше всего рыцаря расстроила ссора с Бьянкой Марией. Он понимал ее возмущение, но не ждала же она, что он не раздумывая поедет в замок герцога после всех подлостей, которые тот устроил за последние годы?

Тем временем Франческо получил новую весть, удивившую его и вызвавшую определенное любопытство: его собирался посетить Антонио Тривульцио. Что же, в ожидании ужина, во время которого он надеялся помириться с супругой, Сфорце предстояло побеседовать с одним из новых правителей Милана: этот человек входил в число основателей Золотой Амброзианской республики.

Наконец Антонио Тривульцио появился, и Франческо увидел, что кожаные доспехи нежданного визитера покрыты слоем дорожной пыли, словно он мчался сюда не жалея сил. Гость быстрым шагом подошел к Сфорце, поклонился, а затем заговорил, причем с первых слов стало ясно, что он пребывает в полном отчаянии:

— Мессер, я пришел к вам с тяжелыми мыслями и разбитым сердцем. От имени всего миланского народа и в качестве защитника новой республики я прошу вас стать капитаном нашего войска. Венеция захватила владения на правом берегу Адды, а затем с невероятным нахальством привела солдат под стены нашего любимого города. Мы рискуем в одночасье потерять все, за что боролись.

Франческо Сфорца удивленно покачал головой. Он точно не ожидал подобных слов от человека, который вместе с четырьмя сообщниками захватил власть над герцогством в обход любых прав и договоренностей. Однако просьба миланца пришлась как нельзя кстати: таким образом Франческо мог попытаться повернуть ситуацию в свою сторону. Поэтому вместо резкого отказа он поинтересовался:

— Каковы ваши условия? Сколько вы готовы заплатить, чтобы я сражался под вашими знаменами?

Тривульцио умоляюще смотрел на Франческо.

— Двадцать тысяч дукатов в месяц, — ответил он. — Ваши завоевания будут принадлежать республике, за исключением Вероны и Брешии, которые достанутся лично вам.

Франческо ненадолго задумался. Ему предлагали кондотту с отличной оплатой, а возможность получить власть над двумя городами делала договор еще привлекательнее. Кроме того, если Миланская республика находится в столь бедственном положении, что отправляет одного из своих основателей просить о помощи, значит, она столкнулась с серьезными трудностями. А это отличная новость, учитывая, что Франческо намеревался в ближайшем будущем захватить Милан.

Словом, Сфорца решил принять неожиданный дар небес и, оговорив, что сначала посоветуется со своим ближайшим союзником, Козимо де Медичи, объявил:

— Мессер, на таких условиях я готов служить у вас.

Тривульцио принялся рассыпаться в благодарностях, а Франческо подумал, что его стремление заполучить Милан имеет все шансы воплотиться в жизнь.

ГЛАВА 67 ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

Флорентийская республика, замок Треббио

Сфорца и Козимо де Медичи прогуливались по крытой садовой галерее, увитой побегами растений. Зеленая листва, укрывающая каменные колонны, вкупе с великолепным видом на сады и замок создавала картину, от которой захватывало дух. Легкий сентябрьский ветерок дарил приятную прохладу. Верхушки кипарисов слегка покачивались. Козимо, как всегда, сохранял полнейшее спокойствие и безмятежность, будто они не обсуждали важнейшие вопросы, напрямую касающиеся расстановки политических сил Италии. Задумавшись, Медичи сцепил перед собой руки в замок. Его глаза были полуприкрыты, губы изгибались в еле заметной улыбке.

— Итак, что вы решили? Как вы знаете, Венеция по-прежнему сильна, а кроме того, до меня дошли слухи, что она собирается заключить соглашение с Альфонсо Арагонским.

— С Великодушным? — усмехнулся Сфорца.

— Да, теперь его называют именно так, — с улыбкой подтвердил Козимо. — Надо признать, он поступил очень мудро, не разорив Неаполь после завоевания. Советую вам последовать его примеру.

— Что вы имеете в виду?

— Как бы ни развивались события в Милане, старайтесь не создавать впечатления, будто хотите взять город силой. Вы должны казаться спасителем, а не узурпатором. Вы правильно сделали, что приняли предложение Тривульцио.

— Могу я рассчитывать на вашу поддержку?

— Конечно, иначе зачем бы я пригласил вас сюда. — невозмутимо отозвался Козимо. — Мне совершенно ни к чему расширение владений Венеции.

— Но ведь Флоренция всегда была союзником венецианцев!

— Верно, но я надеюсь заполучить для Флоренции еще более ценного друга.

— Кого же? — вопросительно поднял бровь Франческо Сфорца.

— Будущего герцога Миланского. Разве не об этом мы сейчас говорим?

— Безусловно, — согласился капитан.

— Ну а раз речь об этом, позвольте мне изложить вам мой план. Я намерен укрепить наш союз, поскольку после вашего провозглашения герцогом Милана получу свободу маневра для расширения банка Медичи. Я хотел бы открыть в Милане представительство банка, а вы посодействуете его развитию и получению новых заказов. Филиал будет предоставлять ссуды вашему двору и заниматься продажей драгоценностей, как уже сейчас делается в Риме. Несколько лет тому назад мой добрый друг Габриэле Кондульмер, папа римский, недавно покинувший наш мир, назначил моего брата Лоренцо хранителем ценностей Апостольской палаты.

— Вы хотите устроить нечто подобное при будущем дворе династии Сфорца, если таковой и правда появится? — спросил Франческо.

— Появится, поверьте.

— Что же, если я, благодаря вашей поддержке, стану герцогом Милана, то можете во всем на меня рассчитывать.

— Со своей стороны я, как вы верно заметили, должен буду уговорить флорентийцев согласиться на союз с заклятым врагом, Миланом, и на разрыв отношений с Венецией. Но на данный момент мне необязательно открыто демонстрировать свою позицию. Пока достаточно того, что я дам вам ссуду… В конце концов, вы тоже можете передумать или оказаться вынужденным встать под иные знамена. Однако Золотая Ам-брозианская республика не кажется мне особенно прочной: власть в ней слишком раздроблена, поделена на множество частей. Если бы не вы, у них не было бы вообще никакого лидера. Я знаком с несколькими знатными миланцами, которые всегда поддерживали Филиппо Марию Висконти, а теперь объявили себя защитниками республики. Так вот поверьте: все они не слишком достойные люди.

— Козимо, насколько же у вас ясный взгляд на вещи и как глубоко вы умеете просчитывать последствия! Я искренне поражен.

— Дело в том, что вы настоящий воин, а я всего лишь скромный политик.

— Вы гораздо больше, чем скромный политик, поверьте.

— Возможно, вы правы, друг мой. Или вы просто слишком добры ко мне.

— Не думаю. В любом случае наше соглашение в силе. Теперь я попытаюсь выполнить свою часть обязательств.

— Вы не задержитесь здесь?

— Я был бы рад, но не могу себе этого позволить, — ответил Сфорца. — Нужно спасать герцогство!

— Да, вне всяких сомнений. Что же, тогда не стану вас задерживать, друг мой. Возвращайтесь, когда пожелаете, и жду вас с победой.

— Обязательно, — ответил Франческо, после чего поклонился и быстрым шагом направился к лестнице, которая вела с крытой галереи во внутренний двор.

ГЛАВА 68 ЖАЖДА ПОБЕДЫ

Миланское герцогство, замок Сан-Коломбано-аль-Ламбро

Шел дождь. Капли размером чуть ли не с монету стучали по доспехам. Земля под ногами превратилась в вязкую жижу. Затянутое тучами небо освещалось вспышками выстрелов из бомбард под стенами замка Сан-Коломбано. Франческо Сфорца снова занимался делом, которое удавалось ему лучше всего, — сражался. Всего за неделю он завоевал Малео и Кодоньо, а за Павию можно было не беспокоиться: Аньезе дель Майно вела с Маттео да Болоньей переговоры о сдаче города. Так что, если ему удастся захватить Сан-Коломбано, венецианцам придется отступить к Бергамо и Брешии.

Последним препятствием для перехода на другой берег Адды был именно этот замок.

Франческо не сомневался, что рано или поздно Сан-Коломбано падет. Да, крепость отлично защищена мощной стеной. В центре располагается огромный донжон, и разместившиеся на его стенах венецианцы намереваются дорого продать свою жизнь. Немало верных солдат Сфорцы уже полегли под градом арбалетных болтов или под потоками кипящего масла и горячей смолы, которые лили с крепостных стен. Однако Франческо знал, что войско, оставленное для защиты Сан-Коломбано, не может быть многочисленным. Исходя из этого, после нескольких неудачных попыток атаки капитан сделал выбор в пользу бомбард и выжидательной тактики. Мощные удары тяжелых ядер постепенно ослабляли защиту противника. Франческо Сфорца приказал вести непрерывный огонь с восточной стороны.

Первые результаты уже были видны: часть стены рухнула, а вместо ряда зубцов торчал лишь один, будто последний зуб во рту старика.

Но этого еще было недостаточно.

Капитан ерзал в седле, чувствуя боль во всем теле: он ужасно устал от долгих переходов и ожидания, порой казавшегося бесконечным. Можно было вернуться в палатку, но он предпочитал оставаться среди солдат, это вселяло в них мужество и уверенность. Раз уж сам капитан не покидает седло во время осады, то им тем более нельзя отступать! Воины пытались взять крепость штурмом, но безуспешно. Самоуверенные венецианцы никак не желали сдаваться.

Франческо по-прежнему томился в ожидании, когда вдруг увидел спешащего к нему Браччо Спеццато. Шли годы, но верный друг оставался рядом в любых обстоятельствах. Сфорца любил его, как брата.

Когда между ними оставалось меньше сажени, Браччо заговорил:

— Капитан, в палатке вас ожидают несколько знатных лиц из Павии, у них для вас предложение.

— Как вам показалось, друг мой, хорошие у них новости?

— Замечательные.

— Они уже что-то рассказали? — уточнил Франческо, который предпочел бы остаться с войском.

— Нет, но глава делегации просил передать, что вы будете очень рады узнать вести, которые они принесли, поскольку он готов говорить с вами от имени уважаемой Аньезе дель Майно, вашей тещи.

Сфорца удивленно вытаращил глаза:

— А Бьянка Мария где?

— У вас в палатке, ваша светлость.

— Замечательно! Тогда мне стоит поторопиться. Оставляю вас следить за ходом битвы, Ьраччо, и если мне придется уехать, берите на себя командование вместе с Манфреди.

— Будет исполнено, капитан.

Франческо вошел в свою палатку и обнаружил там Бьянку Марию в кожаных доспехах. На поясе у нее висел меч работы лучших миланских оружейников, который изготовили специально для нее: легче обычного оружия, он позволял отважной женщине наилучшим образом использовать природную ловкость, гибкость и скорость. Бьянка Мария крепко сжимала ладонью эфес.

Вельможи, приехавшие для встречи с супругами, выглядели совершенно спокойными. При виде Франческо они поклонились, и тот, кто казался главным, заговорил:

— Капитан, меня зовут Маттео Маркагатти да Болонья, я кастелян Павии. Меня прислала сюда многоуважаемая Аньезе дель Майно.

— Дорогой Маркагатти, я наслышан о вашей воинской славе и не удивлен, что Аньезе дель Майно, дама выдающихся достоинств и мать моей любимой супруги, отправила вас к нам. Как она поживает?

— Должен признаться, капитан, смерть герцога стала для нее тяжелым ударом. Однако, как вы можете догадаться, она не сдается.

Бьянка Мария расцвела в улыбке.

— Охотно верю, — кивнул Франческо Сфорца. — Так что же вы хотите мне сообщить? — спросил он, желая скорее узнать причину неожиданного визита.

— Я позволил себе прибыть в ваш лагерь, чтобы известить вас о следующем: выполняя просьбу Аньезе дель Майно, я готов предложить вам титул графа Павии и немедленно вручить ключи от замка. Таким образом вы избежите ненужных промедлений на пути завоевания и воссоединения миланских владений.

— Чего вы хотите взамен? — спросил Франческо.

— Многоуважаемая Аньезе дель Майно пообещала, что в случае согласия вы впоследствии передадите мне город Сант-Анджело вместе с титулом графа.

— Раз мать моей супруги пообещала, ее слово — закон, — ответил Сфорца, с удовольствием отметив, как засияли глаза и зарумянились щеки у Бьянки Марии.

— Итак, если вы готовы оказать мне честь принять мое предложение, я буду счастлив пригласить вас вместе с отважной супругой, о воинских доблестях которой слагают легенды, проследовать вместе с нами в Павию. Там мы сможем официально заключить историческое соглашение.

— Мы будем рады, — ответила за обоих Бьянка Мария.

До этого момента она не произнесла ни слова, чтобы не отнимать у супруга роль, принадлежавшую ему по праву. Однако, узнав о столь действенной помощи матери, Бьянка больше не могла сдерживаться.

Франческо ничуть не разозлился, лишь добавил:

— Я оставил моих лучших людей продолжать осаду и совершенно уверен, что они добьются успеха. Мы непременно прибудем в Павию, как только одержим победу в Сан-Коломбано.

— Хорошо, в таком случае сразу же после разгрома венецианцев ожидаем вас в замке Павии. Судя по выстрелам и крикам, которые доносятся из крепости, ваша победа уже близка.

— Мессер Маркагатти, я не сомневаюсь в своих людях и надеюсь отправиться в Павию в самое ближайшее время.

— Передайте наилучшие пожелания моей матери, — попросила Бьянка Мария.

Маттео Маркагатти да Болонья кивнул:

— Обязательно, ваша светлость, — Затем он повернулся к своим спутникам: — Итак, наша задача успешно выполнена!

Ответом ему были довольные взгляды и кивки.

Наконец, отвесив последний поклон Франческо и Бьянке Марии, визитеры направились к выходу.

Оставшись вдвоем с супругой, Сфорца сказал, проникновенно глядя ей в глаза:

— Ваша мать — верная и отважная союзница.

— И всегда такой была, возлюбленный мой, — подчеркнула Бьянка Мария.

— Безусловно. Военная кампания идет наилучшим образом. Одним махом мы получим Павию и Сан-Коломбано. А теперь я должен идти.

Но Бьянка Мария подошла ближе, внимательно глядя на мужа:

— Куда это вы собрались?

Двигаясь плавно, по-кошачьи, она приблизилась к Франческо, обняла его и страстно поцеловала. Он уставился на нее, удивленный подобной вспышкой страсти.

— Не ожидали, любовь моя? — спросила молодая женщина, а затем нежно укусила его за губу. — Пора бы уже знать, что я настоящая дикарка. — С этими словами Бьянка Мария отодвинулась от мужа и выхватила меч из ножен.

— И что теперь? — спросил Сфорца, пораженный очередной переменой настроения жены.

— Теперь я хочу проливать кровь вместе с вами, — ответила та.

Ее взгляд в самом деле внушал страх.

ГЛАВА 69 ЛИПКИЙ УЖАС

Миланское герцогство, дворец Бролетто-Веккьо

— А я говорю вам, что Франческо Сфорца захватил слишком много власти и скоро это погубит нас! — восклицал Пьер Кандидо Дечембрио, стоя перед членами Большого совета девятисот и двадцатью четырьмя капитанами — защитниками свободы. — Чуть больше чем за месяц он завоевал Малео, Кодоньо, Сан-Коломбано-аль-Ламбро, причем на последний ушло всего двенадцать дней. А Павия сама сдалась ему, отделившись от республики. Заметьте, что кастелян Маттео Маркагатти, подстрекаемый этой гадюкой Аньезе дель Майно, еще и наделил Сфорцу титулом графа Павии, а это уже, вне зависимости от законности подобного решения, можно считать шагом на пути к политическим вершинам, а не только военным. Нам нужно быть внимательнее, друзья, — назидательно произнес опытный дипломат. — Мы сами передали командование Франческо Сфор-це, и не дай бог, если он теперь решит отобрать у нас власть.

Пьер Кандидо Дечембрио замолчал и внимательно обвел взглядом участников собрания. Он был уверен в своей правоте.

В рядах Большого совета кто-то поднялся на ноги. Пьер Кандидо Дечембрио сразу узнал Арриго Панигаролу — жадного банкира, человека без малейших признаков совести. Было ясно, что вельможа надеется использовать неустойчивое и опасное положение республики в собственных интересах. Тонкие черты лица, самодовольный взгляд, презрительная манера речи — этот стервятник соединял в себе все те качества, из-за которых власть нового правительства оказалась непрочной. Дечембрио закатил глаза, потому что заранее знал, о чем пойдет речь.

— Мой многоуважаемый коллега, советник Пьер Кандидо Дечембрио, до недавних пор верный соратник герцога Филиппо Марии Висконти, а в настоящий момент, похоже, главный защитник республики, выразил свое мнение. На первый взгляд кажется, что он руководствуется самыми благородными стремлениями, но в действительности его мотивы весьма двойственны. Как мне видится, постоянные рассказы о достижениях Сфорцы выдают в Дечембрио врага Милана. Почему? — Задав этот риторический вопрос, банкир обвел собрание взглядом светлых глаз. — Потому что, восхваляя кондотьера и его успехи, Дечембрио слишком явно раскрывает собственные тайные надежды. Разве вы не видите, как его манит идея воцарения нового тирана? Он же мечтает сменить Висконти на Сфорцу! Дечембрио пытается устрашить нас победами кондотьера, которого сама же республика и отправила воевать и у которого все та же республика может в любой момент отнять это право. Так что, коллеги, — увещевающим тоном произнес Панига-рола, — советую вам держаться подальше от таких людей, как Дечембрио, ибо, пытаясь, словно Кассандра, напророчить нам будущие беды, они на самом деле лишь выдают себя.

Бывший советник герцога не мог больше сдерживаться. Этот болван ничего не понял! Едва Панигарола умолк, Дечембрио набросился на членов совета, будто стремясь пронзить каждого из них своими словами:

— Друзья! Граждане Милана! Я хочу немедленно ответить на смехотворные обвинения, которые мне только что предъявили, и сообщить вам следующее. Да, это правда, я был советником Филиппо Марии Висконти. Именно поэтому я отлично знаю людей такого рода и уверяю вас, что Франческо Сфорца сделан из того же теста. Иначе зачем бы он женился на единственной дочери герцога? Да и неужели такой человек, как Филиппо Мария Висконти, отдал бы ему руку своей любимой Бьянки Марии, если бы в глубине души не был уверен, что Франческо Сфорца обладает всеми качествами, необходимыми для преемника? Конечно, сейчас вы скажете, что герцог до конца жизни сражался со Сфорцей. Но подумайте, не это ли самое яркое подтверждение тому, что он испытывал к нему уважение? — Здесь Пьер Кандидо Дечембрио ненадолго умолк, потому что хотел дать аудитории прочувствовать смысл своих слов. Через несколько мгновений он продолжил: — Вы, конечно, помните, как герцог повел себя с Карманьолой: сначала отдал ему Геную, а потом, испугавшись, что тот обрел слишком много власти, отрекся от него и вынудил капитана перейти на службу к Венеции. Странная смесь любви и ненависти, не побоюсь этого слова. Думаю, никто не сомневается в том, какой ценной фигурой был Карманьола в свое время: герой, одержавший победу в Швейцарии, вернувший герцогству все утраченные земли. А что случилось после его ухода? Помните? Карманьола разгромил войска герцога в Ма-клодио. Почему я говорю вам об этом? Потому что только с двумя людьми Филиппо Мария Висконти повел себя таким образом, и я только что назвал вам их имена: Карманьола и Сфорца. Именно поэтому я хочу подчеркнуть, что в текущей ситуации никак нельзя недооценивать упорство, отвагу и алчность нашего капитана. Победы ослабляют его верность республике и укрепляют в желании вернуть то, что, по его мнению, мы у него отобрали. — Дечембрио выждал, добиваясь всеобщего внимания, и завершил свою речь: — А отобрали мы у него Миланское герцогство.

Когда Пьер Кандидо Дечембрио сел на место, присутствующие, казалось, окаменели. Слова советника повисли в воздухе мрачным предзнаменованием, и в воцарившейся тишине каждый, думая о будущем, чувствовал их вес у себя на плечах.

ГЛАВА 70 ЛЕВ

Венецианская республика, дворец дожей

— Он настоящий воин, — сказал Никколо Барбо. — По одному его взгляду сразу понятно, что этот человек ни перед чем не остановится. Не случайно на родине его прозвали Безжалостным. Говорят, что именно благодаря таким людям Альфонсо Арагонский смог завоевать Неаполь. Теперь же он прибыл к нам в качестве посла и доверенного лица короля.

Дож Франческо Фоскари взглянул на своего советника. Теперь он мог доверять только ему. С того момента, как сын дожа Якопо согласился принять дары от Филиппо Марии Висконти, весь Совет десяти ополчился против главы Венеции. Все, кроме Никколо. Конечно, поступок сына Фоскари противоречил всем предписаниям, ограничивающим власть дожа. После долгих уговоров и просьб буря утихла и Якопо сослали в поместье Дзеларино, однако Франческо Фоскари понимал, что его положение заметно пошатнулось и решения следует принимать осторожно. По этой причине идея союза с Альфонсо Арагонским была встречена с таким чрезмерным подозрением, особенно со стороны Франческо Лоредана — члена Совета десяти, давно метившего на кресло дожа.

Фоскари ужасно устал. Такое же изнеможение он видел и в глазах Никколо. Годы не пощадили их обоих, а бесконечная война с Миланом выпила последние силы. Венеция только что пережила эпидемию чумы, унесшую множество жизней. Но отступать было нельзя, уж точно не в такой момент. Дож был очень благодарен за преданность Барбо и всей его семье. Жена Никколо, носившая фамилию Кондульмер, немало сделала для города, поспособствовав избранию понтификом своего брага Габриэле. Но теперь папа умер, и Рим оказался в руках генуэзца: Томмазо Парентучелли стад папой римским под именем Николая V. Следовательно, Венеция не могла рассчитывать на поддержку Папской области, как раньше Козимо де Медичи проявил невероятную двуличность, решив поддержать Франческо Сфорцу. Конечно, флорентиец пытался держать этот союз в тайне, но все давно поняли, в какую сторону повернулся Медичи. Словом, если Венеция все же хотела попытаться выйти победителем из схватки с Миланом, переживающим тяжелый кризис, то соглашение с Неаполитанским королевством оставалось единственным путем к успеху.

— Будем надеяться, этот человек не только бесстрашен в битве, но и умеет держать слово. Он же испанский солдат, сражающийся за своего короля, не то что все эти проклятые наемники! — Дож выплюнул последнее слово, будто худшее из ругательств. Как же он ненавидел кондотьеров! Профессиональные военные, как же! В таком случае у них были бы моральные нормы, какой-то кодекс чести. Но это просто скопище марионеток, всегда готовых плясать под новую дудку. — Пусть войдет, — сказал он наконец. — Посмотрим, что из этого получится.

Дон Рафаэль никогда не видел ничего подобного, даже при дворе короля. Перед ним стоял дож в совершенно необыкновенном одеянии: роскошный талар, расшитый узорами, длинная мантия из золотой парчи и головной убор заостренной формы, украшенный жемчугом и изумрудами. На стене за спиной дожа висел огромный щит с гербом рода Фоскари: в верхней части слева — золотой лев на красном фоне, правая сторона окрашена в серебряный цвет, а нижняя половина полностью золотая. Восемь алых знамен с крылатым львом и восемь серебряных труб висели с двух сторон от щита. Зал украшали изысканные фрески; мебель из самых дорогих сортов дерева выглядела сдержанно и в то же время очень элегантно.

Дон Рафаэль приблизился и встал на одно колено, ожидая, пока венецианский дож позволит ему подняться. Долго ждать не пришлось — хозяин негромко сказал:

— Мессер Коссин Рубио, прошу вас, встаньте.

Подняв взгляд, идальго из Медины заметил, что в углу просторного зала стоит еще один человек в мантии Совета десяти.

— Мессер Никколо Барбо, представитель одного из самых знатных родов Венеции и мой самый надежный советник, — пояснил дож.

Дон Рафаэль и Барбо обменялись приветственными кивками.

— Итак, мессер Коссин Рубио, по моим сведениям, вы человек выдающихся достоинств, доверенное лицо короля Арагона и его близкий друг, а во владении мечом вам нет равных.

— Ваша светлость очень хорошо осведомлены, — ответил идальго, слегка изогнув губы, что, по-видимому, означало улыбку.

— Конечно! Иначе я не занимал бы этот пост, — отозвался дож.

— Понимаю, — кивнул арагонец.

— Что же, мессер Коссин Рубио, тогда я без промедления перейду к делу.

— Было бы чудесно.

— Хорошо. — Дож кивнул, радуясь, что его собеседник тоже не намерен терять время. — Итак, вам, конечно, известно, что Франческо Сфорца недавно стал командующим войском новой миланской Амброзианской республики. Безусловно, вы также осведомлены о его боевом искусстве.

— Я слышал об этом.

— Замечательно. Кроме того, вероятно, вы знаете, что на сторону миланского капитана встала Флоренция, оказывающая ему поддержку через банк Медичи… Как известно, война требует много денег. Папская область в лице понтифика Николая Пятого, похоже, тоже не осталась в стороне, учитывая, что Сфорца недавно передал папе Анконскую марку. Как бы то ни было, в свете всего вышесказанного несложно понять, что наш взаимный интерес, а точнее говоря, наш долг — объединить силы, чтобы не дать Милану снова обрести ту огромную власть, что он имел во время правления династии Висконти.

— Согласен, ваша светлость. Однако мой государь не хотел бы так поспешно вступать в схватку: всего несколько лет назад он наконец завоевал Неаполь после двадцати лет непрерывных сражений. Думаю, вы понимаете, почему король не жаждет новых битв. Он предпочел бы направить силы на укрепление своего положения.

— Разве Альфонсо Великодушный не нацелился на Миланское герцогство?

— Было время, когда благодаря дружбе с Филиппо Марией Висконти это казалось уже решенным делом: Милан по праву должен был войти в состав Арагонского королевства. Однако с крепостной стены замка Порта-Джовиа я собственными глазами видел, как горожане реагировали на одну только мысль об этом.

— И как же? — спросил дож.

— Они были в ярости. Настолько, что мне и моим людям пришлось покинуть замок.

— Понимаю вас.

— А раз так, то вы наверняка отлично понимаете, почему на данный момент мой король не намерен открыто выступать против Золотой Амброзианской республики. Я не отрицаю возможности союза с Венецией, напротив, но Альфонсо Арагонский хотел бы действовать постепенно.

Дож тяжело вздохнул: разговор шел совсем не так, как он надеялся.

— Как вы думаете, ваш король согласился бы на встречу на нейтральной территории?

— Что вы имеете в виду?

— В замке хорошего друга. В Ферраре, при дворе Леонелло д’Эсте.

— Мне кажется, это отличная мысль.

— Тогда буду надеяться, что заключение союза между нами лишь отложено на время.

— Я уверен, что так и есть, ваша светлость, — подтвердил дон Рафаэль.

— Договорились, — сказал дож, вставая. — Вы настоящий воин. В знак положительного завершения нашей встречи позвольте вручить вам подарок. — Франческо Фоскари кивнул своему советнику, и тот подошел к дону Рафаэлю, неся в руках меч с корзинчатой гардой невероятно тонкой работы. — Это скьявона, изготовленная мастерами-оружейниками из Беллуно. Уверен, вы сможете оценить вес и балансировку, делающие орудие поистине уникальным.

При виде великолепного меча у дона Рафаэля, любившего оружие больше всего на свете, загорелись глаза. Достав скья-вону из ножен, он поразился идеальному блеску лезвия. Меч был довольно тяжелым и требовал силы и решительности в обращении с ним.

Дон Рафаэль вернул оружие в ножны и встал на одно колено...

— Ваша светлость, я глубоко признателен вам за оказанную честь и великолепный дар. Я найду ему достойное применение, — с улыбкой добавил он.

— Замечательно. Надеюсь, наша встреча станет началом плодотворного пути. Чтобы еще немного поспособствовать этому, возьмите, пожалуйста, подарок и для короля. — С этими словами Франческо Фоскари передал дону Рафаэлю изящную шкатулку из лакированного дерева. — Внутри браслет из венецианских жемчужин золотого и красного цвета.

— Ваша светлость, король будет очень рад.

— Хорошо, — ответил дож. — Что же, друг мой, надеюсь скоро увидеть вас вновь. Передайте королю, что Венеция с нетерпением ждет встречи с ним в Ферраре.

— Обязательно.

— А теперь ступайте, вам предстоит долгий путь, — сказал Франческо Фоскари.

ГЛАВА 71 НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Венецианская республика, Риволътелла-делъ-Гарда

Франческо Сфорца проскакал немало миль по долинам Ломбардии, покрытым пеплом и золой. Деревни стояли разграбленные, дома превратились в руины. Вот они, истинные последствия войны, пусть даже победителем в ней оказался он сам. Впрочем, этого все равно было мало. Несмотря на победу при Караваджо месяц назад, Сфорца никак не мог окончательно одолеть венецианцев. Теперь же эти продажные торговцы предложили ему встретиться и поговорить. Похоже, они желали мира или хотя бы перемирия.

И вот Франческо двинулся в многочасовой путь. Рядом с ним скакали неизменные Браччо Спеццато и Пьер Бруно-ро. Копыта их уставших, взмыленных лошадей глухо стучали по утоптанной дороге. Лил дождь, насыщенный пеплом пожарищ. Холодный октябрьский ветер завывал в вечерних сумерках. Сфорце не терпелось добраться до места встречи. Путники въехали в Ривольтеллу-дель-Гарда и направились в сторону церкви Святого Власия, а Франческо все думал, до какой же степени безумия они дошли.

Он больше не мог продолжать бесконечную череду предательств и переходов из одного лагеря в другой. Капитану постоянно приходилось брать на себя обязательства, зная, что не пройдет и года, как он окажется на другой стороне и будет вынужден сражаться с тем, кто еще недавно был его союзником. Что это за война? Куда катится мир? Солдаты идут на смерть из-за тщеславия жадных суверенов, которые боятся запачкать свои роскошные наряды на поле боя и поручают всю грязную работу кондотьерам. Ради исполнения чужих честолюбивых желаний отважные воины — такие как Пиччинино, Малатеста, Гонзага, Коллеони — должны рисковать жизнью, предавать свои принципы, идеалы, убеждения. Конечно, иногда им удается получить деньги и земли, но многие ли могут потом насладиться заработанным достатком? Сам Сфорца уже не юнец, вино и женщины не радуют его так, как раньше. Ему хочется мира не меньше, чем венецианцам, однако война далека от завершения. Франческо хорошо представлял, что именно ему предложат на этой встрече: перейти на сторону Венеции и помочь ей завоевать Милан.

«Завоевать». Сфорца ненавидел это слово. Как будто мало всей пролитой крови, бессчетных ран, шрамов по всему телу, перенесенных оскорблений, поражений и побед, чтобы доказать миру собственную воинскую доблесть. И все же судьба не давала ему овладеть Миланом. Сначала его новые наниматели хотели выжать из кондотьера все соки, ничего не давая взамен. А теперь, если он захватит власть, его нарекут предателем. Значит, впереди новые сражения, борьба, смерть, засады, огонь, страдания.

Как же все это надоело!

Изводя себя мрачными мыслями, Сфорца и не заметил, как подъехал ко входу в церковь. Франческо спешился, как и его верные помощники, и приказал солдатам наблюдать за площадью. Затем в сопровождении Браччо Спеццато и Пьера Бру-норо вошел внутрь.

Никколо Барбо ждал около алтаря. Он слышал, что Сфорца — крупный мужчина, высокий, широкоплечий, с твердым взглядом, а потому узнал капитана, едва тот вошел в церковь. Слухи не лгали: человек, которого увидел Барбо, полностью соответствовал своему описанию.

Барбо дождался, пока Франческо подойдет ближе, и сдержанно поприветствовал его кивком. Венецианец не знал, чего ждать от этой встречи, а Сфорца вместе со своими двумя помощниками имел если и не воинственный, то точно не дружелюбный вид.

— Я приехал, как только смог, — сказал капитан. — Полагаю, вы Никколо Барбо, доверенное лицо и советник дожа.

— Совершенно верно, капитан.

— Граф, если точнее. Думаю, вы помните, что я получил этот титул в Павии как раз год назад.

— Граф, — подтвердил Барбо, совершенно не желая спорить со Сфорцей, в то время как Скарамучча да Форли, командующий венецианским войском, бросил на миланца обжигающий взгляд.

— Не вижу здесь Микеле Аттендоло, — подлил масла в огонь Франческо.

Он отлично знал, что стало с кондотьером после поражения при Караваджо, но хотел услышать это из уст Барбо и посмотреть, как дипломат будет выкручиваться.

— После вашей громкой победы Венеция лишила капитана полномочий и отправила его в крепость Конельяно, но вы и так это знаете. Зачем же вы задали вопрос? Хотите заставить меня потерять самообладание? — прямо, apertis verbis[21], спросил Никколо Барбо, раздраженный поведением миланца.

Тот поднял руки:

— Прошу прощения, мессер, не хотел вас обидеть. Я всегда с уважением относился к Микеле Аггендоло, так что давайте объясним мой вопрос обычной усталостью. — Франческо слегка усмехнулся.

Барбо стерпел очередную издевку, сохраняя спокойствие, но чувствовал, что Скарамучча может взорваться в любой момент, а потому слегка сжал локоть своего командующего и поспешил перейти к делу:

— Мессер Сфорца, вы граф Павии и один из наиболее выдающихся военачальников нашего времени, а потому я прошу вас принять должность командующего материковой армией Венецианской республики. В связи с этим я предлагаю немедленно заключить годовую кондотту, включающую в себя ежемесячную плату в тринадцать тысяч золотых флоринов, а также войско в шесть тысяч рыцарей и три тысячи двести пехотинцев. Вы сможете завоевать Милан, используя средства Венеции. Взамен же к республике перейдут Брешиа, Бергамо, Крема и Гьяра-д’Адда. Вот здесь все изложено черным по белому, с печатью дожа. — Барбо протянул Сфорце пачку листов бумаги. — Вы можете передать документ своим нотариусам, пусть они изучат все детали, прежде чем вы поставите подпись.

— Я последую вашему совету, и если ваше предложение окажется честным, в чем у меня нет причин сомневаться, мы быстро придем к соглашению.

— Будем ждать.

Никколо Барбо и Франческо Сфорца пожали друг другу руки в знак общности интересов. Скарамучча продолжал недружелюбно поглядывать на Браччо Спеццато и Пьера Бруно-ро, но скорее из природной воинственности.

По сути Венеция только что предложила Франческо Сфорце завоевать Милан и стать его герцогом.

ГЛАВА 72 ДОЛГОСРОЧНЫЕ СТРАТЕГИИ

Флорентийская республика, палаццо Бартолини Салимбени

Козимо никогда не видел ничего подобного. Даже в самых сокровенных снах ему не являлись настолько впечатляющие картины, как триптих, которым он любовался сейчас. Фигуры, цвета, композиция — от каждой детали захватывало дух. Восхищение Козимо было настолько очевидным, что заказчик картин, Леонардо Бартолини Салимбени, не смог сдержать довольную улыбку.

— Маэстро, в этот раз вы превзошли самого себя, — заявил он.

Паоло Уччелло молча смотрел на двух ценителей искусства, совершенно очарованных результатом огромной работы, которой он посвятил последние десять лет своей жизни. Художник редко проявлял сильные эмоции, но сейчас Козимо видел, что автор тоже доволен своим творением. В тот же момент, продолжая наслаждаться бесконечным великолепием трех картин, синьор Флоренции твердо решил, что рано или поздно они должны стать собственностью его семьи. Он обязательно купит их. Возможно, не сейчас. А может, даже и не он, а его потомки. Но когда-нибудь творения Паоло Уччелло будут принадлежать Медичи.

Триптих настолько поражал богатством деталей, что у Козимо глаза разбегались. На первой картине был изображен Никколо да Толентино с мечом в руке, ведущий войско в первую атаку в начале битвы при Сан-Романо. За спиной у него виднелся лес поднятых пик: рыцари в красных с золотом одеждах, знаменосцы, трубачи и прочие военные силы Флоренции.

С другой стороны сиенцы и их цвета: черный и золотой. На земле лежали павший рыцарь и куча сломанного оружия. Расположенные своеобразной решеткой, эти элемеиты подчеркивали перспективу, придавая изображению необыкновенную глубину. Еще больше эффект усиливала верхняя часть картины, где среди деревьев и возделанных полей вдалеке скакали два рыцаря, направляющиеся за подмогой дополнительными силами, которым суждено принести Флоренции победу.

— Я больше всего доволен этой картиной, — сказал Паоло, показывая на вторую часть триптиха. — Здесь я старался изобразить низвержение с коня Бернардино делла Чарда. Копье, которое пронзает предводителя сиенцев, содержит в себе множество оттенков, и я провел в работе над ним немало дней и ночей. Надеюсь, результат вам понравился, потому что я сделал все, что было в моих силах.

— Признаюсь, маэстро Паоло, ваша работа лучше любых других воплощает в себе мощь Флоренции, — заверил Леонардо. — Та сцена, где рыцари Никколо да Толентино атакуют противника с правого фланга, просто поражает воображение.

— Невероятно, как с помощью поднятых пик в боковых частях картины вы создали нечто вроде театрального занавеса, внутри которого разворачивается битва, — отметил Козимо. — Белая масть лошади Бернардино, серо-коричневый цвет доспехов, голубой и красный на седлах, поводьях и деталях: Паоло, вы создали целый живой мир, необыкновенно преобразив его посредством вашего неповторимого художественного восприятия. Я бы выкупил эту работу прямо здесь и сейчас, если мессер Леонардо не возражает…

— Картины не продаются, — поспешно отозвался Барто-лини Салимбени, ясно давая понять, что намерен оставить шедевр себе.

— Даже если я предложу тридцать тысяч флоринов?

Паоло потрясенно уставился на правителя Флоренции:

— Вы правда считаете, что моя работа стоит таких денег?

— И гораздо больших, — уверенно отозвался Козимо.

— Даже если вы предложите сто тысяч, — твердо ответил мессер Леонардо, начиная терять терпение.

Козимо примирительно поднял руки:

— Хорошо-хорошо, прошу прощения, я не хотел проявить неуважение или показаться слишком навязчивым.

Но мысленно он продолжал проклинать себя за то, что сам не заказал Паоло подобную работу. Даже великолепный конный памятник Джону Хоквуду, хоть и по-прежнему прекрасный, померк рядом с шедевром, который Медичи видел перед собой.

— Если позволите сменить тему, — сказал Паоло в надежде отвлечь Козимо и успокоить Леонардо, — мне рассказали, что Франческо Сфорца в конце концов поддался мольбам Венеции и перешел на сторону дожа.

— И все это, наверное, под большим секретом, — усмехнулся Козимо.

— Но во Флоренции о сделке уже знает всякий, кто имеет слух.

— Если это правда, то мы разом окажемся на одной стороне с городом, с которым, вроде бы, сожгли все мосты в отношениях, — с Венецией, — заметил мессер Леонардо.

— Совершенно верно, и я буду рад больше всех, — отозвался Козимо. — Однако, друзья мои, позвольте поделиться с вами одним соображением: я хорошо знаю Франческо Сфорцу, и потому меня не покидает ощущение, что он ведет собственную игру. Думаю, он намерен воспользоваться помощью Венеции, чтобы вернуться в Милан, а потом, став герцогом, наверняка поступит так же, как его предшественник Филиппо Мария Висконти.

— То есть вы считаете, что Франческо Сфорца хочет завоевать Милан, а потом снова обратиться против Венеции?

— Конечно, я не могу говорить с полной уверенностью. Хочу лишь сказать, что союзы, заключенные сегодня, не обязательно сохранятся завтра. Постараюсь выразиться яснее, — продолжил Козимо с некоторой напускной театральностью. — Взгляните сюда, — предложил он, указывая на третью картину Паоло. — Кто, по-вашему, главный герой этой великолепной сцены?

— Микелетто Аттендоло да Котиньола, — уверенно ответил Паоло.

— Он, кстати, тоже из рода Сфорцы, двоюродный дядя Франческо, — добавил мессер Леонардо.

— Замечательно, — кивнул Козимо. — А теперь позвольте мне представить вам свое видение этого фрагмента истории, и затем я буду рад услышать мнение Паоло. Здесь мы наблюдаем не саму схватку, а ее предысторию, подготовку. Это особенно верно, если вспомнить важный исторический факт: во время битвы при Сан-Романо Сиена поначалу одерживала верх над Флоренцией, но флорентийский капитан Микелетто выждал и прибыл лишь в тот момент, когда сиенцы, пусть и находившиеся на пути к победе, были полностью измотаны. Таким образом, неожиданная атака свежих сил легко разгромила их. Это означает, что Микелетто видел картину битвы в целом, сумел продумать свои действия и подготовиться, так что Паоло совершенно справедливо отдал ему роль главного стратега. Безусловно, разумом битвы был именно он, в то время как Ни-колло да Толентино стал ее сердцем, бесстрашно кинувшись в первую атаку. Все это подводит нас к тому, что у представителей рода Сфорца отлично получается наблюдать и строить планы на долгосрочную перспективу, не ограничиваясь конкретным моментом, насущной необходимостью. И если посмотреть с этой точки зрения, то Франческо, — безусловно, лучший стратег в своей династии. Вот почему я думаю, что он решил воспользоваться Венецией для своей главной цели — захвата Милана, и не намерен заключать с дожем прочный союз. Так что нам не стоит бояться неверно выбрать сторону. Я и раньше считал, что Флоренция найдет в Милане и Сфорце надежного сторонника, который защитит нас от Венеции, и продолжаю так думать. Что произойдет, когда Франческо завоюет Милан? Никто не знает. Но я очень надеюсь, что нас ждет период мира.

— Не вы один, поверьте, — отозвался мессер Леонардо.

— Итак, Паоло? Я правильно понял содержание картины? — слегка усмехнувшись, спросил Козимо, желавший услышать подтверждение своих слов.

Художник посмотрел на Медичи с искренним восхищением:

— Вы совершенно правы. В третьей картине я хотел передать напряжение перед началом схватки, то есть до того, как Микелетто и его люди присоединились к битве, чтобы помочь Никколо и разгромить сиенцев. С одной стороны, я поместил кондотьера в центре композиции, но в то же время постарался сделать так, чтобы внимание привлекало и происходящее у него за спиной, на заднем плане.

— Для этого вы использовали серебро на доспехах, создав тем самым сверкающий, почти зеркальный эффект, который мгновенно приковывает взгляд.

— Именно.

— Что же, мессер Леонардо, Флоренция поступит точно так же. Оставаясь в союзе со Сфорцей, мы будем следить за происходящим и готовить почву для достижения своих стратегических целей. У нас нет такой мощи, как у Венеции, Неаполя или того же папы римского, а это означает, что нам следует быть намного внимательнее всех остальных.

— Мессер Козимо, я хорошо понимаю ход ваших мыслей, — кивнул Леонардо Бартолини. — Думаю, вы поступили правильно, заключив союз со Сфорцей. Нужно уметь определять соотношение сил и постоянно менять его, чтобы скрыть от врагов наши истинные планы.

— Я не нашел бы лучшего определения, — согласился Козимо. — Вы очень умны, и это объясняет то, как вам удалось увести у меня из-под носа этот шедевр, — добавил он, указывая на великолепный триптих работы Паоло.

— Ну же, мессер Козимо, должны же и вы проигрывать хоть иногда! — дружелюбно воскликнул Леонардо Бартолини.

— Безусловно. Но это не означает, что мне нравится проигрывать, — заметил Козимо.

— Господа, пройдемте в сад, — предложил Паоло. — Должен признаться, хотя этот дом и очень красив, но все же сад — его главное достоинство.

Художник направился к выходу, и двое знатных флорентийцев последовали за ним.

ГЛАВА 73 ПРИДВОРНЫЕ ЛЮБЕЗНОСТИ

Феррарский маркизат, замок д ’Эсте

Никколо Барбо чувствовал себя прекрасно. Леонелло д’Эсте обходился с доверенным лицом венецианского дожа крайне почтительно, и Никколо льстило внимание. Кроме того, маркиз оказался невероятно приятным собеседником: умелый оратор, превосходный знаток латыни и греческого, он отличался изысканностью костюма и манер.

Барбо и раньше слышал чудесные истории о том, как Леонелло превратил Феррару в центр культуры и словесности, собрав здесь лучших поэтов и художников. Среди людей искусства особенно выделялся магистр Гварино Гварини, известный своими умом и проницательностью. Именно он сейчас сопровождал Никколо и маркиза в неспешной прогулке по великолепным залам родового замка. Гварино прибыл в город по приглашению Леонелло, чтобы преподавать словесность, латынь и греческий в Университете Феррары.

— Как видите, мессер Барбо, — рассказывал магистр, — благие начинания моего синьора позволили мне развить собственную систему преподавания. Цель ее — преодолеть привычное разделение наук на тривиум и квадривиум[22]. Я предлагаю программу обучения, составленную из трех частей. Начальный курс направлен на изучение произношения, а также спряжения глаголов и склонения существительных и прилагательных — словом, правил образования словоформ. Вторая часть, непосредственно грамматическая, посвящена, с одной стороны, развитию методологии, а с другой — изучению синтаксиса, исключений из правил склонения, стихосложения и основ греческого языка, а также углублению исторических знаний. Третий, заключительный курс сосредоточен на риторике с особенным вниманием к работам Цицерона и Квинтилиана, а позже — Платона и Аристотеля.

— Действительно впечатляющая программа, — похвалил Никколо.

— Рад слышать, — с нескрываемой гордостью отозвался Гварино.

— Как вы можете убедиться, мессер Барбо, следуя примеру Гварино, мы работаем над тем, чтобы в Ферраре развивалась культура, близкая к классической, а политическое руководство было прочным и честным. Мы хотим создать городскую цивилизацию, способную оставить позади соперничество, борьбу, интриги и устремиться к обретению знаний, необходимых для улучшения условий жизни, — добавил Леонелло.

Никколо Барбо был в совершенном восторге: д’Эсте представлял собой именно такого мудрого и образованного правителя, который мог бы сыграть роль беспристрастного посредника при заключении соглашения между Венецией и Неаполем. В общем-то, для этого дож и отправил сюда своего советника.

Леонелло д’Эсте, должно быть, догадался о ходе мыслей Барбои спросил:

— О чем задумались, мессер?

— Ваша светлость, я думал о том, что Франческо Фоскари — дож Венеции, которого я сегодня представляю, — поступил совершенно верно, решив провести встречу с доверенным лицом короля Альфонсо Арагонского именно здесь, в вашем доме. Нет никаких сомнений, что беспристрастность и способность ко всестороннему изучению любого вопроса, которые отличают вас и уважаемого Гварино Гварини, — качества редкие и невероятные ценные для заключения деликатных соглашений.

— В точности как на фресках Пьеро делла Франчески, вы не находите?

Никколо Барбо кивнул. Да, именно так. Он впервые по-настоящему осознал, насколько непрекращающаяся борьба между городами, республиками и герцогствами изматывает жителей и замедляет развитие Милана, Рима, Флоренции и той же Венеции. Если бы правители научились следовать принципам Леонелло д’Эсте и Гварино Гварини, в мире жилось бы намного лучше и проще.

— Безусловно, есть и еще одна причина того, почему я выступаю в роли посредника. Гораздо более важная, по крайней мере для меня. Она состоит в том, что моя супруга Мария, дочь Альфонсо Арагонского, — удивительная женщина, и не проходит дня, чтобы я не благодарил Бога за столь прекрасную жену, — заметил Леонелло. — Король хорошо знает, насколько я ценю его дочь. Я преклоняюсь перед Марией за ее мудрость, скромность, чуткость.

Никколо Барбо высоко оценил мастерский маневр маркиза, обратившего внимание на родство с королем, однако избежавшего подчеркивания собственной значимости.

— Ну что же, пойдемте встречать представителя Альфонсо Арагонского, — сказал наконец Леонелло. — Не стоит заставлять его ждать.

Переговоры обещали пройти наилучшим образом. Во-первых, на эту встречу король Арагона прислал не военачальника, как в прошлый раз, а умного и образованного дипломата. По крайней мере, именно такой славой пользовался юный Диомеде Карафа. И стоило ему заговорить, как все поняли, что слухи совершенно справедливы.

— Ваша светлость, мессеры, — начал Диомеде, обратившись сначала к Леонелло, а затем к Никколо Барбо и Гварино Гварини, — позвольте мне поприветствовать вас от имени моего короля Альфонсо Пятого Арагонского, правителя Неаполитанского королевства. Я понимаю, насколько велико значение нашей встречи для текущей расстановки политических сил, особенно в свете недавнего решения Венеции заключить соглашение с Франческо Сфорцей. Мне особенно приятно, что наша беседа состоится при дворе одного из самых образованных правителей Италии. Король Альфонсо неизменно выражает восхищение действиями маркиза и старается следовать его примеру, окружая себя людьми искусства, такими как Лоренцо Валла и Антонио Беккаделли.

Гварини кивнул, услышав эти слова, да и Никколо Барбо остался очень доволен, так как уже понял, что сейчас, в отличие от прошлогодних переговоров, Альфонсо Арагонский открыто ищет союза с Венецией. Очевидно, король сообразил, что замкнуться в южной части полуострова в качестве иностранного правителя, захватившего Неаполь, будет непростительной ошибкой.

— Ваши речи позволяют нам надеяться на лучшее, мессер, — сказал Леонелло. — Венеция, а вместе с ней Феррара протянули вам руку уже почти год назад. Все верно, друг мой? — добавил он, обращаясь к Никколо Барбо.

— Вы совершенно правы, ваша светлость. Я присутствовал на встрече, когда дон Рафаэль Коссин Рубио прибыл во дворец дожей и пообещал, что предложение Венеции будет рассмотрено. И мы надеемся, что в скором времени союз удастся наконец заключить.

— Именно так, — отозвался Диомеде Карафа. — Король отнесся со всем возможным вниманием к вашему предложению и передал мне вариант соглашения, составленный его нотариусами. Теперь я передаю документ вам. Изучите текст и внесите изменения, если необходимо. Мы хотим, чтобы соглашение устроило обе стороны.

— Замечательно! — воскликнул Леонелло д’Эсте. — Не правда ли, мессер Барбо?

— Безусловно, мы очень рады, — подтвердил венецианец.

— В таком случае, господа, раз мы достигли договоренности, я рад пригласить вас отужинать вместе со мной. Мои повара приготовили нечто особенное, а кроме того, мы наконец-то сможем насладиться обществом дам, в первую очередь моей супруги Марии, которой не терпится узнать новости о своем отце и о Неаполе — городе, навсегда оставшемся в ее сердце.

— Буду счастлив удовлетворить ее любопытство. Надеюсь лишь оказаться достойным такого чудесного общества, — учтиво заметил Диомеде Карафа.

Никколо Барбо улыбнулся. Положение Венеции теперь стало намного прочнее. А кроме того, этот юноша с острым умом очень нравился советнику дожа.