Семь престолов

ГЛАВА 74 ВОССТАНИЕ

Миланское герцогство, таверна «Виноградник» — палаццо Бролетто-Веккъо

В городе царили разруха и запустение. Сбившиеся в группы грабители кидались на все, что попадалось под руку, будто стаи бродячих собак. Многие ловили кошек и крыс, разделывали их и продавали мясо по баснословным ценам. Канал Навильо-Гранде окрасился в багровый цвет. Карло Гонзага — капитан, захвативший больше всего власти в неразберихе последних дней, — превратил Милан в сплошное поле боя. Любые попытки выразить возмущение заливались кровью. Казни следовали одна за другой, палач еле успевал рубить и четвертовать. Изуродованные останки выставлялись на площади Бролетто на всеобщее обозрение. Но самым ужасным, самым подлым в этом светопреставлении был маневр Венеции: республика прислала в город своего посла Леонардо Веньера, и тот подкупил новых правителей, убедив их сдаться Венеции, чтобы спастись от гнева Франческо Сфорцы.

С подобным предательством нельзя было смириться. Это твердо знал Гаспаре да Вимеркате, один из немногих капитанов, поддерживающих Сфорцу. Именно он организовал в городе сопротивление, сумев привлечь верных людей. День за днем число его приспешников росло. Кроме того, благодаря работе шпионов Сфорцы и невероятной интуиции Бьянки Марии десяток солдат кондотьера смог проникнуть в город, преодолев заставы гвардейцев. Таким образом Гаспаре получил известие о том, что Сфорца со своим войском прибыл к воротам Порта-Нуова и привез с собой хлеб и прочие припасы для жителей города.

Браччо Спеццато улыбнулся Гаспаре да Вимеркате. Этим ранним утром они сидели в таверне «Виноградник», превратившейся в оперативный штаб отрядов сопротивления. Стоял морозный февраль. С неба неторопливо падали снежинки, ложась на железные доспехи и шерстяные капюшоны, так что Браччо Спеццато очень радовался возможности погреться у камина с кубком красного вина в руке.

Гаспаре да Вимеркате сидел напротив и рассказывал последние новости. Город превратился в пороховую бочку, готовую взорваться в любой момент. Люди устали слушать рассуждения о праве престолонаследия — им не хватало еды. Остальное уже не имело значения.

— Мы должны захватить палаццо Бролетто-Веккьо, — сказал Вимеркате. — Они не ожидают нападения, поскольку думают, что Карло Гонзага утихомирил мятежников, но это не так. Настал момент нанести удар.

— Если удастся занять дворец, то потом мы просто откроем ворота, — отозвался Браччо Спеццато. — Франческо Сфорца только и ждет возможность войти в город.

— Я возлагаю большие надежды на своих людей.

— Сколько вас всего?

— Пьетро Котта и Кристофоро Пагано со своими отрядами, ну и мои солдаты. В общей сложности триста человек. Поверьте мне, этого более чем достаточно. Даже много. Слишком большая толпа тут же привлечет внимание стражи. Нужно действовать быстро и начинать как можно скорее.

— Так давайте выступать! Не будем терять время, — предложил Браччо Спеццато.

Дойдя до палаццо Бролетто-Веккьо, где заседали правители Миланской республики, толпа и не подумала остановиться. Отряд гвардейцев, догадавшихся о намерениях мятежников, двинулся навстречу, но Гаспаре да Вимеркате, возглавляющий войско сопротивления, махнул рукой, приказывая никого не щадить, и пятьдесят арбалетчиков тут же выпустили снаряды, поразив гвардейцев из первых рядов.

Затем Гаспаре взглянул на Пьетро Котту и Кристофоро Пагано, державшихся рядом с ним.

— Друзья, когда освободим вход, оставайтесь здесь. Возьмите с собой еще человек тридцать. А мы с Браччо Спеццато и остальными ворвемся внутрь, — сказал он.

Верные соратники кивнули.

Гаспаре выхватил из ножен меч и бросился вперед, нанося яростные удары. Один из гвардейцев схватился за грудь и рухнул на колени. Мгновение спустя Вимеркате услышал, как что-то просвистело у него над ухом. Он резко повернулся: другой гвардеец, сдавленно крича, прижимал руки к горлу. Из шеи у него торчал нож, а изо рта лилась густая темная кровь. Гвардеец упал на землю.

Гаспаре поймал взгляд Браччо Спеццато, только что спасшего ему жизнь. Вимеркате не заметил солдата, подбежавшего с правой стороны, но верный соратник Франческо Сфорцы молниеносным движением метнул в него один из кинжалов, которые всегда держал на поясе. Гаспаре ухмыльнулся и кивнул в знак в благодарности, а затем продолжил свой путь, неся ранения и смерть, пока наконец не прорвался вместе с Браччо Спеццато и следовавшими за ними людьми во внутренний двор палаццо. Будто железный клин, налетчики разбили надвое строй гвардейцев, пытавшихся загородить проход.

Не оборачиваясь, Гаспаре и его отряд пересекли двор с такой скоростью, будто за ними гналась свора разъяренных собак. Они влетели внутрь здания и побежали вверх по лестницам в поисках капитанов — защитников свободы. Обратив в бегство писцов, нотариусов и прочих служащих, попадавшихся им на пути, солдаты сопротивления направились в Зал собраний.

Там на деревянных скамьях сидели те, кто пытался управлять Миланом.

— Не трогайте никого! — приказал Гаспаре да Вимерка-те. — Мне нужен только один из них! Остальных просто гоните прочь.

Повторять было ни к чему: капитаны — защитники свободы шустро устремились к выходу из зала. Но одному из них сбежать не удалось.

— Вы! — прокричал Гаспаре, указывая на знатного господина, дрожащего от страха. — Леонардо Веньер. — Он произнес это имя со всем презрением, на какое только был способен. — Вы принесли страдания этому городу! По вашей вине началась ужасная бойня под знаком союза святого Марка со святым Амвросием! Но не будь я Гаспаре да Вимеркате, если сегодня вы не поплатитесь за содеянное собственной жизнью.

С этими словами предводитель восставших кинулся на венецианского посла и ударил его кулаком в грудь. Веньер согнулся пополам. Гаспаре нанес новый удар, в этот раз рукояткой меча в лицо. Брызнула кровь, противник свалился на землю.

Гаспаре с отвращением сплюнул, схватил венецианца за волосы и потащил его через весь зал, как мешок.

Добравшись до большого окна, выходящего на площадь Бролетто, капитан поднял посла в воздух и швырнул в пустоту.

С отчаянным криком тот вылетел в окно и рухнул на камни брусчатки. Слышно было, как сухо хрустнули ломающиеся кости. Под телом растеклась темная лужа крови.

Люди, которые тем временем собрались на площади, привлеченные вестью о восстании, кинулись на венецианца, будто стая черных мух. Толпа осыпала проклятиями и ударами умирающего венецианца, и под их кулаками и палками ему быстро пришел конец.

Гаспаре да Вимеркате высунулся в окно Зала собраний, поднял руки и прокричал:

— Милан, ты свободен!

Народ на площади ответил радостными воплями, прославляя героя, избавившего их от гнета ненавистной Амброзианской республики.

ГЛАВА 75 ПОРТА-НУОВА

Миланское герцогство, ворота Порта-Нуова

До войска, ожидавшего у ворот Порта-Нуова, дошли вести о том, что Милан восстал против ненавистной власти. Жители города, измученные голодом и нищетой, потеряли терпение. Сфорца надеялся, что у Браччо Спеццато получилось укрепить воинственный настрой Гаспаре да Вимеркате и его людей. Франческо била дрожь. Обычные хладнокровие и спокойствие изменили ему. В этот раз Сфорца не мог совладать с нахлынувшими чувствами. Морозный февральский воздух напоминал всем, какими тяжелыми выдались последние месяцы: отбиваясь одновременно от миланских и венецианских сил, Франческо и его люди продолжали удерживать перевалы Треццо и Бривио, чтобы не дать двум своим врагам встретиться и объединиться.

А теперь Сфорца стоял у огромных деревянных ворот, ведущих в Милан, и ждал, когда они откроются перед ним. Крепостные стены города были мощными, тридцать футов в высоту, возвышавшиеся над ними башни — еще сорок. Сторожевая башня отсюда, снизу, казалась совершенно неприступной.

Бьянка тоже присоединилась к супругу, хотя всего два месяца назад произвела на свет их третьего ребенка. Жена Франческо не боялась никого и ничего. Бьянка всегда была рядом с мужем, и сейчас в ее глазах читалось такое же нетерпение, как у него: оба в глубине души чувствовали, что наконец-то близки к своей цели — получить город, принадлежащий им по праву. Сам Филиппо Мария Висконти вручил им Милан, когда согласился на их брак, который сначала сам организовал, а затем нехотя принял, чтобы гарантировать продолжение династии.

Именно Бьянка Мария, последняя из Висконти, была ключевым связующим звеном.

И вот теперь, в этот морозный туманный день, супруги смотрели друг на друга с любовью и страхом, с нетерпением и надеждой, а сотни солдат у них за спиной ждали лишь сигнала к началу битвы.

Бьянка Мария была уверена, что решающий час близок. Она повернулась и обвела взглядом людей, прибывших вместе с ней. У солдат не было ни мечей, ни доспехов, ни шлемов, ни кольчуг — вместо этого они держали в руках корзины с хлебом, испеченным пекарями Павии и доставленным сюда в качестве дара голодающим жителям Милана. Виноделы привезли увесистые фляги красного вина, крестьяне — ветчину, фрукты и овощи. Несколько тяжелых повозок были нагружены различными припасами, которые Бьянка и Франческо собрали за несколько дней беспокойного ожидания. В целом отряд представлял собой довольно необычное зрелище. Внезапно с противоположной стороны ворот раздались удары. За стеной послышались крики. Внутри явно что-то происходило, но ни Франческо, ни Бьянка Мария, ни солдаты и поставщики не могли понять, что именно.

Они отчаянно переглядывались, не зная, как поступить, но тут на крепостной стене мелькнул человек. Франческо взглядом проследил за неясным движением и через несколько мгновений узнал Антонио Тривульцио, появившегося на сторожевой башне. Он был бледен как полотно, в глазах застыл ужас.

— Мессер Сфорца! — прокричал Тривульцио так громко, чтобы его услышали все. — Соглашение о сдаче города еще не подписано, но Милан приветствует вас как своего нового главу! — С этими словами он несколько раз взмахнул рукой, давая знак открыть массивные ворота.

Огромные деревянные створки наконец-то распахнулись. Заскрипели петли, и Франческо с Бьянкой Марией погнали своих лошадей вперед, под поднимающуюся железную решетку. Через мгновение их уже окружила ликующая толпа жителей города. Оглушенные и удивленные, супруги счастливо улыбались. Франческо поднял руки, наслаждаясь радостным гулом голосов. С высоты двоим всадникам открывалось целое море голов. Они видели сияющие глаза на грязных лицах, мужчин и женщин в лохмотьях. Ликование миланцев сменилось мольбами о хлебе.

Бьянка тут же дала знак возницам тележек с продовольствием.

— Пропустите пекарей, виноделов и крестьян! — во весь голос крикнула она.

Дочь герцога Висконти наконец-то вернулась в родной город. Наблюдая за исполнением своего приказа, Бьянка Мария почувствовала, как в горле у нее образовался комок, а на глазах выступили слезы. Она почти потеряла надежду однажды оказаться в Милане. Но вот они с мужем здесь, и город приветствует их, принимает, называет своими новыми правителями.

Бьянка была счастлива и растрогана. С болью в сердце смотрела она на изголодавшихся людей, которые пробирались к повозкам с провизией. Некоторые даже пытались залезть на тележки. Мужчины жадно хватали хрустящий хлеб, а женщины съедали по маленькому кусочку и прятали остальное под накидкой или передником, чтобы отнести семье, голодным детям и старикам — тем, кто смог выжить в бойне, устроенной Золотой Амброзианской республикой.

Внезапно крепкий мужчина с длинными темными волосами с невероятной ловкостью вскочил на одну из повозок.

По его лицу было видно, что он долго ждал этого момента, а теперь наконец-то мог сбросить маску и предаться ликованию.

— Франческо Сфорца, меня зовут Гаспаре да Вимерка-те! — Едва прозвучали эти слова, вокруг воцарилась тишина. Крики, мольбы, уговоры — все мгновенно стихло. — Сегодня я возглавил восстание против Золотой Амброзианской республики! — продолжил Гаспаре. — Со мной был кое-кто, кого вы хорошо знаете.

На повозку влез еще один человек, и Франческо тут же узнал его: Браччо Спеццато, верный друг, который никогда не подводил капитана и всегда выполнял его приказы, даже самые сложные.

— Властью, данной мне народом, я объявляю Франческо Сфорцу герцогом Миланским! — крикнул Гаспаре.

Тысячи голосов раздались в морозном воздухе, выкрикивая одно-единственное слово.

— Сфорца! Сфорца! Сфорца! Сфорца! — повторяли они.

Бьянка Мария замерла в восхищении: чудо свершилось. Задуманное ее отцом сбылось.

Франческо Сфорца стал герцогом Милана. А она, последняя из Висконти, смогла отстоять честь своей династии.

ГЛАВА 76 СТРАШНЫЙ СУД

Папская область, Апостольский дворец

Николай V не верил своим ушам. Однако Пьер Кандидо Дечембрио собственными глазами видел события, о которых сейчас взволнованно рассказывал:

— Апокалипсис, ваше святейшество, это был настоящий апокалипсис, поверьте. Народ восстал и сбросил венецианского посла прямо из окна палаццо Бролетто-Веккьо! Милан сверг республику, теперь он в руках Франческо Сфорцы. Козимо де Медичи — его главный союзник, и вместе они готовят очередную атаку против Венеции. Я предвидел это, но никто не захотел меня слушать.

— Мой дорогой Дечембрио, — спокойно проговорил понтифик, — то, о чем вы рассказываете, действительно ужасно. Но когда народные массы восстают, они всегда превращаются в неуправляемую силу и выносят смертные приговоры без всякого суда. Этот мятеж, к сожалению, не первый и не последний в истории. А между тем в Константинополе, похоже, готовится самое страшное нападение всех времен.

Мессер Дечембрио не до конца понял слова понтифика:

— В каком смысле, ваше святейшество?

— Стало известно, что Мехмед Второй строит новую крепость совсем рядом с Константинополем. Византийский император боится, что планы у турок отнюдь не мирные. Когда крепость будет завершена, ничто не помешает Мехмеду Второму грабить соседние территории, ограничивать поставку продовольствия, а затем и напасть на Константинополь, чтобы завоевать его и подчинить Османской империи.

— Не дай бог, ваше святейшество!

— Именно. Я согласен с вами. Поэтому я и обратился ко всем христианским правителям с просьбой предоставить мне людей для нового крестового похода, но все они слишком заняты своими делами. Так что ситуация в Милане, пусть и ужасная, меркнет в сравнении с более серьезной опасностью. Да упокоит Господь душу жестоко убиенного венецианского посла, но давайте рассуждать здраво. Не секрет, что Козимо де Медичи и Франческо Сфорца заключили союз. Однако моя цель — уговорить этих господ, а вместе с ними и венецианского дожа Франческо Фоскари, короля Альфонсо Арагонского, императора Фридриха Третьего Габсбурга и короля Франции Карла Седьмого прийти к некоему равновесию и вместо того, чтобы и дальше сражаться друг с другом, объединиться для борьбы с единственным настоящим врагом: Османской империей. Если Франческо Сфорца сумеет, как я надеюсь, собрать вокруг себя все миланские силы, значит, эти трагические события хотя бы дадут возможность для мира и объединения. Не говоря уже о том, что жителям Милана, как вы хорошо знаете, пришлось претерпеть немало страданий за время правления республики. Не думайте, что сюда не дошли ужасные вести о бесчинствах Карло Гонзаги, который силой отобрал власть у других капитанов — защитников свободы Амброзианской республики. — Папа умолк, давая Пьеру Кандидо Дечембрио осознать, насколько хорошо понтифик осведомлен о событиях в Милане. Затем он продолжил: — Не падайте духом, мой дорогой друг. Я знаю, вы достойный человек, и здесь вы всегда найдете защиту и поддержку. Однако поймите, что ситуация сложилась непростая. По крайней мере, борьба за миланский престол окончена, и Франческо Сфорца — не самый худший вариант, вот что я пытаюсь сказать вам. Я всей душой стремлюсь к установлению мира, это моя главная задача, и раз Милан решил, что хочет подчиняться Сфорце, пусть будет так. В городе и без того уже пролилось слишком много крови.

Мессер Дечембрио понял, что дальше ругать Фраичесао Сфорцу совершенно ни к чему, тем более что понтифик и так пообещал советнику свою помощь. Оставалось лишь понять, в чем именно она будет заключаться.

— По крайней мере, даже в такой непростой обстановке одну победу я все же смог одержать, — добавил папа, вставая Похоже, его совершенно не интересовало, зачем Дечембрио просил аудиенции.

— Ваше святейшество говорит о Венском конкордате?

— Именно. Теперь между Святым престолом и Священной Римской империей заключено соглашение о признании недействительными всех декретов Базельского собора. А кроме того, вы наверняка знаете, что Феликс Пятый отказался от титула антипапы, прекратив тем самым вызванный им же внутренний церковный раскол. Словом, как понимаете, я не могу поддержать ни маркиза Монферрата, ни герцога Савойского, а поскольку Венеция решила заключить союз с ними, то вполне естественно предположить, что Франческо Сфорца и Козимо де Медичи окажутся теперь на моей стороне. При этом основной целью для меня в любом случае остается подписание мирного договора. Что касается вас, мессер Дечембрио, то я наслышан о том, что вы умны, хорошо владеете словом и знаете иностранные языки, а потому буду рад предложить вам должность секретаря Святого престола и составителя официальных писем Папской области.

Услышав эти слова, Пьер Кандидо едва смог сдержать слезы облегчения. Значит, понтифик понял все с самого начала. Что за необыкновенный человек! Все-таки есть в мире справедливость. Дечембрио прибыл в Рим, надеясь найти поддержку и защиту у папы, и тот не только сразу же принял его, но и предложил занять невероятно почетную должность, которая надежно защитит от любых возможных преследований со стороны Милана. Пьер Кандидо подошел к Николаю V, встал на колени и поцеловал туфлю понтифика.

— Ваше святейшество, — сказал он, — даже не знаю, как благодарить вас. Вы спасли мне жизнь.

— Что вы, друг мой, это сущая малость.

— Нет, не малость, а намного больше, чем я мог надеяться, — отозвался Пьер Кандидо Дечембрио, а понтифик тем временем знаком попросил его подняться. — Как я могу отплатить вам за оказанную мне честь?

У Николая V был готов ответ:

— Составляя письма, способствующие равновесию отношений и установлению мира. Не забывайте, это наша главная цель. Юбилейный год начался успешно: люди приезжают в Рим со всего мира. Могу сказать, что мне, хоть и не без труда, удалось вновь объединить Римско-католическую церковь. Так что не стоит недооценивать ту роль, которую я доверю вам.

— Нив коем случае, — заверил Пьер Кандидо Дечембрио.

— Замечательно, — сказал понтифик. — Теперь, если мы решили этот вопрос, давайте поговорим о другом: хотите навестить вместе со мной художника, который работает над совершенно необыкновенной картиной? Он и человек довольно необычный: приехал из Фландрии и работает в основном в мрачных тонах, но образы, выходящие из-под его кисти, поражают воображение.

— Ваше святейшество, это приглашение — честь для меня.

— Очень хорошо, тогда следуйте за мной, — предложил папа и направился к едва заметной двери, скрытой за одной из деревянных панелей.

Когда они прибыли в просторный зал, где художник с разрешения понтифика оборудовал студию, Пьер Кандидо Дечембрио заметил, что доска, с которой работает живописей, отличается не только большим размером, но и странной формой: она была вытянута по вертикали, что позволяло создать крайне необычную композицию.

Маэстро подошел к папе, поцеловал ему руку, а затем жестом, не произнося ни слова, попросил разрешения продолжать работу. Николай V кивнул.

Пьер Кандидо Дечембрио поразился атмосфере, царящей в зале: несмотря на впечатляющие размеры помещения, казалось, что заглядываешь в некий сокровенный уголок, спрятанный от чужих глаз. Молчаливое взаимопонимание между папой и художником усиливало это впечатление. Было ясно, что этим двоим не нужны пустые разговоры.

Николай V кивнул спутнику, приглашая подойти к картине. Они встали в некотором отдалении, чтобы не мешать работе художника, но теперь сюжет изображения стал понятен.

В верхней части композиции Пьер Кандидо ясно увидел фигуру Господа на небесах, в окружении трубящих ангелов. Ниже располагалась толпа мужчин и женщин в ярких одеждах и разноцветных накидках. Некоторые из них были правителями, о чем свидетельствовали короны на голове. С левой стороны Дечембрио различил служителей церкви: судя по облачению, высших прелатов, кардиналов и понтификов. На переднем плане автор изобразил других людей, сидящих на деревянных скамьях. Все это пестрое собрание размещалось таким образом, чтобы придать глубину изображению: ряды людей словно заполняли своеобразную галерею. Но больше всего Пьера Кандидо поразила, практически лишила дара речи фигура ангела, расположенная ровно в центре картины.

На ангеле было совершенно невиданное облачение — полный пластинчатый доспех черного цвета. В руке главный персонаж картины держал меч, которым собирался поразить некое ужасное создание, по всей видимости беса. Ноги ангела опирались на скелет, который пытался вылезти из черной бездны, поглощающей грешников, что осуждены на муки ада и должны вечно скитаться между огней, демонов и страшных чудовищ.

Эта картина, пусть и еще не завершенная, поражала необыкновенной мощью: яркие цвета в верхней части и черный с красным — в нижней, рай и ад, две половины, образующие единое целое — по всей видимости, Страшный суд.

Пьер Кандидо взглянул на понтифика: тот был полностью поглощен изображением и движениями художника, который уверенными мазками кисти продолжал усиливать пугающее впечатление в нижней части картины. Живописец и сам выглядел довольно необычно. Под одеянием длиной почти до пят угадывалась чрезвычайная худоба. Он был высокого роста, с очень светлой кожей, длинными рыжими волосами и глазами такого пронзительно-голубого цвета, что казалось, будто в них отражается небо.

В зале стояла всепоглощающая тишина, прерываемая лишь едва слышными прикосновениями кисти к картине. Пьер Кандидо полностью утратил ощущение времени и пространства, он словно парил в необъяснимом измерении, сотканном из фигур и цветов, которые постепенно оживали. Дечембрио смотрел на складки одежды художника, слегка менявшие форму, когда тот замирал, изучая свою работу, а потом возвращался к тому или иному фрагменту. Это было похоже на магию; казалось, живописец владеет неким волшебным заклинанием, способным вырвать из души все чувства и унести зрителя в неведомые миры. Через некоторое время Николай V словно проснулся и, воспользовавшись моментом, когда художник обернулся, кивнул ему на прощание и пошел к выходу, приглашая Пьера Кандидо следовать за ним.

Они покинули зал, миновали небольшую проходную комнату, а потом пошли по слабо освещенному тесному коридору.

— Итак, — неожиданно заговорил понтифик, — что скажете?

— Я впечатлен, — ответил Дечембрио, не зная, как выразить словами свои недавние чувства.

— И только-то?

— Ваше святейшество, если говорить честно…

— Конечно!

— В таком случае, должен признаться, есть в этой картине нечто пугающее.

— Вот теперь вы откровенны и говорите о своих настоящих чувствах.

— Этот ангел…

— Выглядит зловеще, не так ли?

— Он безжалостен. Настоящий…

— Вестник апокалипсиса?

— Именно, — подтвердил Дечембрио.

Понтифик остановился.

— Это он и есть. Картина называется «Страшный суд».

— Я догадался. Мне хотелось бы задать вам другой вопрос: кто такой этот художник?

— Хороший вопрос, мессер Дечембрио, и ответить на него не так просто, как кажется, поверьте мне.

Понтифик продолжил идти, и Пьер Кандидо последовал за ним, заинтригованный очередной загадкой.

— Как вы могли убедиться, наш друг не особенно склонен к общению. Нет, он немного владеет нашим языком, хорошо знает латынь, отлично говорит на английском и французском, но он фламандец.

— Вот как.

— Он был учеником Рогира ван дер Вейдена.

— Придворного художника Леонелло д’Эсте?

— Именно. Он прибыл сюда вместе со своим учителем. Маркиз и рассказал мне о художнике, наделенном особенным даром и создающем картины, не похожие ни на что другое. Тогда я спросил, согласен ли этот живописец провести некоторое время здесь, в Риме. Я люблю работы фламандских мастеров, в них есть нечто особенное. Они словно ловят кистью сказки и легенды всего мира. Их картины разительно отличаются от итальянских мастеров, хотя фламандцы и восхищаются ими и приезжают в нашу страну изучать их стиль. Но вы спросили меня, как зовут нашего друга. Его имя Петрус Кристус. Необычно, правда?

— Петрус Кристус? — переспросил Пьер Кандидо Дечембрио, не уверенный, что правильно расслышал.

— Петрус Кристус, — подтвердил Николай V.

— Петрус Кристус… — повторил Дечембрио. — Ваше святейшество, если уж выбирать художника для папы римского, то более подходящего имени не найти.

— Ну вот я так и подумал, — улыбнулся понтифик.

ГЛАВА 77 ТРУДНОСТИ ВОСПИТАНИЯ

Миланское герцогство, замок Виджевано

Бьянка Мария строго посмотрела на сына. Ее уже давно не покидало ощущение, что этот мальчик совершенно не хочет трудиться. Конечно, Галеаццо Мария еще ребенок, но в будущем на его плечи ляжет огромная ответственность. Вот почему Бьянка настояла, чтобы супруг пригласил ко двору наставника, который привил бы мальчику любовь к наукам и искусству. По просьбе Франческо в Милан прибыл Джунифорте Барцицца, ранее преподававший философию в университете Павии, затем в качестве писателя и гуманиста находившийся при дворе Филиппо Марии Висконти, а позже — у Леонелло д’Эсте.

Маркиз д’Эсте согласился отпустить Барциццу, и тот отправился в путь. Прибыв ко двору Сфорцы, наставник познакомился со своим учеником и остался им доволен: по словам маэстро, первые уроки прошли очень плодотворно, а мальчик показал себя развитым, умным и полным желания учиться. Однако хватило его ненадолго, и в последние недели учитель постоянно жаловался герцогине, что Галеаццо Мария ленится, проявляет невнимательность и витает в облаках.

У Бьянки были и другие дети, Ипполита и Филиппо Мария, но первенец оставался ее любимцем. Именно на этого малыша с кудряшками каштанового цвета она возлагала самые большие надежды. Бьянка знала, что Галеаццо растет смелым, любопытным и щедрым мальчиком. Он также отлично справлялся с любыми занятиями, требующими силы и выносливости: несмотря на совсем юный возраст, ребенок проявлял врожденный талант к охоте и весьма преуспел в фехтовании. Но родители хотели, чтобы сын развивал не только тело, но также душу и разум, а потому сейчас Бьянка собиралась строго поговорить с сыном. Герцогиня понимала: если упустить момент, характер будет испорчен навсегда. Ленивый мальчик превратится в непослушного юношу, а потом в недостаточно развитого мужчину — возможно, умеющего обращаться с оружием, но совершенно не разбирающегося в книгах, языках, человеческой природе, а следовательно, и в политике, что недопустимо для будущего герцога.

— Галеаццо Мария, — начала она, — мне стало известно, что в последнее время вы не учите уроки, которые вам задаёт мессер Барцицца.

Мальчик глядел на мать спокойно, даже с вызовом.

— Немедленно прекратите смотреть на меня так! — строго сказала Бьянка. — Вы что, хотите поставить под сомнение слова своего учителя? Или того хуже — мои?

Галеаццо Мария опустил взгляд.

— Итак? Вы собираетесь отвечать?

Некоторое время ребенок молчал, затем пробормотал:

— Сейчас такая хорошая погода. Я хотел поехать на охоту.

Бьянка Мария покачала головой.

— Я знаю, как вам нравится это достойное занятие, и никто не противится вашему увлечению. Но всему свое время, сын мой. Нужно успевать читать и учиться. Телу необходимо двигаться, заниматься бегом и упражнениями, но разум и душа также требуют регулярных занятий. Иначе однажды окажется, что вы ничего собой не представляете и можете лишь махать мечом или целиться в оленя. А если человек думает лишь об убийствах, чего он стоит, по-вашему?

— Такой человек — великий воин, — ответил малыш. — Как мой отец.

— Конечно, ваш отец — великий воин. Но вы думаете, что это принесло ему радость? Думаете, он не предпочел бы иметь те возможности, что имеете вы благодаря миру и счастью, завоеванному отцом? Франческо был вынужден стать кондотьером, ему не оставили выбора. И не проходит и дня, чтобы он не жалел об упущенных годах детства и юности, которые можно было посвятить учебе. Он вовсе не рад, что однажды ему пришлось забросить книги и научиться владеть мечом, вступить в наемное войско и познать смерть и страдания. Спросите у него сами! Послушайте, что он скажет. Именно поэтому он нанял для вас Джунифорте Барциццу. Ваш отец лично обратился к маркизу д’Эсте с просьбой отпустить учителя сюда, и все только для того, чтобы дать вам возможности, которых он сам был лишен. А вы чем платите отцу за это, Галеаццо Мария? — продолжала суровый выговор мать. — Вы совершенно не дорожите тем, что имеете, и проявляете неуважение к своим родителям и к человеку, который может научить вас тайнам письма, истории, географии. Вы не хотите познавать новые миры.

— Миры? — переспросил мальчик, удивленно глядя на Бьянку.

— Именно так. Письмо и литература открывают для нас волшебные места, приключения героев былых времен, которые уже никогда не вернутся, и прочие чудеса. Но если вы не научитесь читать, писать и считать, все это ускользнет от вас, как песок сквозь пальцы. И придет день, верите вы или нет, когда вы горько пожалеете об утраченных возможностях!

— Матушка, не сердитесь, — сказал Галеаццо с нежностью. — Я совершил ошибку, но теперь понял это и хочу все исправить.

— И что это значит? — все еще строго спросила мать.

— Я буду учить все, что мне задает мессер Барцицца.

— Обещаете? Поверьте, мне совершенно не нравится ругать вас.

— Знаю, — ответил мальчик.

— Ну тогда идите сюда, — улыбнулась Бьянка Мария.

Ребенок раскинул руки и бросился к ней.

— Мама, мама, — пробормотал он, расплакавшись, — я не хотел расстроить вас.

Бьянка Мария обняла сына и поцеловала в щеку.

— Дело не в том, что вы расстроили меня: своим поведением вы вредите лишь самому себе. Но вы все поняли, так что хватит об этом. Думаю, теперь вы знаете, как нужно себя вести.

— Да, — ответил малыш, прижимаясь к ней.

— Вот и хорошо.

— Я люблю вас.

— И я вас, сын мой.

— Что скажете, — спросил мальчик, глядя в глаза матери, — может, прогуляемся вместе? Погода такая хорошая!

— Ну конечно, — согласилась Бьянка, размыкая объятия.

Она взяла сына за руку, и они, умиротворенные, неторопливо пошли по саду в сторону самых высоких деревьев.

ГЛАВА 78 ФЕРРАНТЕ

Неаполитанское королевство, замок Кастель-Нуово

Лезвие меча скользнуло вперед, но дон Рафаэль легко отразил удар. Через мгновение идальго из Медины сделал ложный выпад и атаковал с левой стороны. Ферранте с готовностью парировал, а затем отступил и вышел из боевой схватки, тяжело дыша. По его лицу градом катился пот.

«Молодой человек делает большие успехи, но ему еще предстоит многому научиться», — подумал дон Рафаэль.

Ферранте уже исполнилось двадцать шесть лет. Фехтовал он неплохо, но всегда оставалось ощущение, что он не до конца использует свои физические возможности. Будучи среднего роста, молодой человек отличался быстротой и ловкостью, а это очень важные качества: скорость дает гораздо большие преимущества, чем лишние пол-локтя в длине выпада. Но какая-то вялость сквозила во всех его движениях, делая их слишком предсказуемыми. Казалось, Ферранте воспринимает фехтование как скучную ежедневную тренировку, а вовсе не как важнейшее искусство, укрепляющее тело и характер.

Дон Рафаэль вновь встал в боевую стойку.

— Давайте еще раз, ваше высочество, — предложил он.

Ферранте нетерпеливо вздохнул, а его учитель недовольно поджал губы. Злить идальго не стоило, сын короля хорошо это знал. Пусть Ферранте — герцог Калабрии, будущий наследник престола и самый влиятельный человек во всем Неаполитанском королевстве после собственного отца, это ничего не меняет: дон Рафаэль получил от короля официальное разрешение делать во время тренировок все, что сочтет нужным, а потому привычная иерархия не имела никакого значения. Ученик мог лишь слушаться и выполнять приказы.

Едва двое снова скрестили клинки, Ферранте понял, что идальго перестал сдерживаться: дон Рафаэль начал с двойного финта, а потом провел атаку, от которой молодой человек едва успел закрыться. Затем последовали два мощных рубящих удара и сразу за ними третий — нацеленный в живот. Ученик отразил лезвие приемом нижней защиты и попытался провести ответную атаку, но дон Рафаэль ловко отбил удар и снова двинулся на Ферранте. Тот сделал несколько шагов назад, защищаясь от града атак, но потом с помощью двойного выпада вернул себе преимущество, чем приятно удивил маэстро. Дон Рафаэль парировал его удар в последний момент.

— Очень хорошо, ваше высочество, — заметил он, отходя назад и опуская оружие. — Отличная, чистая атака. Я только никак не могу понять, почему для такого результата вас обязательно нужно разозлить.

Ферранте покачал головой:

— Вы правы, дон Рафаэль. Дело в том, что я не прирожденный воин, в отличие от вас.

— Ерунда, — возразил идальго. — Никто не рождается великим воином, но каждый может им стать.

— Я хочу сказать, что у меня нет естественной склонности к фехтованию, — пояснил Ферранте. — Нет у меня и такого таланта, как у вас, да и, пожалуй, вашей страсти мне тоже недостает.

Дон Рафаэль улыбнулся:

— Это можно понять, ваше высочество, хотя я знаю, что вы всегда достойно вели себя на поле боя. Но не забывайте, что со временем перемирие закончится и нам вновь придется сражаться.

— Кажется, вы очень ждете этого, дон Рафаэль.

Возможно, вы правы, ваше высочество. Без войны такой человек, как я, не знает, чем себя занять. Конечно, можно найти себе красивую жену, как я и сделал, растить детей, возделывать землю, но рано или поздно начинаешь сходить с ума. Я жажду крови, битвы. Вы верно сказали, что отличаетесь от меня, и в этом ваше большое преимущество. Миру нужны такие люди, как вы. Но помните, что рано или поздно настает час, когда мужчине приходится иметь дело со своей худшей стороной, и лучше быть готовым к такому повороту.

— Вы думаете, что момент скоро наступит? — спросил Ферранте, отдавая учителю тренировочный меч.

— К сожалению, я не умею предсказывать будущее. Но могу заметить следующее: никто не вечен, в том числе и ваш отец, хотя я и желаю ему долгой и счастливой жизни. Когда короля не станет, скорее всего, развернется борьба за престол…

— Но ведь я законный наследник, дон Рафаэль, это подтверждено папской буллой! — горячо воскликнул Ферранте.

— Я знаю это и никогда не позволил бы себе усомниться в ваших правах, но простите меня за прямоту, ваше высочество: мы оба знаем, что вы незаконнорожденный сын Альфонсо. Этим обязательно воспользуются ваши враги, начиная с Жана Анжуйского, сына Рене, который только и ждет повода объявить вам войну. Я бы дал вам такой совет: не ждите, пока нападут на вас, нападайте первым, ну или хотя бы подготовьте силы, способные разгромить противника. При этом не следует повсюду трубить о своих намерениях. Напротив, вы победите, только если сумеете сохранить хладнокровие. А уж если решите атаковать, бейте насмерть.

Ферранте твердо взглянул на своего учителя фехтования:

— Вы правы, дон Рафаэль. Теперь мне понятно, почему вы все время пытаетесь меня разозлить, и я разделяю ваши более чем правомерные опасения. Обещаю: когда придет час, я покажу себя достойно.

— Не сомневаюсь, ваше высочество. Единственная причина, по которой я не оставляю вас в покое, состоит в моем беспокойстве о вас и об Арагонской династии, которой я предан с самого рождения, и ваш отец тому свидетель.

Слушая слова идальго, Ферранте подошел к колодцу. Он сбросил вниз ведро, а потом вытащил его, полное воды, и вылил себе на голову.

— Под конец лета жара в Неаполе становится невыносимой, — пожаловался молодой человек, откидывая с лица мокрые волосы.

— Ну, это не самый плохой способ успокоить горячую кровь, — усмехнулся дон Рафаэль.

— Что совершенно необходимо после ваших уроков.

— Именно так, — отозвался идальго и заливисто рассмеялся. — А теперь, если позволите, буду рад пригласить вас к моему столу.

— Я переоденусь во что-нибудь более подходящее и тут же приду.

— Замечательно! Сегодня я жду еще и друга из Венеции.

— Значит, это правда? Мы собираемся заключить союз с республикой?

— Ваш отец принял решение: он хочет объединиться с дожем, чтобы противостоять Милану и Флоренции.

— Хорошо, в таком случае я буду рад встретиться с вашим другом.

— Превосходно, — отозвался дон Рафаэль, пожимая руку ученику.

ГЛАВА 79 ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Венецианская республика, палаццо Барбо

Полиссене не хотелось верить, но цифры говорили сами за себя: с тех пор как Османская империя захватила Константинополь, венецианские купцы терпели огромные убытки, и семья Кондульмеров не стала исключением.

С давних времен предки Полиссены занимались торговлей тканями, и дела шли вполне успешно благодаря надежным путям в города на Эгейском море и в Константинополь. Именно там ее отец, а до того и дед заключали самые выгодные сделки, позволявшие им всегда располагать запасом дорогого и редкого шелка. Пользуясь оборудованными причалами для кораблей и преимуществами торговой фактории в венецианском квартале Константинополя, Кондульмеры регулярно привозили в Венецию шелковые ткани, а там по особой секретной технологии украшали их золотыми и серебряными нитями, создавая уникальный товар необыкновенной красоты, имевший огромный успех среди городской знати.

Но теперь Мехмед II завоевал Контантинополь и грозил добраться до Сербии и Албании. Не требовалось быть великим стратегом, чтобы понять, к каким ужасным последствиям это может привести. Кроме того, вечная война с Миланом продолжала с каждым днем ослаблять республику, рискующую оказаться в окружении: Франческо Сфорца, новый герцог Миланский, продолжал контрнаступление со стороны Адды, в то время как на востоке султан нацелился на Балканы.

Услышав шаги Никколо, Полиссена вскочила, прижимая руки к груди. Вот уже несколько недель ее муж пытался убедить других знатных венецианцев в Сенате, что Венеции следует заключить торговое соглашение с султаном.

Полиссена взглянула на супруга: тот выглядел усталым и подавленным. Она пыталась поддержать его, но это было не так просто, учитывая последние события.

— Положение совершенно отчаянное, — сказал Никколо, поцеловав жену в губы. Он обнял ее и тяжело вздохнул, а потом внимательно посмотрел Полиссене в глаза. Разомкнув объятия, Барбо принялся мерить широкими шагами гостиную, потирая подбородок. Он всегда так делал в минуты тревоги. — Венецию заполонили бродяги. Они бегут от войны, с каждым днем их все больше, и справляться с этой ситуацией очень тяжело. Беженцы рассказывают ужасные вещи, Полиссена. Весь венецианский квартал в Константинополе разрушен. — В глазах Никколо стояли слезы. — Четыре торговых причала обратились в пепел, церкви Святого Марка, Святого Николая и Святой Марии разграблены, осквернены. От ворот Пескарии до Дронгарио не уцелел ни один дом: все они сожжены или разгромлены. Турки насилуют и убивают обитателей квартала, насаживают на пики тела священников. Они отбирают золото и серебро, уродуют статуи, ломают кресты. Дома, склады и лавки сровняли с землей. — Барбо ненадолго замолк. — Вся семья Вионелло, владевшая пекарней у церкви Сан-Ачиндино, мертва.

По щекам Полиссены потекли слезы, а Никколо продолжал свой ужасный рассказ:

— Посол и Совет двенадцати убиты в собственных домах вместе с женами и детьми. Лавки с тканями сожжены, склады разграблены, на рыночной площади — гора трупов. Немногие выжившие в отчаянной попытке спастись прятались в подвалах и погребах, но янычары нашли их всех и отправили на тот свет одного за другим. Тех, кого решили пощадить, продали в рабство.

— Немыслимо… — дрогнувшим голосом прошептала Полиссена.

— И это только часть огромной проблемы. Конечно, самая чудовищная и ужасная, но не единственная.

— Я знаю.

— Вам известно, какие убытки терпят все торговые династии?

— Расскажите мне, Никколо.

— Мы потеряли все преимущества Золотой буллы: больше никакой свободной торговли и освобождения от таможенных сборов в Константинополе и прочих городах от Эгейского моря до Балкан. Венецианский квартал с лавками, складами и причалами для торговых кораблей потерян навсегда. Последствия подобной катастрофы не поддаются описанию. Дож готовит делегацию из посланников, которая попытается заключить новый договор с султаном.

— Думаете, это возможно?

— Неважно, что думаю я. Но Мехмед Второй уже сообщил, что собирается обложить налогами все торговые операции, если, конечно, кому-либо удастся возобновить коммерцию. Не говоря уже о том, что все это очень ослабляет нас в глазах наших союзников.

— Альфонсо Арагонского?

— Именно. И делает легкой добычей для врагов.

— Но Милан сейчас тоже ослаблен: нашей бедой стало падение Константинополя, а миланцев настигла чума.

— Да, пожалуй.

— Может быть, в этот раз мы наконец прислушаемся к папе римскому?

— Вы говорите о заключении мира?

— Он молит нас о нем уже четвертый год. Если Венеция разорена, Милан переживает эпидемию, а Флоренция недостаточно сильна, то, может, настало подходящее время для перемирия? То, чего люди не понимали разумом, наглядно доказали нищета и голод.

— Я тоже так думаю, Полиссена. Кроме того, Венецианская республика просто не в силах оплатить военные расходы. Не буду скрывать, наше состояние тает на глазах. Дела вашего отца, вне всякого сомнения, пострадали больше всего, но и семья Барбо столкнулась с изрядными трудностями. Возить специи сейчас невозможно; к счастью, не так давно мы решили начать торговать тростниковым сахаром. Наши корабли доставляют сырье с Кипра, а мой брат обустроил раз-ведение тростника в Ираклионе, где у нас есть владения. Это поможет продержаться какое-то время, но для нашей семьи, как и для всех остальных, жизненно важно заключить новое соглашение с султаном.

— Я хорошо понимаю это.

— Есть новости от Пьетро?

— Как раз сегодня пришло письмо. Прочитать вам его?

— Да, пожалуйста.

Полиссена подошла к письменному столу и взяла в руки несколько листов бумаги.

Рим, 3 марта 1454 год

Дорогой отец, любимая матушка, я пишу вам в этот почти весенний день, глядя, как слабые солнечные лучи лениво освещают небо, неся с собой добрые предзнаменования. Пишу в надежде принести вам хорошие вести, а также поддержать вас в этот тяжелый момент, связанный с падением Константинополя, с которым и сам понтифик никак не может смириться. Я хочу сообщить вам следующее: из долгого разговора с Его Святейшеством мне стало ясно, что он намерен всеми силами содействовать подписанию мирного договора между королевствами, герцогствами и республиками Апеннинского полуострова.

В этой связи Николай V вот уже некоторое время с соблюдением полной секретности ведет переговоры со Сфорцей, советуя ему заключить перемирие с Венецией. Соответственно, через мое посредничество он просит вас убедить в том же самом дожа Фоскари.

Совершенно очевидно, что мир, заключенный на удовлетворительных условиях, гораздо предпочтительнее продолжения войны, особенно теперь, учитывая ужасную нищету, в которой оказались жители наших городов. Кроме того, как вы понимаете, папа обязательно отблагодарит вас за подобное содействие. Его Святейшество всегда проявляет необыкновенную щедрость и признательность по отношению ко мне. Он говорит, что однажды мои добрые дела и помощь нашей семьи в установлении мира будут должным образом вознаграждены.

Исходя из этого, я прошу вас сделать все возможное, чтобы убедить дожа Фоскари всерьез рассмотреть идею заключения перемирия со Сфорцей.

Со своей стороны я продолжу прилагать все усилия, чтобы поддерживать и укреплять хорошие отношения, которые мне удалось установить с понтификом.

С самыми наилучшими пожеланиями я прощаюсь с вами и обещаю написать снова в ближайшее время, чтобы сообщить вам новости о моем самочувствии и о том, что происходит в Апостольском дворце.

Ваш любящий сын Пьетро.

Полиссена умолкла. Никколо внимательно посмотрел на супругу и тяжело вздохнул.

— Эта огромная, бесконечная паутина интриг, что мы плетем, рано или поздно погубит нас, — печально сказал он. — С другой стороны, Пьетро прав: нужно добиться мира, это единственное возможное решение.

— Что вы будете делать, любимый мой? — спросила Полиссена, отлично понимая, насколько ее муж устал от всех этих политических игр. Она хотела бы помочь ему, но не знала как. Впрочем, кое-что внезапно пришло ей в голову.

— Завтра утром я попрошу дожа об аудиенции и передам ему то, что написал наш сын по просьбе папы, — произнес Никколо.

Полиссена кивнула и сообщила:

— У меня появилась одна мысль.

— Какая?

— Я поеду во Флоренцию.

— Зачем?

— Чтобы поговорить с Козимо де Медичи.

— Когда?

— Завтра, сразу после вашей встречи с дожем.

— Но я не могу отпустить вас одну! А я должен остаться в Венеции, иначе мы потеряем даже то немногое, что еще осталось.

— Знаю. Но я не боюсь. Что со мной может случиться?

— Полиссена! Вы шутите? Во-первых, вам придется пересечь Фераррское герцогство, а Борсо д’Эсте совсем не таков, как его брат Леонелло!

— Он со всеми воюет, я знаю. Но он близок к Венеции и ненавидит Сфорцу.

— Так он и Козимо де Медичи тоже ненавидит!

— Я не обязана говорить ему, куда направляюсь. Если меня остановят, скажу, что еду в Рим навестить сына.

Барбо задумался, и Полиссена поняла, что он готов согласиться.

— Я возьму с собой Барнабо, он защитит меня!

— Но…

— Я уже приняла решение, любовь моя. Ничто не заставит меня передумать. Мир — наш единственный путь к спасению, и я сделаю все, чтобы его добиться. Если я смогу убедить Козимо, то и переговоры с Франческо Сфорцей пройдут намного легче:

Никколо воздел руки:

— Спорить с вами бесполезно.

— Пожелайте мне удачи, — сказала Полиссена, подходя к супругу и беря его ладони в свои.

Вместо ответа он сжал ее в объятиях и поцеловал в алые губы.

ГЛАВА 80 ГОРЬКИЕ РАЗДУМЬЯ

Папская область, Апостольский дворец

Кардинал церкви Святого Марка Пьетро Барбо украдкой поглядывал на понтифика. Его святейшество был особенно мрачен в последние дни, и Пьетро отлично понимал почему. Сейчас они находились в личной часовне папы, которую назвали его именем, — в капелле Никколина.

Понтифик, крупный мужчина с большим орлиным носом, покачал головой. Нахмуренный лоб, сжатые в тонкую линию губы — все в нем выдавало печаль и разочарование. Причин для этого хватало, но если бы Пьетро пришлось назвать одну, то он упомянул бы неосуществленный крестовый поход и падение Константинополя. Понтифик никак не мог простить себя за это.

— Кардинал, — произнес он, — как я уже говорил, мы должны добиваться мира любыми средствами, сегодня это важно как никогда. Не только для того, чтобы дать наконец-то вздохнуть всем землям, измученным войной, это очевидно, но и потому, что, только объединив всех герцогов и синьоров, мы сможем единым союзом противостоять Османской империи. Мехмед Второй уже лелеет мечту захватить «Красное яблоко», как он называет Рим. Он хочет разрубить его на кусочки и смаковать, как спелый фрукт, а потому уже выдвинул войска в сторону Белграда. Если Милан продолжит бороться с Венецией, а Флоренция — с Неаполем, у нас не будет никак шансов устоять против него, понимаете? Именно поэтому я попросил вас написать отцу, чтобы он уговорил Франческо Фоскари принять условия герцога Милана. Мне кажется, Сфорца тоже хочет достичь перемирия, и откладывать это решение ни в коем случае нельзя.

— Ваше святейшество, я сразу же передал отцу вашу просьбу и уверен, что он сделает все возможное, чтобы убедить дожа, — ответил Пьетро. — Да я и не представляю, как Венеция откажется от заключения мира. Падение Константинополя обернулось ужасной бедой: в первую очередь, безусловно, речь о гибели множества людей, но, кроме того, — как ни малодушно говорить об этом — нанесен тяжелейший удар и торговле. В это сложно поверить, но жизнь венецианцев очень крепко связана с коммерцией, так что можно сказать, что если их не убедило милосердие, то деньги убедят точно.

— Я не только верю, но и полностью согласен с вами, кардинал. Вы венецианец, но я родом из Сарцаны, а в Генуе проблемы те же, что и в Венеции. Мы оба знаем, что стало с торговыми факториями наших соотечественников в Константинополе: теперь это груда развалин, залитых кровью. Хуже всего то, что, когда ко мне прибыли гонцы от императора Константина Одиннадцатого Палеолога с просьбой помочь им защититься от захватчиков, я пообещал сделать все, что смогу, но этого все равно было недостаточно. И я посоветовал им обратиться к другим итальянским синьорам. Мы собрали флот из десяти папских галер и дюжины кораблей из Неаполя, Генуи и Венеции, но, когда он отправился в путь, было уже слишком поздно. Сразу после этого, в сентябре, я призвал в Рим императора Фридриха Третьего Габсбурга, а также других правителей, герцогов и князей… Думаете, хоть кто-то отозвался? Нет, кардинал, никто. Каждый из них был занят собственными дрязгами, и сегодня мы видим, к каким последствиям это привело. Я не могу простить себе этого, не могу, а ведь меня предупреждали, что подобное произойдет…

Последние слова удивили кардинала Барбо. Прищурив глаза, он спросил:

— Что вы имеете в виду, ваше святейшество?

Николай V тяжело вздохнул.

— Не так давно, точнее говоря, четыре года тому назад один человек, невероятно талантливый фламандский художник, ученик маэстро Рогира ван дер Вейдена, предупредил меня о грядущей трагедии. Я до сих пор помню все, будто это было вчера: мы с Пьером Кандидо Дечембрио пришли в зал в Апостольском дворце, где этот живописец оборудовал себе студию и работал над одной очень впечатляющей картиной. — Понтифик прервался, будто возрождая в памяти тот день, принесший ему немало страданий. — Он изобразил Страшный суд, причем картина получилась действительно устрашающая. Я отчетливо помню ангела в черных доспехах, убивающего кричащих бесов, которые вылезали из мрачной бездны — воронки, наполненной адским пламенем.

— А как звали этого художника? — спросил кардинал Барбо, увлеченный рассказом.

— Петрус Кристус.

— Пророческое имя.

— Именно. А я и не понял, что он подал мне знак. Было в этом человеке что-то особенное, я должен был поверить ему, понять, что его работа — не что иное, как предсказание будущего. Знаю, мои слова могут прозвучать странно, даже еретически в некотором смысле, но, поверьте, в той картине содержалась истина, божественное предостережение, которое я не сумел разглядеть.

— А что стало с художником?

— Это-то и есть самое странное…

— Что вы хотите сказать?

— Он ушел точно так же, как появился.

— А картина?

— Он унес ее с собой.

Пьетро удивленно вытаращил глаза:

— Художник не поблагодарил вас и даже не попрощался?

— Он оставил мне письмо, написанное довольно необычным почерком, очень изящным и тонким. И больше ничего. Иногда мне даже кажется, будто вся эта история — плод моего воображения, в те дни взбудораженного множеством забот. Этот художник исчез, словно сон.

— Признаюсь, от вашего рассказа бросает в дрожь, ваше святейшество.

— Понимаю. Поверьте, я и сам вздрагиваю, когда вспоминаю о нем. Однако если бы я был умнее, то смог бы понять этот знак и приложить больше усилий для предотвращения ужасной трагедии. А теперь враги грозят стереть с лица земли весь христианский мир.

— Этого не произойдет.

— Надеюсь. Но, чтобы быть в этом уверенными, нам нужно добиться мира и согласия между всеми правителями-христианами. Это наш последний шанс на спасение, им необходимо воспользоваться. Пьетро, вы очень умный юноша и принадлежите к одной из самых выдающихся династий Венеции — королевы морей. Прошу вас сделать все, что в ваших силах, чтобы помочь мне достигнуть той цели, что я поставил перед собой. Не ради меня, а ради спасения мира.

— Ваше святейшество, я сделаю все возможное.

— В таком случае ступайте, кардинал, я отправляю вас в Венецию. Поговорите с дожем и передайте ему мое желание.

— Слушаюсь, ваше святейшество.

— Можете идти, — сказал понтифик, протягивая руку, на которой сверкал перстень святого Петра.

Кардинал Барбо, наклонившись, коснулся кольца губами, а затем направился к выходу из часовни.

ГЛАВА 81 НА ЗАЩИТУ БЕЛГРАДА

Миланское герцогство, замок Аббьяте

Что-то в нем изменилось. Он устал от такой жизни. Расскажи ему кто-нибудь год назад о подобных душевных терзаниях, он бы расхохотался, но сейчас было совсем не смешно. Если хорошо подумать, все изменилось после падения Константинополя. Теперь от одной мысли о преступлениях, которые он совершил, бросало в дрожь. Назад, понятно, уже ничего не вернешь, но можно попытаться исправить свои ошибки. С нынешнего дня он станет другим человеком, это точно. Пусть даже придется поплатиться собственной жизнью.

Первым делом нужно вернуть деньги — плату за пролитую кровь, а потом он отправится на настоящую войну, сражаться с настоящим врагом. Чтобы защищать то, что дорого сердцу: принципы, землю, народ, веру — то, ради чего действительно стоит идти на смерть.

Он чувствовал себя лживым, подлым, презренным, отвратительным — продолжать этот список можно до бесконечности. А подумать только, какое удовольствие он испытал, когда убил ту несчастную, и как восхищался женщиной, поручившей ему это злодеяние.

Он отправился к Франческо Сфорце, сказал, что хочет уехать, и объяснил почему. Капитан согласился без возражений. Если бы он знал, какое преступление совершил его верный солдат, то приказал бы зарубить его насмерть, или, скорее, убил бы его на месте собственными руками.

Но у судьбы, видимо, были другие планы, потому что Франческо Сфорца пожал ему руку, поблагодарил та голы службы и отпустил на все четыре стороны.

Перед ней стоял Габор Силадьи. Его длинные светлые волосы слиплись от пота, глаза налились кровью, и впервые за время их знакомства взгляд был полон бушующей ярости, которую он словно не мог больше сдерживать.

Увидев ее, Габор преклонил колено, а когда она сказала ему подняться, заговорил:

— Ваша светлость, прошу прощения, что я ворвался к вам как вихрь, без приглашения, но я пришел сообщить о своем отъезде.

Бьянка Мария удивилась. Должно быть, случилось что-то ужасное, догадалась она, но перед тем, как попросить Габора остаться, решила выяснить причину такого решения:

— Почему вы хотите уехать? Вы сообщили моему супругу, что намерены покинуть его войско?

— Да, я сообщил ему, ваша светлость. Причина же моего отъезда очень проста: султан Мехмед Второй, глава крупнейшей мировой империи, разграбил Константинополь, а теперь собирается идти на Белград. Он намерен завоевать Венгрию, и Янош Хуньяди — регент Венгерского королевства, в свое время сражавшийся под знаменами вашего отца, — созывает венгерских солдат, чтобы собрать вместе все силы для защиты городских стен.

— Разве Белград находится в Венгрии? — спросила Бьянка Мария.

— Нет, он в Сербии, но на границе с землями Яноша Хуньяди. Город занимает стратегически важное положение: это ворота для проникновения в христианский мир. Если Мехмед Второй преодолеет их, то очень скоро доберется до Вены, а затем и до Венеции и даже до Милана.

— И вы хотите быть там и защищать город. Я понимаю вас, Габор. Скажите лишь, есть ли способ вас удержать? Ваши услуги крайне ценны для меня, и мне очень нравится, что вы человек слова. Поверьте, это очень редкое достоинство, особенно в мире, где принято говорить одно, а делать другое.

— Ваша светлость, благодарю вас за эти слова, но я должен отказаться от вашего предложения и сейчас объясню почему. Не только мое присутствие необходимо в Белграде, там нужны все лучшие рыцари Рима, Милана, Венеции, Флоренции, Неаполя, Генуи, Феррары и всех остальных городов, какие вы только знаете. Это же относится и к солдатам из Франции, Испании, Англии, Португалии, Албании, Валахии, Трансильвании и всех земель христианского мира. Константинополь пал, пока герцоги и дожи сражались за лишний клочок земли. Я устал. Нет никакой чести в войне, где сегодня я сражаюсь против наемников, которые завтра окажутся на моей стороне. Опасность грозит не только Венгрии, но и всем известным землям. У Мехмеда Второго солдат больше, чем звезд на небе, и его войско грозит усыпать поля мертвыми телами, вырубить под корень леса, погасить солнце, убить все, что мы любим. Вот почему я должен ехать. Я не человек чести, но я умею сражаться и собираюсь выполнить свой долг.

Бьянка Мария пораженно молчала. Габор был прав, и, слушая его пламенную речь, она впервые задумалась о том, что, сражаясь за Милан и защищая собственную династию, совершенно упустила из виду происходящее в мире. Падение Константинополя, безусловно, стало трагедией, но Милан больше беспокоился об атаках венецианцев, об эпидемии чумы, о войне между шайками разбойников, которые по-прежнему роились здесь и там, будто назойливые мухи, а потому не обратил на печальные вести издалека особенного внимания. Призывы понтифика прозвучали будто невнятные жалобы, как отзвуки устаревших идеалов, о которых все давно забыли.

— Габор, я не буду вас задерживать. Позвольте лишь поблагодарить вас за то, что вы только что рассказали мне. Ваши слова помогли мне выглянуть за границы моего маленького мира. Безусловно, воплощающего в себе все, что важно для меня, но при этом — лишь частички чего-то несоизмеримо большего. Он может исчезнуть в один момент, если действительно произойдет то, чего вы опасаетесь. Скажу больше, если мне удастся спокойно жить в Милане, растить детей, то этим я наверняка буду обязана таким людям, как вы. Тем, кто готов сразиться с врагом, способным уничтожить всех нас одним щелчком пальцев.

— Ваша светлость, не стоит расточать мне похвалы. Я хладнокровно зарезал женщину, чтобы получить награду, я просто мясник и ничего больше. Но раз уж я умею убивать, то стоит делать это ради цели более высокой, чем споры между герцогствами.

Бьянка Мария удивленно уставилась на него. Последние слова прозвучали как пощечина.

Но Габор продолжал:

— Вот, я хочу вернуть вам это. Все деньги на месте.

Он положил на столик кошелек, который Бьянка Мария сразу же узнала.

Не дожидаясь ответа, Силадьи направился к выходу.

— Прощайте, мадонна, — лишь сказал он.

— Габор! — закричала герцогиня. — Габор!

Но Силадьи, казалось, не слышал ее. Глядя на его удаляющуюся фигуру, Бьянка Мария подумала, что этот человек лучше ее самой, поскольку сумел искренне раскаяться в своих поступках.

ГЛАВА 82 КОЗИМО И ПОАИССЕНА

Флорентийская республика, палаццо Медичи

Козимо никак не ожидал подобного визита. Пусть Полис-сена Кондульмер и явилась к нему без приглашения, синьор Флоренции искренне восхитился мужеством этой невероятной женщины: чтобы поговорить с ним, она не побоялась пересечь материковую часть Венеции, Феррарское герцогство, Болонью и часть Папской области. Как ей удалось добраться целой и невредимой в сопровождении всего лишь одного слуги, оставалось загадкой, равно как и то, почему ее муж согласился на подобное безумие. Впрочем, Медичи хватило одного взгляда на Полиссену, чтобы понять: спорить с этой женщиной совершенно бесполезно.

Словом, сегодня Козимо ждал совершенно особенный визитер, не говоря уже о том, что причины, побудившие знатную даму отправиться в столь рискованное путешествие, явно были невероятно важными.

— Мадонна Кондульмер, я бесконечно рад приветствовать вас в моем скромном жилище, — обратился к ней синьор Флоренции.

Знатная венецианка улыбнулась:

— Мессер Медичи, это я очень рада видеть вас, а что касается скромности, то я бы скорее назвала ее невероятной элегантностью. От изысканности предметов обстановки, выбранных вами, просто захватывает дух.

В подтверждение своих слов она обвела взглядом великолепные фрески, украшавшие гостиную, в которой ее принял Козимо, роскошные сундуки, обитые бархатом и из мной парчой, резные деревянные шкафы. Зад быд прекрасно освещен благодаря десяткам свечей, огоньки которых сияли, буя-то звезды, в четырех тяжелых кованых люстрах, свисавших с восхитительного кесонного потолка.

— Что же побудило вас нанести мне этот неожиданный визит? — с легким нетерпением спросил Козимо.

— Мессер Медичи, прошу вас простить мои настойчивость и неучтивость, но у меня не было другого выбора. Я решилась на это по очень простой и в то же время серьезной причине. Я приехала во Флоренцию, в ваш дом, чтобы просить вас о мире.

Козимо вопросительно поднял бровь.

— О мире? О каком мире вы говорите? Неужели вы считаете, что я хоть раз на кого-нибудь нападал? Боюсь, это другие заставляют меня воевать, — раздраженно ответил он. — Альфонсо Арагонский, а точнее говоря, его сын Ферранте решил атаковать меня безо всяких на то причин, просто для того, чтобы отобрать мои земли, расширить собственные владения и постепенно поделить всю Италию пополам с Венецией. А мне что оставалось делать? Подарить ему то, что принадлежит Флорентийской республике? Если речь об этом, мадонна, боюсь, в этом случае я уже не буду настолько рад вас видеть.

Полиссена почувствовала, что беседа принимает опасный оборот, причем совершенно неожиданно. Козимо славился своим редким умением сохранять спокойствие, но это вовсе не означало, что он готов выполнить любую просьбу. Она слишком поторопилась. Нужно объяснить, убедить его, ну конечно. Как она могла повести себя так глупо?

— Мессер Медичи, простите мою поспешность, конечно же, я не собиралась ни в чем вас обвинять. Позвольте мне начать заново. Я хочу сообщить вам, что Венеция намерена заключить мир с Франческо Сфорцей. Тому есть различные причины, но главная — просьба папы римского, который уже давно тщетно пытается создать союз христианских королей, герцогов и синьоров для совместной борьбы с Османской империей. Возможно, Флоренция не так сильно пострадала от падения Константинополя, как Венеция, хотя мне известно о том, что ваша республика вела дела в Византии при посредничестве Пизы, а также о вашем огромном личном интересе к греческой культуре. Ведь именно вы приложили все усилия к тому, чтобы объединение Греческой и Римской церквей состоялось, несмотря на все трудности. Для этого вы даже перенесли Феррарский собор сюда, во Флоренцию.

Козимо кивнул. Похоже, такой подход понравился ему больше.

— К сожалению, должен признаться, несмотря на заверения константинопольского василевса, этот договор так и не начал соблюдаться. Боюсь, это было одной из причин, по которым папа римский мало чем помог Константину Одиннадцатому Палеологу. Слишком просто просить солдат и корабли, не соблюдая при этом заключенные соглашения. Как вы знаете, мадонна, это сложный вопрос, и найти решение, которое устроило бы всех, оказалось непросто.

— В итоге его и не нашли, если, конечно, не считать таковым падение Константинополя.

— Именно, — со вздохом подтвердил Козимо.

— В таком случае, мессер Медичи, вы, конечно, понимаете и, полагаю, разделяете точку зрения папы.

— Вне всяких сомнений. Но что вы предлагаете?

Чтобы вы подписали мирный договор с Франчесю Сфорцей и дожем Франческо Фоскари, одновременно обрл jo-hub коалицию против гурок. Понтифик сразу же присоединится к подобному объединению, — ответила Полиссена.

Козимо де Медичи задумался. Было очевидно, что идея ему нравится, но чтобы воплотить ее в жизнь, не хватало одного ключевого элемента.

— Вы забыли о важной детали, — сказал синьор Флоренции. — Альфонсо Арагонский сейчас не ведет открытых военных действий, но должен вам признаться, что меньше месяца назад войска его сына дошли почти что до ворот моего города. На данный момент у меня нет никаких гарантий, что он не вернется с еще более решительными намерениями.

— Мессер, — настойчиво проговорила Полиссена, почувствовав легкую перемену в тоне Козимо, означавшую, что он уже почти готов согласиться, — подумайте, что означало бы мирное соглашение между вами, Франческо Сфорцей и Франческо Фоскари. Венеция, Милан и Флоренция вместе сразу же получат поддержку папы. Это никак не помешает вам в случае необходимости отразить атаку Альфонсо Арагонского, а вот король Неаполя поставит себя в сложное положение, если останется единственным, кто захочет продолжать войну. В этом случае против него выступит союз трех государств, даже четырех, поскольку Николай Пятый также вступит в это объединение, а сам Альфонсо Великодушный, всегда объявлявший себя образцом христианства, окажется единственным, кто не вступит в ряды защитников веры. Не кажется ли вам, что если мирный договор будет заключен, то и Альфонсо Арагонскому ничего не останется, кроме как сложить оружие?

— Мне нечего возразить на ваши аргументы, мадонна Кондульмер. Признаюсь, что это новая для меня точка зрения, но звучит она довольно убедительно. Также хочу сказать, что я впечатлен вашей мудростью. В некотором смысле сегодняшняя ситуация напоминает мне пережитое много лет назад, только наоборот.

— Вы имеете в виду моего брата? Когда вы помогли организовать его побег и тем самым спасли ему жизнь?

— Именно.

— Нет, мессер, я не заслуживаю подобного сравнения. Тогда вы уберегли моего любимого брата от неминуемой смерти, приняв его со всеми возможными почестями в этом чудесном городе, — сказала Полиссена, и от мысли о Габриэле по ее щеке скользнула слеза. Дама тут же смахнула ее, так как хотела выглядеть сильной, и продолжила: — Я же просто постаралась взглянуть на ситуацию под новым углом, вот и все. Заслуга в этом полностью принадлежит нашему понтифику. Как я уже говорила, он не может простить себе, что, несмотря на все усилия, не сумел спасти Константинополь. Я же всего лишь передала вам его послание.

— Это не так, — ответил Козимо, — вы умаляете свои заслуги, мадонна, вы слишком скромны. Как бы то ни было, если Франческо Сфорца и дож Фоскари согласятся на заключение мирного договора, обещаю вам, что и я поставлю под ним свою подпись. В подтверждение моих намерений могу сообщить вам, что сейчас же прикажу нотариусам начать переговоры с остальными сторонами.

— В самом деле, мессер? — не веря своим ушам, переспросила Полиссена.

— Конечно! Я не настолько глуп, чтобы упустить возможность, предложенную мне столь разумно и с такой любезностью, Моя дорогая, никто не справился бы с этой задачей лучше вас, поверьте. Теперь же прошу, позвольте пригласить вас отобедать со мной. Я ни за что не откажу себе в удовольствии подольше побыть в столь приятной компании, даже если вы приставите мне нож к горлу.

Услышав эти слова, Полиссена не смогла сдержать счастливую улыбку. Она справилась! Козимо де Медичи готов заключить мирный договор с Миланом и Венецией.

Следуя за хозяином дома в роскошную столовую, Полиссена мысленно взмолилась, чтобы ее мужу так же повезло с Франческо Фоскари.

ГЛАВА 83 БЕССМЫСЛЕННЫЕ СОЖАЛЕНИЯ

Миланское герцогство, Гьяра-д Адда

Браччо Спеццато проследил за венгром до приемной Бьянки Марии Висконти. Франческо Сфорца уже давно вынашивал подозрения насчет Силадьи. Капитан догадывался, что именно Габор убил Перпетую да Варезе, а расплатиться за подобное преступник мог только собственной жизнью. Сфорца не был уверен до конца, но все же приказал принести ему голову венгра. И тут Браччо Спеццато самым неожиданным образом получил подтверждения виновности Габора. Того, что он сумел подслушать под дверью приемной, было более чем достаточно.

Браччо Спеццато не горел желанием сражаться с Силадьи, он отлично знал, что этот человек — прирожденный убийца. Конечно, он взял с собой двоих верных людей, но даже в таком случае — трое против одного — предсказать исход схватки было невозможно.

Вместе со Сканнабуэ и Неро они скакали следом за Силадьи, пока тот не остановился возле богом забытого постоялого двора в местечке Гьяра-д’Адда. Мокрая от дождя вывеска и сгустившиеся сумерки не давали прочесть его название. Ну и ладно.

Люди Сфорцы дождались, пока венгр войдет внутрь, и последовали за ним. План, если можно так выразиться, состоял в следующем: затеять ссору, выйти на улицу и убить Габора. Хозяин постоялого двора не посмеет выяснять, что случилось, а даже если вдруг попытается, то ведь они солдаты Франческо Сфорцы, и это мигом решит дело.

Внутри было уютно и тепло благодаря двум большим каминам, в которых потрескивали крупные поленья. Посетители, не считая Силадьи, отсутствовали.

После целого дня в седле, мокрые от дождя и грязи, Браччо Спеццато, Сканнабуэ и Неро решили, что съесть что-нибудь и выпить стаканчик доброго вина — совсем неглупая затея. Венгр сидит в углу, повернувшись к залу спиной, и вроде бы ничего не замечает. Так зачем же отказывать себе в заслуженном ужине?

Троица села за стол. Неро, чей голос венгр вряд ли узнал бы, заказал на всех жареного козленка, холодный пирог и кувшин вина. Браччо Спеццато сидел спиной к стене и наблюдал за Габором Силадьи. Он знал, что рано или поздно нужно будет заставить венгра выйти на улицу, но ему совершенно не хотелось этого делать. В конце концов, почему он должен в очередной раз рисковать жизнью? Нельзя ли просто поесть, вернуться в лагерь и сказать, что Габор мертв? Кто поймает его на лжи? Венгр все равно возвращается домой или едет в Белград, так почему бы и не оставить его в покое? Но Франческо Сфорца потребовал принести голову Силадьи, и это значительно усложняло дело. Конечно, всегда можно сказать, что венгра утопили в реке и отрезать голову не получилось, но Браччо Спеццато знал, что такой ответ не понравится капитану. Словом, надо быстро доесть ужин, отправить к венгру Сканнабуэ и надеяться, что тот сумеет перерезать ему горло. Если же Сканнабуэ не справится, то, скорее всего, уже будет мертв, и тогда Браччо придется самому драться с Силадьи, а шансы справиться с этим громилой у него невысоки. Что делать?

Габор уже давно наблюдал за троицей, сидевшей за столом у противоположной стены. Думают, он не заметил, как они ехали за ним последние миль двадцать, если не больше. Конечно, эти трое соблюдали осторожность, держались на расстоянии, кроме того, дождь и сгущавшиеся сумерки были на их стороне, но этого было недостаточно. Его им провести не удалось. Теперь они сомневаются, выжидают: похоже, боятся его. Откуда им знать, что Силадьи изменился? За последний месяц он превратился в собственную тень. Ну и хорошо, зачем убеждать их в обратном? Лучше воспользоваться славой неустрашимого воина, заработанной за годы службы.

Силадьи остался на своем месте, наслаждаясь пирогом с дичью. Какой вкусный, прямо тает во рту! Да и вино неплохое. Краем глаза он следил за подозрительной троицей; а вино глоток за глотком притупляло чувства. Лучше бы они убили его. Габору было так противно думать о том, как он прожил свою жизнь, что, пронзи его кто-то сейчас прямо в сердце, он лишь поблагодарил бы своего спасителя.

Наконец один из троих, Сканнабуэ, поднялся и направился к столу венгра.

Габор тяжело вздохнул. Неужели все должно закончиться именно так?

На всякий случай он передвинул правую руку поближе к оружию, которое носил на поясе, — острой как бритва сабле с изогнутым лезвием длиной в четыре ладони и удобной костяной рукояткой, — и продолжил уплетать пирог. Сканнабуэ приближался, ни о чем не подозревая. У него в руках тоже был нож, лезвие посверкивало в свете камина. Когда солдат Сфорцы подошел достаточно близко, Габор резко вскочил, схватил за спинку стул и обрушил его на голову противника. Дерево ударило по черепу с глухим стуком, как дубинка, и Сканнабуэ упал на пол. В то же мгновение Силадьи прыгнул на него, схватил за волосы и перерезал горло. Трактирщик замер на месте, подняв руки, будто в немой просьбе не крушить все вокруг.

Габор мгновенно вскочил на ноги: с лезвия стекала кровь, губы изогнулись в хищной усмешке. Он увидел, как побледнели лица двух других преследователей.

— Снаружи холодно и дождь, — сказал венгр. — Если хотите, можем поспать и решить наши разногласия завтра на рассвете во дворе. Обещаю, я никуда не убегу. А у вас будет время подумать, хотите ли вы кончить так же, как ваш приятель. Ну и пока похороните его, что ли.

Браччо Спеццато — Габор узнал его — поднялся на ноги. Не говоря ни слова, он вытащил меч из ножен, и стало ясно, что на предложение Силадьи он отвечает отказом. То же самое сделал и второй солдат. Трактирщик спрятался на кухне и положился на волю Господа, ожидая, пока опасные посетители перережут друг другу глотки.

Габор обнажил свой скимитар — смертоносную саблю с изогнутым лезвием и великолепной перламутровой рукояткой, украшенной серебром и рубинами. Если уж умирать, то хоть поразвлечься под конец, решил он.

Вот странно будет, если смерть придет как раз в тот момент, когда он решил стать другим человеком, сказал Габор сам себе, а затем с мощным рубящим ударом кинулся на Браччо Спеццато. Лезвие в форме полумесяца поразило плечо солдата Франческо Сфорцы. Одновременно левой рукой венгр атаковал ножом второго противника. Того удалось застать врасплох: неожиданность и короткая дистанция сыграли на руку Габору. Нож ударил прямо в лоб солдата, расколов ему череп. Ноги незадачливого преследователя подкосились, и он рухнул на землю бездыханным.

Браччо Спеццато с ужасом смотрел на происходящее: в мгновение ока он остался один, оба его товарища мертвы. Легкость, с которой избавился от них Силадьи, поражала.

«Что же, это лишняя причина дорого продать свою жизнь», — подумал Спеццато. Отразив рубящий удар венгра, Браччо попытался резким выпадом поразить его в живот, но проклятая сабля защитила Габора.

Спеццато атаковал сверху, но венгр парировал и этот удар, после чего, не ограничиваясь защитой, снова перешел в наступление. Солдат Сфорцы еле увернулся от лезвия, скользнувшего рядом с ухом, а затем, атакуя противника слева, одновременно изо всех сил ударил его головой в лицо. Венгр закричал, закрыв нос и рот свободной рукой. Из ноздрей брызнула кровь, Силадьи раздраженно сплюнул.

Браччо продолжил атаку и, пока Габор парировал очередной мощный удар, другой рукой успел вытащить из-за пояса нож и воткнуть его в левое бедро противника.

У Силадьи снова вырвался крик. Он понял, что это конец. Габор недооценил Браччо Спеццато. Он решил, что тот будет соблюдать правила дуэли, хотя мог понять, что, играя честно, Браччо не дожил бы до своих лет. Силадьи ли этого не знать?

Лезвие меча Браччо Спеццато проткнуло грудь Силадьи. Габор почувствовал жуткую, невыносимую боль, но губы изогнулись в улыбке. Он это заслужил, и раз уж все так сложилось, надо уйти с достоинством.

— Рад, что именно вы убили меня, Браччо Спеццато, — сказал он, падая на колени. — Я хотя бы умираю от руки отважного воина.

Силадьи еще раз сплюнул кровью и наконец повалился на бок.

Браччо Спеццато смотрел на умирающего противника. Он все еще не мог поверить, что справился с ним. Венгр бормотал что-то еще, чего Браччо не понял, впрочем, особенно и не старался. Достаточно того, что он сам остался жив.

Похоже, Габор Силадьи позволил ему себя убить. Как бы то ни было, Браччо Спеццато схватил мертвеца за волосы и потащил к выходу из чертова трактира. Пока он возился с дверью, хозяин опасливо смотрел на него, не решаясь сказать ни слова.

Оказавшись на улице, соратник Франческо Сфорцы увидел, что пошел снег. Еще одна причина поторопиться. Он сделал то, что должен, а потом сложил голову в холщовый мешок, который привез с собой. Браччо Спеццато вывел свою лошадь из конюшни и поскакал в сторону замка Аббьяте.

ГЛАВА 84 МУКИ СОВЕСТИ

Миланское герцогство, замок Аббъяте

— Герцог приказал принести это вам, — сказал Браччо Спеццато, поднимая в воздух холщовый мешок. Тот пропитался чем-то бордовым и распространял тошнотворную вонь. — Капитан не держит на вас обиды. Он считает, что вы были вправе совершить то, что совершили, но хочет, чтобы вы знали: он не любит оставаться в долгу.

Не дожидаясь ответа, Спеццато швырнул мешок на землю и внимательно посмотрел в испуганные глаза Бьянки Марии: похоже, она догадалась, что там. Затем солдат развернулся и покинул комнату.

Оставшись одна, Бьянка Мария заглянула внутрь. От отвратительного запаха ее замутило, но намного страшнее было то, что явилось ее взору. Герцогиня быстро закрыла мешок.

Ее била дрожь, зубы непроизвольно отстукивали свой мрачный ритм. Значит, Франческо все знает. Он не наказал ее за преступление, но дал понять, что в курсе того, кто убил Перпетую да Варезе и по чьему приказу свершилось злодеяние.

Бьянка Мария сползла по стене на пол. Ее словно пронзили кинжалом в самое сердце. Не в силах подняться, герцогиня растерянно смотрела в окно замка. На улице падали крупные хлопья снега, и ей внезапно стало ужасно холодно. Можно набросить накидку, но Бьянка Мария не решалась встать. Ей было слишком страшно. Она осталась на месте, рядом с доказательством убийства, которое совершила много лет назад.

Отрубленная голова не давала забыть о том, как жестоко она себя повела.

Даже Габор Силадьи оказался лучше ее! Он-то искренне раскаялся в содеянном. Бьянку Марию едва не стошнило.

Она заставила себя встать, с силой опираясь на стену. Ноги герцогини дрожали, словно речной камыш на холодном ветру. Она прикусила губу так сильно, что почувствовала во рту вкус крови. Вкупе с отвратительной сладковатой вонью это наконец вывело ее из оцепенения. Бьянка Мария взяла мешок и, с трудом переставляя ноги, отправилась в свои покои. Там она накинула на плечи длинную накидку с меховым воротником и надела высокие сапоги. Сжимая мешок в руках, она вышла на улицу и направилась в сторону восточной башни. Каждый шаг давался Бьянке Марии с трудом, и она впервые задумалась о том, что должен был чувствовать ее отец, вынужденный всю жизнь передвигаться на костылях. Герцогиня поднялась на галерею крепостной стены. В лицо бил ледяной ветер, летели хлопья снега.

Стая птиц поднялась в небо: вороны каркали, словно обвиняя ее, давая понять, что знают о ее злодеяниях.

К Бьянке Марии подошел гвардеец.

— Я хочу остаться одна! — твердо сказала она. — Идите куда хотите, только прочь с глаз!

Солдат неуклюже поклонился. В слабом свете предвечерних сумерек сверкнуло лезвие его алебарды.

Бьянка Мария осталась одна, совершенно потерянная. Она обхватила рукой зубец крепостной стены, боясь упасть. Сил дойти до башни не было, и она решила остаться здесь. Герцогиня дрожала, но не от холода: это муки совести терзали ее, будто лезвия острых мечей, первый раз за много лет. Она была отвратительна сама себе и никак не могла понять, почему это чувство охватило ее только сейчас. Вероятно, злость на Франческо и его двуличную любовницу до поры до времени пересиливала все остальное. Как холод притупляет любые другие ощущения, так и ярость в душе Бьянки Марии накрыла все чувства снежным покрывалом, скрывая углы, окрашивая все в единый цвет.

Сжимая в руках мешок, она приблизилась к краю стены, вплотную к зубцам, доходившим ей до груди. Внизу виднелся оборонительный ров, наполненный водой. С усилием, показавшимся ей нечеловеческим, Бьянка Мария подняла руку и швырнула мешок как можно дальше. Страшная ноша описала дугу в сером холодном воздухе и с громким плеском скрылась в ледяной воде.

Герцогиня все стояла на месте и смотрела вниз, словно околдованная неведомой силой.

Наконец из ее глаз полились слезы. Бьянка Мария всхлипывала, а ужасная боль все сильнее сжимала ее сердце.

ГЛАВА 85 МОЛИТВЫ

Неаполитанское королевство, замок Кастель-Hуoвo

Ферранте не сводил глаз с отца. Тот лежал, укрытый шерстяными одеялами и волчьими шкурами. Он весь горел и почти не мог говорить. В углу комнаты сидел дон Рафаэль Коссин Рубио. Он все время молчал, любые слова в такой момент казались неуместными.

Принц только что вернулся из похода на Флоренцию, обернувшегося полным провалом. Его солдаты долго ждали появления короля с подмогой, но Альфонсо не смог сдержать обещания: по пути ему стало плохо, и пришлось срочно ехать обратно.

Арагонцы еще пару месяцев стояли лагерем в окрестностях Флоренции, но их неуклюжие попытки атаковать ни к чему не привели. Когда Ферранте вернулся в Неаполь, отец по-прежнему не вставал с постели.

Глаза Альфонсо лихорадочно блестели. Ферранте не мог поверить тому, что видел: казалось, король враз постарел на двадцать лет. Под горой одеял угадывалось исхудавшее тело.

Больной то и дело заходился в приступах кашля, но все же позвал к себе сына, и Ферранте тут же явился.

— Сын мой, — сказал Альфонсо, — я получил письмо от понтифика. Он просит меня прекратить военные действия в отношении Козимо де Медичи. Я бы ни за что не согласился, но его святейшество напомнил мне о двух очень важных вещах.

— Отец, вам лучше поберечь силы.

— Глупости! Найдите письмо, оно у меня на столе.

Ферранте выполнил просьбу: отыскав письмо, он вернулся к постели отца.

— Читайте со второй строчки, — сказал король.

Сын пробежал глазами лист бумаги и начал читать:

— Хочу сообщить вам, что Франческо Сфорца и Франческо Фоскари, венецианский дож, намерены заключить мирный договор, который будет подписан в Лоди в начале апреля. Встреча назначена на девятое число. По всей вероятности, к соглашению присоединится Козимо де Медичи. Согласно вышеупомянутому договору, граница между Венецианской республикой и Миланским герцогством будет проходить по реке Адда с установкой соответствующих указателей. Кроме того, этот документ станет первым шагом в образовании союза трех основных сил Севера Италии: Милана, Венеции и Флоренции. Со своей стороны я готов подтвердить, что Папская область тоже присоединится к данному соглашению. Не стану скрывать, эти договоренности были достигнуты при моем содействии. Разумеется, я надеюсь, что и вы откажетесь от притязаний на Милан и территории Флоренции во имя высших целей: с одной стороны, мир с Миланом, Венецией и Флоренцией, а с другой — вступление в союз, который объединит различные силы для совместной борьбы с главной опасностью нашего времени — нашествием Османской империи. Безусловно, вы знаете, что Мехмед Второй готовится напасть на Сербию и осадить Белград. Поэтому главная цель перемирия и объединения сил — защита западного христианского мира от растущей мощи неверных. Я взываю к вашей мудрости, отваге и преданности христианской вере, которую вы всегда проявляли…

— Достаточно! — сказал король. — Что вы об этом думаете?

— Что я об этом думаю?

— Да, Ферранте, не будем терять время. Вы уже взрослый человек. Очень скоро вы станете королем!

Принц ненадолго задумался, а затем сказал:

— Думаю, стоит принять это предложение, отец. Венеция, Милан и Флоренция вместе составляют больше половины территории Италии; кроме того, их союз благословит папа, раз он сам способствовал его заключению. По всей вероятности, династия д’Эсте присоединится к ним в ближайшее время. И тогда все они решат, что их единственный враг — Неаполитанское королевство, тем более что здесь правит иностранный король. Я уже понял за эти годы, что, сколько бы добра мы ни сделали, нас все равно считают чужаками. Пусть даже сам папа Николай Пятый подтвердил законность моих прав на наследование престола. Словом, исходя из всего этого, думаю, нам нужно согласиться.

— Сын мой, подойдите ближе, — попросил король. Ферранте наклонился к отцу, и Альфонсо с чувством сказал: — Вы все верно рассудили, проявив мудрость и проницательность. Я горжусь вами. Вы готовы. Не правда ли, дон Рафаэль? — спросил король, обратившись к идальго из Медины.

Последний молча кивнул.

— Пообещайте, что, когда меня не станет, вы позаботитесь о Ферранте. Конечно, он уже взрослый мужчина и сам способен принимать решения, в чем мы только что убедились. Однако советы человека, который разбирается в войне и политике так хорошо, как вы, всегда чрезвычайно ценны.

— Этого не понадобится, ваше величество, — сказал идальго. — Вы скоро поправитесь.

— Дон Рафаэль прав, отец, скоро вам станет лучше, я уверен.

— Возможно, это и правда так, но нужно готовиться к худшему, — ответил король.

На эти слова ни Ферранте, ни дон Рафаэль не нашли, что возразить.

ГЛАВА 86 ЗАВЕЩАНИЕ

Неаполитанское королевство, замок Кастель-дель-Ово

Солнце над замком Кастель-дель-Ово стояло в зените. От густого, как патока, воздуха было тяжело дышать. Аромат олеандров смешался с соленым запахом моря и сладковатым — от апельсинов, и этот насыщенный букет притуплял все остальные чувства. Взгляд Ферранте скользил по заливу: пронзительная синева воды отражалась в его глазах, и он в который раз подумал, что понимает, почему его отец так любил Неаполь.

Впрочем, сейчас за его плечами находился город-призрак, измученный чумой и готовый расплавиться под жарким солнцем, несущим ему невыносимые страдания. Новому королю почти что некем было править, только малой горсткой выживших.

Ферранте сжимал в руках завещание отца. Король умер несколько дней назад, и с тех пор сын носил его последнюю волю при себе. Эти листки бумаги представлялись ему талисманом, драгоценным даром, открывающим секреты управления государством и смысл жизни. Так ему казалось, что Альфонсо по-прежнему рядом.

Смерть отца оставила глубокую пустоту в его душе. Перечитывая слова, написанные королем перед смертью, Ферранте каждый раз клялся себе следовать его заветам и идти по жизни, полагаясь на уроки, содержащиеся в двух листах бумаги.

Вот и этим утром он снова погрузился в строки, даровавшие облегчение его разбитому сердцу.

Мой дорогой сын, я умираю и оставляю Вам в наследство все, чем я был на земле. Я живу в Вас, а Вы во мне, так что, несмотря на скорую разлуку, мы всегда будем вместе.

Не забудьте, сейчас Вам нужно поддержать придворных и знать, ведь после моей смерти Вы станете для них главой и защитником. Не бросайте их: именно они составляют Ваше единственное окружение. Особенно заботьтесь об арагонцах и каталонцах: эти люди остаются здесь чужаками, но при этом именно они — основа нашего королевства, а в первую очередь прислушивайтесь к дону Рафаэлю Коссину Рубио и дону Иньиго де Геваре. Пообещайте мне проверить все налоги и пошлины и отменить те, что назначены мною несправедливо, по ошибке или недосмотру. Управляя королевством, исходите из благоразумия, чтите Божьи заветы, проявляйте сдержанность, а единственной Вашей целью пусть будет торжество правосудия. Только в этом случае враги не смогут оспорить Ваши решения, а подданные и союзники поддержат Вас. В любой ситуации стремитесь поступать честно, беспристрастно и справедливо.

Всегда будьте готовы действовать, потому что слова и мысли государя важны, но гораздо важнее его дела. Старайтесь, чтобы то, что Вы говорите, не расходилось с тем, что Вы делаете. Не показывайте свои страхи и не идите ни у кого на поводу, иначе Вас сочтут слабым и клеветники растерзают Вас, как дикие звери. Проявляйте отвагу в битве: идите на поле боя первым и покидайте его последним. Для солдат нет ничего важнее, чем видеть своего короля уверенным и непоколебимым, готовым внушить смелость и решимость своим бойцам.

Я уверен, что могу положиться на Вас. Всегда помните, кто Вы, и не бойтесь говорить об этом. Я горжусь Вами и совершенно не сомневаюсь, что совсем скоро Вы станете лучшим королем, чем я.

Ферранте сложил письмо. Этим утром он снова не смог сдержать слез. Отец защитил его от завистников и тех, кто кричал на всех углах, что он незаконнорожденный сын: для этого Альфонсо поделил королевство, оставив Неаполь Ферранте, а Сицилию — его брату Джованни.

Но теперь на горизонте появилась новая угроза: Жан Анжуйский решил предпринять отчаянную попытку вернуть Неаполь, в свое время якобы незаконно отнятый у его отца Рене.

Ферранте с беспокойством думал: сможет ли он оправдать надежды отца? Сумеет победить врага в морском бою? С такими людьми, как дон Рафаэль и дон Иньиго, он чувствовал себя непобедимым, но нельзя недооценивать силы противника. Ведь на стороне анжуйца выступили и некоторые из неаполитанских баронов.

Игра начинается, и Ферранте предстоит доказать, чего он стоит.

ГЛАВА 87 БОРДЖИА

Папская область, Апостольский дворец

Папа римский был вне себя от ярости. Он отлично помнил, как Альфонсо Арагонский поддержал Базельский собор и его превосходство над властью понтифика с единственной целью — навредить Евгению IV.

— А теперь его сын должен считаться законным наследником престола Неаполя? — саркастично спросил папа, с сомнением глядя на Пьера Кандидо Дечембрио. — Вы понимаете, что это просто безумие? Мы что же, подарим жемчужину Юга какому-то бастарду? Да вы знаете, что, когда я возглавлял Королевский совет в Неаполе, Альфонсо Пятый всеми силами пытался очернить понтифика? Только благодаря мне и Козимо де Медичи он смог получить благословение Евгения Четвертого, которое позволило ему править! А теперь я должен согласиться с тем, чтобы какой-то молодой выскочка, его незаконнорожденный сын, правил Неаполем вместе с кучкой каталонцев?

Пьер Кандидо горько оплакивал смерть Николая V, с которым они прекрасно работали вместе. Новый папа не стал ничего менять, позволив ему сохранить за собой должность секретаря Святого престола и составителя официальных писем Папской области, а потому Дечембрио старался с ним не спорить. Он услужливо соглашался с Каликстом III, как до этого с Николаем V, а еще раньше — с Золотой Ам-брозианской республикой и с Филиппо Марией Висконти. За эти годы Пьер Кандидо отлично научился скрывать свое мнение, и уже давно это не доставляло ему особенных трудностей.

— Вы совершенно правы, ваше святейшество! — ответил он, впрочем, папа его и не слушал.

Альфонсо Борджиа, уроженец Кастилии, уже перешагнул восьмидесятилетний рубеж, но годы совершенно не укротили его вспыльчивый характер. Он продолжал громко выражать свое возмущение:

— Ладно бы этот наглый бастард хотя бы предоставил людей и средства для Крестового похода! Тринадцать кораблей я собрал для битвы с проклятыми турками, и среди них не было ни одного неаполитанского. А я что должен делать? Принять это оскорбление как должное? Да ни за что! Конечно, не он один проявил преступное бездействие. Как вы прекрасно знаете, все христианские правители предпочли ничего не делать, за исключением доблестного Яноша Хуньяди.

— Я полностью согласен с вами, ваше святейшество.

— Да что вы говорите! — отозвался Каликст III. — Еще бы вы были не согласны! Знаете, что я хочу сделать?

— Нет, ваше святейшество, но я вас внимательно слушаю.

— Я хочу издать буллу, в которой объявлю, что неаполитанский престол свободен. Знаете почему?

— Не знаю, — в искренней растерянности ответил Пьер Кандидо Дечембрио.

— Такого вы не ожидали, правда?

— То, как ваше святейшество видит ситуацию, нередко меня изумляет, — согласился секретарь Святого престола.

— Дечембрио, вы невероятный подхалим.

— Поверьте, я говорю совершенно искренне, ваше святейшество.

— Не думаю, что это так, друг мой. Вы очень хитры и отлично знаете, как вести себя при дворе, это точно. Но я всегда чувствую лукавство, хоть и стар, как Мафусаил.

— Ваше святейшество…

— Пожалуйста, оставьте при себе свои льстивые речи, давайте перейдем к сути. Так вот, я говорил… знаете, что я думаю? Я думаю, что Ферранте не только не законный наследник Альфонсо Пятого Арагонского, но и вообще не его сын.

Дечембрио от всей души поразился этому заявлению, но решил промолчать и послушать, что еще скажет вошедший в раж понтифик.

— Да, именно так: он сын чернявого прислужника короля, и я не собираюсь отдавать Неаполь самозванцу.

— Но, ваше святейшество… — решился наконец Дечембрио. — И Евгений Четвертый, и Николай Пятый признали его законным наследником…

— Безусловно, — перебил его папа, — и их нельзя винить за это. В отличие от меня, они не жили при дворе Альфонсо и не видели того, что видел я!

— Но, ваше святейшество, вы понимаете, что таким образом вновь обострите вопрос о наследовании арагонского престола?

— Конечно. Но не думаете ли вы, что я разрешу править Неаполем тому, у кого на это нет никакого права? По-вашему, я побоюсь открыть истину? Нет, Дечембрио, я намерен добиваться торжества справедливости, даже если это и приведет к небольшой стычке.

— В прошлый раз такая «небольшая стычка» длилась двадцать лет!

Понтифик внимательно посмотрел в глаза своему секретарю:

— Дечембрио, вы вообще на чьей стороне? После таких заявлений можно и усомниться в вашей верности! Я не стану этого делать, потому что вы хорошо справляетесь со своими обязанностями, но прошу вас внимательнее выбирать слова.

Пьер Кандидо молчал. Папа был прав. Работники Папской курии оказывались на дне Тибра и за гораздо меньшие дерзости.

— В любом случае я не допущу этого безумия! Может, Ферранте думает, что я слишком стар, а потому готов пойти на любые уступки, но нет, он еще не знает, на что я способен! Я понимаю, что на конклаве меня выбрали как компромисс между Колонной и Виссарионом Никейским, который не мог стать папой из-за своего греческого происхождения. Моя кандидатура стала лучшим решением для всех сторон, и поэтому я стараюсь вести себя сдержаннее и благоразумнее, чем многие мои предшественники. Однако в этой истории я не уступлю! Я пока единственный испанец среди понтификов, поэтому лучше всех разбираюсь в «арагонском вопросе». Я никого ни в чем не виню, но буду признателен, если все, кто не обладает достаточными сведениями, будут молчать и слушаться. Ясно я выразился, Дечембрио?

Намек был совершенно прозрачен.

— Безусловно, — только и сказал секретарь Святого престола, предчувствуя, что решение, принятое папой с такой легкостью, обойдется в долгие годы кровавой бойни. Но именно бойни и хотел воинственный понтифик из рода Борджиа, пусть он никогда открыто не признался бы в этом. Дечембрио ничего не оставалось, кроме как повиноваться и сказать то, что папа хотел услышать, или, точнее говоря, промолчать о том, чего папа слышать не хотел. Поэтому секретарь не произнес ни слова.

— Я подготовлю текст буллы, чтобы Ферранте не воображал лишнего. Со всех сторон хвалят правление Альфонсо, но если бы они только знали, что это был за человек, сомневаюсь, что Франческо Сфорца или дож Паскуале Ма-липьеро расточали бы ему эти похвалы. Ступайте выполнять свою работу, Дечембрио, не буду вас больше задерживать.

Секретарь Святого престола кивнул, поцеловал перстень на руке папы и удалился со всей возможной поспешностью.

ГЛАВА 88 УСКОЛЬЗАЮЩАЯ ВЛАСТЬ

Папская область, палаццо Колонна

Власть окончательно ускользает из их рук. Бессмысленно отрицать очевидное. Антонио Колонна возлагал такие надежды на брата, думал, что теперь он наконец-то станет папой римским, но зря. Подумать только, всего двадцать лет назад Рим был у их ног! А теперь? Все досталось этому высокомерному испанцу Борджиа! Чертов старик! Впрочем, долго он, конечно, не протянет. А что будет потом? Нужно обязательно победить на следующем конклаве. Вот почему Антонио поспешил к Просперо: хотел узнать, каковы их реальные шансы. В прошлый раз они упустили победу в последний момент, все из-за какого-то кардинала, поддержавшего Орсини, Антонио уже и не помнит, как его звали. Это не должно повториться.

Колонна скакал почти без остановок от самого Неаполя, где проводил теперь почти все свое время. Когда он добрался до родового палаццо, то был с ног до головы покрыт пылью и потом, а кроме того, ужасно зол и готов тут же затеять ссору. С годами последнее происходило с Антонио все чаще и чаще, из-за чего братья старались держаться от него подальше, особенно Одоардо. А вот Просперо совсем его не боялся. Кардинал по сути был единственным, кто решался спорить со старшим братом. Сейчас он спокойно поджидал Антонио в саду, укрывшись от жары в тени раскидистого вяза, среди зарослей самшита и мирта. Ароматы растений растворялись в тяжелом влажном воздухе, утомлявшем душу и тело.

Младший Колонна потягивал прохладный мятный настой и тут же распорядился, чтобы брату тоже подали этот напиток. Едва они сели друг напротив друга, Просперо заговорил первым, не дав Антонио взять инициативу в свои руки, чем его изрядно удивил:

— Итак, вы заявляетесь сюда без предупреждения, весь в пыли и поту, с этаким хищным взглядом, а я что должен делать? Дрожать от страха? Мне не сложно, но, честно говоря, я и так отлично знаю, что привело вас сюда. Это очевидно. Однако, боюсь, я должен буду снова разочаровать вас, дорогой брат. На следующем конклаве меня тоже не выберут, успокойтесь уже.

Антонио заставил себя сохранить хладнокровие.

— Почему вы так считаете? — только и спросил он.

Просперо тяжело вздохнул:

— Достаточно взглянуть на факты. Если кратко, то дела обстоят следующим образом: совершенно ясно, что, как бы ни хотелось Каликсту Третьему быть главой Церкви, осталось ему недолго. Он не только стар, но еще и болен и слабеет с каждым днем, хотя и пытается это скрыть. А раз следующие выборы, по всей вероятности, состоятся довольно скоро, то что можно от них ожидать? Я почти уверен, что папой станет Гийом де Эстутевилль, кардинал Руана. Почему? У него много сторонников и влиятельных друзей в конклаве. Если же его не выберут, что будет весьма удивительно, то единственная альтернатива — Эней Сильвий Пикколомини. Мне ни к чему рассказывать вам, какую великолепную церковную карьеру он построил.

— Значит, вы думаете, у нас нет никаких шансов?

— Именно это я и пытаюсь вам сказать.

Настала очередь Антонио тяжело вздохнуть. Потеряв терпение, он повысил голос:

— Но, Просперо, вы понимаете, что наша семья на краю гибели?

— Можете кричать сколько угодно, этим вы никак не измените исход следующего конклава, — ответил младший брат.

— Тогда скажите мне, что нужно сделать, чтобы его изменить!

— Это невозможно.

— А если подкупить кардиналов?

— Сделаем вид, что я этого не слышал, но в любом случае ответ остается прежним: нет. Это не поможет. Фамилия, которую мы носим, стала для нас и удачей, и проклятием. Когда дядя Оддоне обеспечил наше будущее, наделив нас землями и владениями по собственному желанию, только на основании того, что он был папой римским, он навлек на нас вечную ненависть со стороны Орсини и всех, кто пришел после него. К счастью, благодаря вашим ловким политическим маневрам эти земли почти полностью остались за нами. Однако единственное, что мы теперь можем, — это управлять ими и укреплять семью вокруг ветви Дженаццано. Думаю, вы и это поняли, раз взяли в жены Империале. Кстати, как поживают малыши Просперо и Джованни?

— Нормально, — процедил сквозь зубы Антонио. — Я не об этом хочу с вами поговорить!

— Потому что вы всегда говорите только о том, о чем хотите, не правда ли, дорогой брат? Существуют только ваши желания! Так вот я хочу сообщить вам раз и навсегда: я устал слушать о том, чего хотите вы! Может, Одоардо позволяет вам так себя вести, потому что до смерти вас боится, но я не потерплю подобного обращения, понятно? Я вас не боюсь, никогда не боялся, и меня совершенно не интересует, что вы собираетесь делать. Вы уже и так всякого натворили в нашей семье: вы враждовали со Стефано, добивались его жены, угрозами и уловками заставили ее выдать за вас дочь. Вы убили Сальваторе. А еще вы похитили казну Святого престола! Но все это ваше дело, не мое, только одно я могу сказать точно: я не стану плясать под вашу дудку. Я кардинал Римской церкви, и этого мне вполне достаточно. Возможно, я никогда не стану понтификом, ну и что? Может, во мне нет качеств, которые нужны для подобной роли, вы когда-нибудь думали об этом? Почему я должен быть инструментом для достижения ваших целей? Лично я никогда не выбирал вас главой нашей семьи.

Антонио покачал головой:

— Просперо, как это нередко с вами бывает, вы ничего не поняли. Я не для личной выгоды приехал к вам сегодня.

— Конечно, — перебил его Просперо. — Теперь вы скажете, что действуете во благо семьи. Чтобы укрепить ее. Чтобы обеспечить всем нам положение и власть. Увольте меня от ваших забот, увольте всех нас от этого!

— Если вы дадите мне договорить, то поймете, что это правда! — вне себя от ярости вскричал Антонио. — Все, что вы сказали, верно. Я не спорю. Более того, я сделал бы все это снова. Этот город проклят, брат мой. Если вы считаете, что в подобном месте можно выжить, не прибегая к хитрости, расскажите мне, как это сделать, я с удовольствием послушаю. Но если у вас нет других предложений, то прошу вас помолчать! Конечно, я замарал руки кровью, я совершал плохие, даже ужасные поступки, я знаю это. Но если бы не я, мы все остались бы ни с чем. Почему-то вы не возражали, когда дядя отписывал вам земли, вы приняли их точно так же, как я и Одоардо. Зато теперь с пренебрежением отзываетесь о богатстве, которого не заработали и которое смогли удержать только благодаря моим закулисным интригам и преступлениям. Вы боитесь это признать, но на самом деле злой гений вам помог, да еще как. И этот злой гений — я! Только вот слушать об этом вам неприятно, это вас раздражает, потому что вы-то почтенный кардинал и не хотите иметь ничего общего с братом-злодеем. Гораздо проще каждое утро, поднимаясь с кровати, рассказывать самому себе одну и ту же сказку. Как же я устал от вашего двуличия!

Антонио вскочил и с силой ударил по чашке с мятным настоем, которая разлетелась по земле тысячей осколков. Затем, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел. Если бы он пробыл в саду еще хотя бы секунду, то наверняка попытался бы убить собственного брата.

ГЛАВА 89 МАТЕРИНСКИЕ СТРАХИ

Миланское герцогство, замок Санта-Кроче в Кремоне

Галеаццо Мария постоянно заставлял ее беспокоиться. Не проходило и дня, чтобы Гуинифорте Барцицца не жаловался бы, что он ленится, теряет время, предаваясь бесполезным занятиям, да еще и позволяет себе совершенно неподобающее поведение по отношению к другим юношам и еще более неподобающее — по отношению к девушкам.

Бьянка Мария боялась, что прошлогоднее пребывание при дворе герцога Борсо д’Эсте навсегда испортило характер Галеаццо Марии. Желая заручиться расположением Франческо, синьор Феррары долго уговаривал его отправить своего первенца к нему, а когда тот прибыл, безбожно избаловал мальчика, усилив его врожденную склонность к безделью и удовольствиям. Кроме того, в характере Галеаццо Марии проявлялась некая тяга к жестокости, все чаще он внезапно становился грубым и агрессивным.

Хуже всего было то, что юноша абсолютно перестал слушаться мать. Франческо же постоянно отсутствовал, чаще всего из-за безумной затеи с миланским замком, над которым трудился архитектор Антонио Филарете, восстанавливая здание по рисункам герцога. Франческо отдался этому делу с огромным рвением, уступавшим разве что его желанию предаваться любовным утехам с очередной фавориткой. Бьянка Мария надеялась, что годы умерят его безудержный пыл, но герцог, похоже, не спешил расставаться с этим пороком. Она старалась не обращать внимания на его похождения. Рядом с Бьянкой Марией были дети, однако, хотя она ни за что не призналась бы в этом даже самой себе, герцогиня чувствовала себя одинокой и уставшей от бесконечных жалких оправданий мужа.

Мать всячески поддерживала ее, но в роли бабушки готова была оправдывать любые поступки Галеаццо Марии.

Именно появление Аньезе прервало поток мрачных мыслей Бьянки. Несмотря на почтенный возраст, ее мать сохранила элегантность и необыкновенное очарование. Глубокий взгляд голубых глаз, длинные светлые волосы, теперь уже серебристые, перевитые нитями жемчуга, скромное платье из дамасского шелка — ей не нужны были украшения, чтобы выглядеть по-королевски.

Аньезе села напротив дочери и внимательно посмотрела ей в глаза.

— Я переживаю за Галеаццо Марию, — сказала пожилая дама.

Неужели она наконец прекратит оправдывать провинности внука?

— Что он натворил? — обеспокоенно спросила Бьянка.

— Рассказывает всем подряд, что Сусанна Гонзага — уродливая горбунья, что он ни за что бы на ней не женился и что правильно вы сделали, когда разорвали помолвку. Говорит, что таких, как она, надо ссылать в монастырь.

Так и правда, наверное, было бы лучше. Бьянка Мария тяжело вздохнула. Прохладный осенний воздух не приносил желаемого облегчения.

— Нужно что-то делать, этот мальчишка совсем отбился от рук.

— Это правда. Вы знаете, я всегда его защищала, но теперь его поведение становится просто опасным. Если о его словах узнают, мы рискуем навсегда испортить отношения с семьей Гонзага. А сейчас нам никак нельзя этого допустить, не забывайте.

— Ваши напоминания ни к чему, я прекрасно знаю, в каком мы положении. Но Галеаццо Мария больше никого не слушает.

— Надо что-то придумать!

— Его отец вечно в отъезде. Его наставник обладает множеством знаний, но слаб характером. Что же до меня, то я потеряла власть над сыном уже очень давно.

— Я могу попробовать поговорить с ним, иногда он еще слушает меня.

— Матушка, если вы хотите попытаться, разумеется, я не стану вам мешать, но, боюсь, Галеаццо Мария видит в вас любящую бабушку, которая всегда встает на его защиту. Я не виню вас, в конце концов, он ваш внук. Если вам удастся то, что не удалось никому другому, я буду вам безмерно благодарна, но не хочу тешить себя иллюзиями. Признаюсь, у меня почти не осталось надежды.

— Ну же, не надо отчаиваться.

— Я просто делюсь с вами своими мыслями.

Аньезе вздохнула.

— С тех пор как Галеаццо Мария побывал в Ферраре, он сильно изменился. Водные турниры, изысканные пиршества, охота, театральные представления — все эти «благородные дела» отдалили его от учебы и от дисциплины, которая так необходима молодому человеку. Он решил, что может делать что хочет, по примеру того, что видел при дворе Борсо д’Эсте. Герцог проявил любезность, но, желая задобрить Франческо, он научил нашего сына совсем не тому, чему следовало.

— Я тоже так считаю, но в то же время мы не можем возложить всю вину на синьора Феррары. В конце концов, Галеаццо Мария жил при его дворе совсем недолго. Это было бы слишком просто!

— Вы правы. Я постараюсь сделать что смогу, посмотрим, удастся ли мне чего-то добиться.

— А я сообщу Франческо, как ведет себя Галеаццо Мария, чтобы он тоже не оставался в стороне.

— Подождите пока, дайте мне попробовать. У вашего мужа много других важных забот, не взваливайте на него и этот груз.

— Но этот груз, как вы выражаетесь, должен быть главным предметом его беспокойства!

— Это было бы прекрасно, но вряд ли возможно. Не сейчас.

— А когда, если не сейчас? Да и чем таким важным он занят? Своими любовницами? Замком, который он строит вместе с Филарете на развалинах жилища моего отца?

— Дочь моя, не говорите так. Конечно, у вашего мужа бывают моменты слабости, но это случается со всеми мужчинами. Вы должны смириться с этим и простить его.

— Конечно, вы так говорите, но ведь мой отец, которого все так ругают, всю жизнь любил вас одну!

— Филиппо Мария был совершенно особенным. Я любила его больше всего на свете. Но во всем, что бы он ни делал, он сильно отличался ото всех остальных мужчин, которых я когда-либо знала. Повторяю, проявите терпение. Любите детей, которых подарил вам муж, и будьте снисходительны к нему. Он всегда возвращается к вам, и это единственное, что имеет значение, поверьте. Лучше сосредоточимся на том, чтобы изменить поведение Галеаццо Марии, пока мы еще можем это сделать. Давайте договоримся так: дайте мне полгода, и если я не смогу на него повлиять, поступим по-вашему. Что скажете?

Бьянка Мария покачала головой:

— Вы слишком добры к ним обоим. И уговариваете меня отнестись с пониманием, как будто это я совершаю ошибки.

— Дочь моя, не говорите ерунды, — сказала Аньезе, подходя к Бьянке и обнимая ее. — Я прекрасно понимаю ваши страхи, сомнения, обиды, я лишь пытаюсь донести до вас, что такие трудности встречаются в любом браке. Будьте понимающей, сильной, терпеливой, и увидите, что у вас с Франческо все наладится. А насчет Галеаццо Марии мы договорились, правда?

Бьянка Мария позволила матери погладить ее по голове, с наслаждением отдавшись этой простой ласке.

— Хорошо, — сказала она, — мы договорились.

ГЛАВА 90 ИДАЛЬГО

Неаполитанское королевство, замок Сант-Эльмо

Король Ферранте пребывал в беспокойном ожидании. Проклятый папа Борджиа умер. Слава богу, вовремя. После того как он предал Ферранте анафеме, против короля сразу же восстали несколько самых ненадежных местных баронов, которые только и ждали подходящего повода. Но гораздо хуже было то, что безответственное поведение Каликста III — этого неблагодарного, который в свое время получил столько почестей от его отца, а теперь отплатил сыну таким постыдным образом, — дало повод объявить свои притязания на престол Неаполя Жану Анжуйскому, недавно высадившемуся в Ка-стелламаре.

Теперь Ферранте ждал вестей от своих верных послов, которых он отправил в Рим на встречу с только что избранным новым папой Пием II. Конечно, дон Рафаэль Кос-син Рубио и дон Иньиго де Гевара уже немолоды, обоим за пятьдесят, но только им король мог доверить такое важное дело. Эти двое всю жизнь хранили верность сначала его отцу, а теперь ему, и Ферранте не представлял себе лучших советников.

Именно их он ждал, стоя на галерее крепостной стены замка Сант-Эльмо. С высоты холма Вомеро король смотрел на Неаполь и с удовольствием отмечал, как надежно защищена эта крепость. Учитывая коварные замыслы местных баронов, он предпочитал находиться в надежно укрепленном замке с хорошим обзором местности.

Ферранте залюбовался Неаполитанским заливом, сверкающим на солнце от Баньоли до полуострова Сорренто. Вдалеке виднелся величественный и ужасный Везувий. За ним необыкновенной красоты острова — Капри и Прочида. Лазурная вода искрилась, словно покрытая золотой пыльцой.

Он подумал, что не пожалеет жизни, чтобы сохранить свое королевство на такой прекрасной земле.

В этот момент у него за спиной раздались уверенные шаги. Король обернулся и увидел своего верного идальго из Медины. Кудри дона Рафаэля окрасились серебром, но это никак не повлияло на его военную выправку. Державшийся чуть позади дон Иньиго был ему под стать.

— Ваше величество, — обратился к Ферранте идальго, опускаясь на одно колено.

Де Гевара повторил его жест.

— Слушаю вас, дон Рафаэль, и прошу вас, встаньте. Это мне нужно опускаться на колени перед вами, хотя бы из уважения к вашим летам.

— Ни в коем случае, ваше величество, — отозвался идальго, вставая.

— Итак, какие вести вы привезли из Рима?

— Замечательные, ваше величество. Мы встретились с новым понтификом. В первую очередь хочу сказать, что Эней Сильвий Пикколомини — человек совсем иного сорта, нежели Борджиа. Он глубокий знаток словесности, у него утонченные манеры и прекрасное образование, а кроме того, он непримиримый враг Османской империи. Словом, папа производит отличное впечатление. Он сразу же нас успокоил и уверил, что признает законность вашего правления в ближайшее время. Кроме того, он пообещал нам свою поддержку и дал понять, что Франческо Сфорца также может стать нашим надежным союзником.

— Ваши слова наполняют мое сердце радостью, дон Рафаэль, — с заметным облегчением сказал король Ферранте. — Однако даже с поддержкой Франческо Сфорцы и папы остается вопрос: обещанного признания моих прав будет достаточно, чтобы утихомирить Жана Анжуйского?

— Ваше величество, — вмешался дон Иньиго, — к сожалению, отлучение от церкви, объявленное предыдущим папой, стало подходящим поводом для похода анжуйца. Безусловно, новое заявление от имени Пия Второго поможет усмирить неаполитанских баронов или хотя бы часть из них, но для того, чтобы заставить отступить французов, этого недостаточно. Не говоря уже о том, что со времен анжуйцев это королевство воспринимается как входящее в сферу влияния Папской области, а значит, каждый новый правитель должен сначала получить одобрение действующего понтифика.

— Ваше величество, — добавил дон Рафаэль, — я полностью разделяю то, что сказал дон Иньиго, даже, более того, думаю, что скоро нам придется взяться за оружие. Вы отлично знаете, насколько шатко равновесие, достигнутое в этом королевстве: из примерно четырехсот пятидесяти городов и деревень в его составе не больше сотни находятся под вашим прямым управлением, а остальные принадлежат множеству мелких правителей и семей во главе с…

— …дель Бальцо, Сансеверино, Караччоло, Копполой, Петруччи, Трамонтано и прочими.

— Именно. В связи с чем несложно догадаться, что многие увидят в нападении Жана Анжуйского, недавно высадившегося в Апулии, отличный повод поднять восстание, о котором они давно мечтали, — продолжил дон Рафаэль. — Принадлежность к Итальянской лиге по крайней мере защитит нас от полной изоляции.

— Франческо Сфорца уже сообщил, что готов предоставить нам своих рыцарей и пехоту, поставив своего брата Алессандро во главе этого войска, — подчеркнул дон Иньиго.

— Было бы также хорошо привлечь Георгия Кастриоти Скандербега — албанского героя, который ищет новую родину для своего народа, разбитого турками, — сказал дон Рафаэль.

— Это было бы чудесно, — согласился Ферранте.

— И вполне естественно, учитывая, что он был в хороших отношениях с вашим отцом.

— Что же касается баронов, то больше всего меня беспокоят Джованни Антонио Орсини дель Бальцо — правитель Аль-тамуры и князь Таранто, — а также Антонио Кальдора, герцог Бари, — заметил дон Иньиго. — Они коварнее, лицемернее и опаснее всех остальных. Мне больно говорить об этом, ведь первый из них — мой тесть. Однако, говоря откровенно, я ему не доверяю.

— Согласен, — подтвердил идальго из Медины.

— Хорошо, господа, — подвел итог король, — мы с благодарностью примем всех, кто готов нам помочь, и будем безжалостны к нашим врагам. Как говорил когда-то мой учитель фехтования, — добавил Ферранте, глядя на дона Рафаэля, — пойдем в атаку и будем бить насмерть.

ГЛАВА 91 ИЗАБЕЛЛА

Неаполитанское королевство, замок Сант-Эльмо

— Значит, это правда, — сказал Изабелла. — Вы будете сражаться с Жаном Анжуйским и с моим дядей.

— У меня нет выбора, любимая, — ответил Ферранте.

«Как же она красива», — подумал он, с восхищением глядя на свою жену: огромные синие глаза, длинные, черные как ночь волосы. Она разволновалась, и на белоснежной, будто алебастровой коже выступил легкий румянец. Очарованный, Ферранте поцеловал Изабеллу в алые губы.

— Этот поцелуй не смягчит боль от вестей, которые вы сообщили.

— Я знаю. Но у меня нет другого выхода. Если я позволю Жану и вашему дяде захватить Апулию, то очень скоро мы потеряем все королевство.

— Я понимаю. Но точно нет никакого другого решения, Ферранте, вы уверены?

Король покачал головой:

— Неужели вы не понимаете, любимая? Я хотел бы сделать иной выбор, но у меня нет такой возможности. Мне нельзя показывать свою слабость. Пытаться вести переговоры с тем, кто не хочет тебя слушать, — пустая трата времени. Жан намерен захватить Неаполитанское королевство. Он считает, что имеет на это право, так как его отец был свергнут с престола. Но больше всего меня расстраивает то, что его поддержал ваш дядя.

— Вы так говорите, словно это моя вина.

— Теперь вы несправедливы, я никогда такого не говорил. Но я не могу закрыть глаза на то, что происходит. Мне нужно ехать. Со мной отправятся дон Рафаэль Коссин Рубио, дон Иньиго де Гевара и мои лучшие солдаты. Я пришел попрощаться с вами, мадонна. Надеюсь получить ваше благословение.

— Неужели я могла бы отказать вам в нем? — с горечью в сердце произнесла Изабелла. — Я восхищаюсь вашим мужеством, вашей щедростью и всем тем, что вы делаете, чтобы защитить меня и королевство. Простите, что призывала вас отказаться от наступления. Я знаю, что это ваш Долг короля. Иногда мне кажется, что я плохо справляюсь с ролью королевы. Ох, но что я такое говорю? Вы едете рисковать жизнью, а я еще пытаюсь жаловаться. Однако должна признаться вам, что боюсь. Прошу вас хотя бы не атаковать всегда в первых рядах войска. Вспоминайте хоть иногда, как тяжело мне пережить ваш отъезд. Пообещайте, что будете писать и что обязательно вернетесь.

— Обещаю вам, любовь вам. Знайте, что разлука с вами — самое тяжелое испытание из всех, что преподносит мне жизнь, и часть меня умирает от мысли, что нам нужно проститься.

Ферранте обнял ее и поцеловал, вложив в эту ласку все свои мечты и надежды. В его сердце не было никаких других женщин. Никого, кроме Изабеллы. Никто не смог бы сравниться с ней в изяществе, доброте и царственном великолепии.

Изабелла погладила супруга по голове и полностью растворилась в его поцелуе. Она наслаждалась убаюкивающим теплом его объятий и слушала, как в его груди гулко бьется сердце. Ей казалось, что она тонет, что в ее душе разгорается пламя, а жгучая боль подбирается к груди, вскрывая ее раскаленным мечом.

Молодая женщина поцеловала Ферранте еще горячее, впиваясь в его губы. Затем взяла его руки и положила их себе на грудь. Он сорвал с нее платье, и мягкий шелк скользнул вниз, словно змеиная кожа. Ее запах заполнил все вокруг, от него захватывало дух.

Изабелла застонала. Ей хотелось, чтобы он овладел ею здесь и прямо сейчас. Неизвестно, когда они увидятся вновь.

На глазах Изабеллы выступили слезы: она знала, что это прощание может оказаться последним. Ферранте губами осушил соленые капли и принялся покрывать поцелуями каждый кусочек ее кожи.

Изабелла была его храмом забвения, чем лучше он узнавал ее, тем больше утрачивал себя, становясь с ней единым целым. Он благодарил судьбу за то, что она подарила ему эту волшебную русалку, богиню, чудесное создание, изменившее всю его сущность, открывшее смысл всего, что действительно важно.

Когда Ферранте, измученный и счастливый, перевел дух, Изабелла уже прекратила плакать. Одиночество и понимание — значит, такова ее судьба? Ей остается лишь сдаться и беспрекословно ждать?

Супруг еще сжимал ее в объятиях, но Изабелла открыла глаза и пообещала самой себе, что никогда не покорится судьбе.

Она будет сражаться. Она готова пойти на смерть, лишь бы защитить любовь своей жизни.

ГЛАВА 92 ВЫ СДЕЛАЛИ МЕНЯ КОРОЛЕВОЙ

Неаполитанское королевство, замок Сарно

Карета ехала по дороге, покачиваясь и подпрыгивая на кочках.

Изабелле пришлось лишиться своей главной красоты. Она потрогала едва отросший пушок на бритом черепе, и на глаза навернулись слезы. В этот момент королева чувствовала себя голой и испуганной. Одетая как монах, рядом со своим духовником, она ехала в карете навстречу неизвестности, надеясь лишь на то, что дядя сможет ее понять.

Конечно, это безумие — рисковать своей жизнью во имя любви. Но Изабелла сделала бы это еще тысячу раз. Теперь ей стало стыдно за испытанное сожаление, пусть оно и длилось лишь мгновение. Как она могла? Ей пришлось всего лишь слегка поступиться своим тщеславием, а каково пришлось солдатам, разбитым войском Жана Анжуйского среди полей Сарно!

Ферранте тогда едва не расстался с жизнью. Его чудом спас Марино Лонго, который закрыл короля собственной грудью и принял стрелу, предназначавшуюся ему. Ферранте вернулся в Кастель-Нуово весь в пыли и крови. Изабелла сама снимала с него одежду, промывала раны теплой водой, разминала до боли затекшие мышцы. Наконец она помогла ему заснуть, приготовив настой из меда и ромашки, который притупил мучившую его тревогу. На следующий день Ферранте отправился в церковь Сан-Доменико-Маджоре, чтобы помолиться, а на третье утро снова уехал воевать.

Она похоронила еще одну частичку своего сердца, прощаясь с любимым, но приняла его решение.

Ферранте сдержал обещание и писал супруге каждый месяц. Он рассказывал ей о результатах сражений, о том, что приходится переживать ему и его людям, об изнуряющих осадах, о бесконечном ожидании, о запахе пороха, об оранжевых всполохах выстрелов, о блеске клинков, о реках крови, которые льются на землю, жаждущую новых страданий и смерти.

Изабелла плакала, читая эти письма, полные любви и страданий. Сама она не могла ни на что повлиять, и бессмысленное течение одинаковых дней изводило ее. Она твердила себе, что Ферранте обязательно справится, что ему удастся победить в этой проклятой войне, разделившей их. Дон Рафаэль и дон Иньиго сражались вместе с ним, а Альфонсо, его отец, благословлял сына с небес. Изабелла ждала и копила ярость, постепенно оттачивая ее в своей душе, словно оружие: рано или поздно наступит момент для битвы. Спешка непозволительна, это было ясно еще с того дня, когда король покинул Неаполь во второй раз, а она не знала, доживет ли до рассвета. Много дней Изабелла не могла произнести ни слова.

А теперь?

Теперь она едет на встречу со своим дядей, чтобы высказать ему все, что у нее на душе. Королева понимала, что он оказался в руках Жана Анжуйского: тот разгромил Андрию и Таранто и угрожал смертью самому дяде, его любимой Анне и всем его подданным.

Но, может, ей все же удастся переубедить его.

Изабелле казалось, что ее сердце вот-вот разорвется от тревожного ожидания, когда карета остановилась. Гвардеец требовал документы. Кучер объяснялся как мог. Наконец Изабелла услышала стук в дверь кареты, а еще через мгновение та открылась.

Солдат осветил фонарем ее лицо, и она решила сказать правду:

— Я Изабелла де Клермон, племянница Джованни Антонио Орсини дель Бальцо, князя Тарентского и правителя Альтамуры. — С этими словами она скинула капюшон.

Солдат растерянно смотрел на нее.

— Капитан! — позвал он.

Вскоре в карету заглянул еще один человек. Изабелла повторила свою речь, и им позволили ехать дальше.

— Вы сделали меня королевой, а теперь разбиваете мне сердце. Вы понимаете это, дядя? Когда вы предавали моего мужа, задумались ли вы хоть на миг, какую боль это принесет мне? Только этот вопрос я и хотела вам задать. Пожалуйста, ответьте мне, если можете.

Князь Тарентский удивленно смотрел на племянницу. Это был высокий человек с худым лицом, которое казалось совсем высохшим из-за забот последнего времени. Сейчас к ним неожиданно прибавилась еще одна, причем очень важная.

Не дождавшись ответа, Изабелла продолжила наступление:

— Думаете, моя мать, ваша сестра Катерина, одобрила бы ваши действия? Хотя бы о ней вы должны были подумать!

Дядя взглянул на нее с искренней заботой:

— Малышка моя, как же вы добрались сюда из Неаполя через разоренные земли, охваченные войной?

Он попытался обнять ее.

Изабелла увернулась от объятий, и капюшон соскользнул с ее головы, открыв полностью бритый череп.

Джованни Антонио ахнул:

— Изабелла… Ваши волосы…

— Я их обрезала, — бросила она, сдерживая слезы. Плакать нельзя ни в коем случае. Уж точно не сейчас. — Мне пришлось сделать это, чтобы казаться мужчиной, а еще лучше — монахом. Только так я могла надеяться добраться сюда живой. Но это ерунда по сравнению с тем, что происходит с нашим несчастным королевством.

Князь Таранто хотел ответить, но не находил слов, словно утратив дар речи. Он не ожидал ничего подобного и оказался совершенно не готов к натиску племянницы.

Изабелле показалось, что дядя сомневается. Нужно было воспользоваться моментом и атаковать снова.

— Я понимаю, вам тоже пришлось непросто. Могу только представить, что устроил здесь Жан Анжуйский: наверняка он жег апульские деревни, насиловал женщин, убивал мужчин, а добравшись до ворот Таранто, заставил вас выбирать между жизнью и смертью. Что вам оставалось делать? Знаю, никто не пришел вам на помощь. Я не виню вас, это было бы несправедливо. Но точно так же несправедливо и то, что вы предали своего короля и свою племянницу, позволив Жану Анжуйскому уничтожить все, что нас связывало. Понимаете, что стерпеть подобную измену невозможно?

Князь покачал головой:

— Вы правы, Изабелла, вы совершенно правы, я повел себя как трус…

— Дядя… — перебила она.

— Нет, дайте мне договорить. Я испугался и встал на сторону того, кто пощадил меня, хотя должен был хранить верность договоренностям с Арагоном. Я стольким обязан Альфонсо и Ферранте! Но, как вы верно отметили, под обстрелом из бомбард сложно рассуждать здраво. Я совершил ошибку и заслуживаю ваших упреков и даже, возможно, вашей ненависти.

— Дядя, я вовсе не ненавижу вас. Если бы это было так, неужели я приехала бы сюда, доверив вам свою жизнь?

— Что же я могу сделать, чтобы исправить то, что совершил? Если я сейчас восстану против Жана Анжуйского, он тут же убьет всех дорогих мне людей.

Изабелла молчала, не зная, что еще сказать. Она надеялась, что ее слова напомнят дяде о долге чести и родственных узах, но, похоже, этого оказалось недостаточно.

— Единственное, что в моих силах, — это медлить и выполнять приказы Жана Анжуйского с опозданием. Я не смею открыто выступить против него, но готов способствовать победе Ферранте своим бездействием. К сожалению, это все, что я могу предложить. Мои руки связаны.

— Уже это будет неоценимой помощью, дядя.

— Вряд ли, но это хотя бы что-то. Простите, что я не могу выступить против анжуйцев рядом с Ферранте Арагонским. Условия, в которых я оказался, не позволяют мне сделать это. Однако я надеюсь, что ваш супруг сумеет извлечь пользу из моего промедления, и тогда он наверняка одержит победу.

— Благодарю вас, дядя, я не могу и просить вас о большем, — сказала Изабелла. — Я понимаю, на какой риск вы идете.

— А теперь, Изабелла, пожалуйста, идите в покои, которые я подготовил для вас, примите горячую ванну. Уверен, вы ужасно устали после такого тяжелого путешествия. Я распоряжусь, чтобы вам принесли чистую одежду. Позже, когда вы отдохнете, мы поужинаем вместе, нам есть что обсудить.

— Спасибо, дядя, я последую вашему совету.

— Замечательно. Возможно, сегодня вечером мы вместе найдем способ выиграть эту проклятую войну.

ГЛАВА 93 ДРАКУЛА

Папская область, млюк Святого Ангела

— Вы видели его? — спросил понтифик у папского легата, только что вернувшегося из Будапешта.

— Конечно, ваше святейшество.

— И он в самом деле так ужасен, как все говорят?

— Он не слишком высок, но очень силен и выглядит устрашающе: крепкий, холодный, безжалостный, — отвечал Никола ди Модрусса. — У него большой орлиный нос, похожий на клюв хищной птицы, раздутые ноздри, лицо худое, с красноватой кожей. Огромные зеленые глаза смотрят на собеседника так, словно хотят проникнуть ему в душу, а кайма из длинных черных ресниц усиливает пугающий угрюмый вид. Он бреет бороду, но носит усы. У него высокий лоб, широкие виски, бычья шея и длинные черные волосы, которые подобно змеям струятся по его плечам, крепким, как скала.

— Друг мой, вы описываете человека совершенно необыкновенной внешности.

— Это так, ваше святейшество.

— А правда то, что о нем рассказывают?

— Насчет того, каким образом он убивает врагов?

— Именно.

— Да. Когда я встретил его при дворе Матьяша Корвина, короля Венгрии, он утверждал, что посадил на кол свыше двадцати тысяч человек, повергнув в ужас Мехмеда Второго Завоевателя. И поверьте мне, этот человек гордится своими деяниями.

Да помилуй нас Господь. Но ведь это война. Ваши слова заставляют обливаться кровью мое сердце. Никола, но все же, сражаясь с великим злом, необходимо провалять решимость. Я вынужден признать, что этот дьявол, этот князь тьмы оказался единственным, кто ответил на мой призыв сплотиться против турок. Если бы не он, вряд ли бы мы сейчас могли спокойно беседовать.

— Матьяш Корвин также рассказал мне, что Влад Дракула не только поверг в ужас Мехмеда Второго, но и нанес ему значительные потери во время ночной вылазки. Правда, князю не повезло: говорят, Дракула хотел найти палатку султана и убить его, но тот, опасаясь за свою жизнь, приказал поставить в лагере не меньше десятка одинаковых палаток, чтобы убийца не знал, в какой его искать. Вот почему той ночью треть лагеря была уничтожена, но Мехмед остался жив.

— Этот человек ужасен, но при этом отважен.

— Как бы то ни было, Мехмед понес серьезные потери во время этого нападения. Затем он двинулся в сторону Тыр-говиште — столицы Валахии, откуда Влад правит своими землями, и там его встретил целый лес из тел, насаженных на кол. — Папа Эней Сильвий Пикколомини молча слушал Николу ди Модруссу, пораженный ужасным рассказом. — Затем воевода Валахии и Трансильвании отравил воду в колодцах и выставил против турок отряд больных чумой, чтобы распространить заразу среди войска султана. Тогда Мехмед якобы заявил, что не будет воевать на земле человека, готового идти на такое, чтобы защитить свой народ, и отступил, оставив сражаться своего фаворита.

— Своего фаворита? — переспросил понтифик, по-прежнему внимательно слушая легата.

— Раду Красивого, брата Влада.

— Что?!

— А, вы не знаете историю про двух сыновей Влада Второго Валашского?

— Нет.

— Ну, я расскажу, она недлинная. Каждый год воевода Валахии и Трансильвании должен в качестве дани отдавать султану тысячу мальчиков со своих земель. Отобранные у родителей и воспитанные турками, они потом образуют пехоту османской армии.

— Янычары! — воскликнул папа.

— Именно, ваше святейшество. Влад и Раду были в числе этих детей. Они жили в плену в крепости Эгригез, терпели пытки и лишения. В результате этого ужасного военного воспитания мальчики выросли совершенно разными: если сердце старшего, Влада, пропиталось жгучей ненавистью к туркам, то Раду стал любовником Мехмеда.

— И теперь поход на Валахию и Трансильванию превратился в братоубийственную войну…

— Иначе и не скажешь.

— Но это ужасно. Как будто без того мало горя…

— Именно. Вот почему Влад просит вас помочь ему окончательно разгромить Раду и османское войско.

— Я немедленно займусь подготовкой войска при содействии Венеции, а также соберу деньги, которые мы передадим Матьяшу Корвину, чтобы он поддержал Влада Дракулу в этой кампании.

— Имейте в виду, что Раду располагает не меньше чем сорока тысячами солдат, а также бомбардами и осадными орудиями, которые ему оставил султан. Кроме того, он поднимает против Влада венгерских бояр!

— Как сделал Жан Анжуйский, когда привлек на свою сторону неаполитанских баронов, чтобы сражаться против законного короля Ферранте Арагонского.

— Насколько я слышал, король, хота поначалу ему пришлось непросто, сейчас успешно отражает наступление.

— Надеюсь, что ему удастся одержать победу как можно скорее! Понимаете, Никола, ужасно, что перед угрозой османского нашествия христианские короли и герцоги не могут продумать ничего лучше, чем убивать друг друга. Когда несколько лет назад я выпустил буллу Vocavit nos, чтобы призвать их всех в Мантую и организовать крестовый поход, никто не явился: все слишком заняты своими мелкими проблемами, внутренними сварами из-за лишнего клочка земли и не понимают, что целой цивилизации, всей нашей культуре грозит гибель. Константинополь стал первым уроком, но эти несчастные уже позабыли о нем и снова пекутся лишь о себе! Подумать только, ведь они основали Итальянскую лигу во имя поддержания мира. И в чем, спрашивается, состоит их помощь? Так что, как видите, Дракула наводит ужас, но он хотя бы защищает веру от Антихриста, равно как и Георгий Кастриоти Скандер-бег и Янош Хуньяди. Вот герои, на которых мы можем рассчитывать. Дьявольские отродья. Чудовища. Но чем лучше их все эти князья, которые объявляют себя христианами, а думают лишь о собственной выгоде? Неужели обман, алчность, сладострастие, трусость — меньшие преступления, чем излишняя жестокость в бою? Я не могу одобрить деяния Дракулы, но и не могу выносить бездействия всех этих фигляров, окружающих меня! Вот почему я решил поддержать Ферранте Арагонского. Его отец Альфонсо хоть и руководствовался собственными желаниями и целями, но все же понимал значимость тех военачальников, чьи имена я только что назвал, отдавая им должное и обещая свою поддержку.

— Я понимаю, ваше святейшество.

— В таком случае давайте устроим так, чтобы Дракула получил необходимую помощь. Я поручаю вам организовать отправку и сделать все, что сочтете необходимым. Вот соответствующая доверенность, — сказал понтифик, протягивая Николе ди Модруссе лист бумаги с подписью и печатью.

Легат опустился на колени у ног папы.

— Тем временем будем надеяться, что Ферранте победит неаполитанских баронов, — заметил Эней Сильвий Пикколомини. — Как же я устал от этих бесконечных междоусобиц!

ГЛАВА 94 ТРОЯ

Неаполитанское королевство, долина Троя

Раскинувшаяся перед ним желто-зеленая долина была выжжена солнцем. Под доспехами Ферранте покрывался потом от напряжения и невыносимой жары. Он тяжело хватал ртом воздух. Король сомневался, сможет ли сегодня сражаться: даже дышать было трудно. Воздух казался густым, словно мед.

Рядом с ним находились неразлучные дон Рафаэль Коссин Рубио и дон Иньиго де Гевара.

Ферранте взглянул на сорок семь рядов рыцарей в железе и коже, выстроившихся под командованием Роберто ди Сан-северино и Роберто Орсини. Антонио Пикколомини, герцог Амальфи, возглавлял пехотинцев и оруженосцев.

Над задними рядами построения развевалось знамя Орео Орсини, отвечавшего за солдат арьергарда.

Словом, все были на месте: рядом с ним, со своим королем, твердо намеренные сражаться против захватчика. Капитаны осматривали войска, чтобы убедиться, что они готовы к бою и имеют все необходимое оснащение. Ожидание становилось невыносимым.

Солнце уже поднялось высоко.

Вдруг Ферранте увидел неприятеля. Совершенно неожиданно — видимо, из-за сравнительной малочисленности отряда. Группа рыцарей во главе с Марино Марцано решительно атаковала левый фланг под командованием Роберто Орсини. Сила удара вкупе с пылом и яростью Марцано позволили врагу клином прорвать ряды арагонцев. Придя в себя от первой атаки, оставившей на земле немало раненых и убитых, Орсини, казалось, начал сдерживать напор, но вскоре стало ясно, что одному ему не справиться. Тогда арагонский капитан, не вовлекая Роберто ди Сансеверино, отступил к центру построения. Ко всеобщему удивлению, Марино Марцано последовал за ним, криками подгоняя своих солдат.

— Отличное решение, — отметил дон Рафаэль. — Роберто Орсини не смог отбить атаку, но увел врага за собой, чтобы тот попал в ловушку в центре нашего построения. Таким образом, он не нарушит позицию правого фланга, а Марино Марцано окажется окружен: в пылу сражения он не понял смысла этого маневра.

— Джакомо Пиччинино со своими солдатами пока остается на месте, — заметил Ферранте.

— Вот увидите, сейчас анжуец прикажет выступать правому флангу, чтобы не дать Роберто ди Сансеверино атаковать Марцано в центре наших позиций, — вмешался дон Иньиго.

Будто услышав его слова, рыцари под командованием Жана Анжуйского и Андреа Томачелли Капече, герцога Альвито, словно черти, ринулись на правый фланг построения арагонцев, сойдясь в схватке с солдатами Роберто ди Сансеверино.

Обломав первые копья о доспехи арагонцев, анжуйцы наступали небольшими группами, держа мечи на изготовку. Но длилось это недолго, потому что Роберто ди Сансеверино, в отличие от Орсини, смог выдержать удар. Его рыцари сохранили построение, и началась огромная схватка, в которой постепенно стало очевидно, что преимущество на стороне арагонцев.

Ферранте видел, как Сансеверино вытащил боевой иел и поверг рыцарей герцога Альвито в ужас своей почти что звериной яростью. Капитан кинулся на группу врагов, обращая их в бегство с неистовым пылом.

— Сансеверино жаждет крови, — отметил Ферранте.

— Битва оборачивается в нашу пользу, ваше величество, — сказал дон Иньиго.

Это и правда было так.

Словно в подтверждение слов дона Иньиго, Роберто ди Сансеверино закричал изо всех сил:

— Да здравствует Его Величество Ферранте Арагонский, король Неаполя! Смерть и позор Жану Анжуйскому!

Со всех сторон в ответ раздались воинственные крики, и рыцари Сансеверино волной накрыли французов и герцога Альвито.

Видя, что совершают его люди, Ферранте почувствовал себя растроганным. Этот день обещал обернуться великой победой. Но радоваться было рано, король знал, что теперь настал его черед действовать. Левый фланг, переместившийся в центр, практически разгромил бойцов Марино Марца-но. Справа Сансеверино постепенно одолевал противника, но Джакомо Пиччинино с французской пехотой все еще продолжал наступать.

— Как мы поступим? — спросил король Арагона у дона Рафаэля. — Атакуем их и разгоним?

— Нет, — ответил идальго, — мы не будем попусту расходовать преимущество, которое Сансеверино зарабатывает, рискуя собственной жизнью. Подождем, пока Пиччинино сам двинется в атаку, и тогда мы, имея численное превосходство, встретим его как подобает.

Ферранте кивнул. Он посмотрел на небо: солнце начинало двигаться к закату, битва длилась уже довольно долго. Король вновь перевел взгляд на поле боя и увидел, что какой-то человек из войска противника, покинув строй, отчаянно пытается добраться до Пиччинино.

Андреа Томачелли Капече, герцог Альвито понял, что Джакомо Пиччинино не сойдет с места, пока не получит команду. До этого он уже попытался было двинуться вперед, но Жан Анжуйский сделал ему знак подождать, и капитан выполнил приказ. Однако теперь, когда ситуация на поле боя явно поворачивалась не в лучшую сторону для французских сил, было совершенно необходимо, чтобы пехота предприняла последнюю отчаянную попытку атаковать центр арагонского построения.

Андреа покинул строй и во весь опор помчался к Пиччинино. Он снял шлем, не в силах выносить жару и чтобы лучше ориентироваться. Капитан знал, что так он рискует получить шальную стрелу или удар меча, но это было неважно. Ему не требовалось сражаться, в этот момент на него возлагалась иная миссия. Конь Андреа повалился на землю из-за ран, нанесенных копьями. Он оказался на земле, залитой кровью, покрытой обрубками тел и обломками оружия: это был правый фланг Роберто ди Сансеверино. Герцог Альвито попытался как мог приблизиться к центру анжуйского построения, но до них было слишком далеко, никто не видел его знаков и не слышал его команд. На бегу он увидел человека, догоняющего его с правой стороны, и сделал единственное, что мог в этой ситуации: выдернул пику, воткнутую в грудь мертвого француза, лежащего в грязи, и выставил ее против врага. Тот мчался с таким пылом, что заметил оружие в руках Андреа лишь в последний момент и, не успев вовремя остановиться, практически сам налетел на острие, проткнувшее его грудь.

Герцог Альвито толкнул противника изо всех сил, и пика прошла насквозь через его тело.

Отбросив мертвого врага, Андреа продолжил бег. Он мчался все быстрее, войска Джакомо Пиччинино были уже недалеко и наверняка видели его.

Когда до анжуйцев оставалось несколько десятков метров, герцог замахал руками, крича:

— Атакуйте, атакуйте! За Жана Анжуйского! Смерть арагонцам! Вперед!

Тогда французская пехота наконец рванулась вперед, но Андреа не суждено было это увидеть. Он почувствовал боль и обнаружил копье, воткнувшееся ему в плечо. Из раны хлынула кровь. Нечеловеческим усилием герцог выдернул железный наконечник, вонзившийся в его плоть.

Он упал на колени и взглянул на войско неприятеля. Андреа видел шлемы и мечи, мертвых лошадей и залитые кровью знамена. Видел глаза, полные ужаса, и рты, раскрытые в предсмертном крике. Потом все застлала черная пелена, и он упал лицом на пыльную землю.

— Они выступили! Наконец-то! — воскликнул Ферранте, пытаясь перекричать шум битвы, крики, ржание лошадей и лязг мечей о доспехи. — Дон Рафаэль, передайте приказ Алессандро Сфорце двигаться вперед. Пусть он оставит свои позиции позади анжуйского лагеря и атакует французский арьергард под командованием Эрколе д’Эсте, отрезав тем самым пути к отступлению для людей Жана Анжуйского. Мы нападем на врага со спины, и победа останется за нами.

— Конечно, ваше величество.

— А мы двинемся на Жана Анжуйского. Пикинеры — в первый ряд, потом копейщики, дальше мечники!

Отдав приказ, Ферранте поспешил к первым рядам войска. Его верные телохранители скакали рядом: дон Рафаэль Кос-син Рубио справа, дон Иньиго де Гевара — слева.

— Давайте покончим с этим! Мы должны победить! Арагон или смерть!

Ответом Ферранте были одобрительные крики пехотинцев.

ГЛАВА 95 ПОСЛЕДНИЕ НАПУТСТВИЯ

Флорентийская республика, вилла Медичи в Кареджи

— Запомните мои слова. Лоренцо еще слишком молод, но скоро он будет готов взвалить на свои плечи все наследие нашей семьи. Я говорю об этом не потому, что не верю в вас, Пьеро! Вы достойный, образованный и умный человек, вы мой сын, я всегда любил вас и вашего брата Джованни и никогда, ни одной минуты, не сомневался в вас. Я уверен, вы прекрасно справитесь с ролью синьора Флоренции. Но как делал когда-то мой отец, я должен думать о будущем более отдаленном, чем время моих детей. — Козимо говорил медленно, в нем уже едва теплилась жизнь, и он хорошо понимал это, равно как и его сын. Однако, несмотря на усиливающуюся слабость, синьор Флоренции чувствовал, что обязательно должен успеть закончить свою речь. — Мы оба знаем о вашем слабом здоровье, — продолжил он. — Конечно же, я желаю вам долгой и счастливой жизни, но нужно найти смелость подумать о будущем нашей семьи. Вы ведь знаете, что самое главное — сохранить династию Медичи, это намного важнее, чем моя или ваша жизнь. Поэтому позаботьтесь о том, чтобы Лоренцо и Джулиано получили самое лучшее образование. Как раз здесь, в Кареджи, я предоставил место для создания Платоновской академии. Марсилио Фичино будет для них прекрасным наставником. И не только он: Кристофоро Ландино и Пико делла Мирандола тоже многому могут научить наших мальчиков.

На этих словах Козимо закашлялся. Он устал и очень ослаб за время болезни. По его просьбе кровать поставили таким образом, чтобы он мог видеть двор и деревенский пейзаж окрестностей Флоренции, которые Медичи горячо любил.

— Дел предстоит немало, — продолжил Козимо, — но я верю в ваш живой ум и помощь окружения, которое вы смогли сплотить вокруг себя. Лукреция — любящая и верная жена, она никогда вас не оставит, я вижу это по ее глазам. Не стоит недооценивать силу любви и женщин, потому что именно ради них мы порой совершаем грандиозные поступки, которые превосходят все изначальные планы. В том, что касается банка, вы можете положиться на Диотисалви Неро-ни и Луку Питти. Последнему не забывайте уделять внимание, равно как и Содерини, это восходящие звезды. Старайтесь с умом распоряжаться состоянием, которое унаследуете. Я уверен, оно принесет вам пользу, если вы будете работать над тем, чтобы преумножить его, проявляя осторожность и внимательность. Не будьте жадным и помните: политические игры необходимы, чтобы сохранить власть, однако искусство и красота — ваши главные союзники в обольщении Флоренции. Никогда не пытайтесь обыграть этот город и, хуже того, подчинить его своей воле. Научитесь понимать, когда нужно действовать решительно, а когда — положиться на культуру, воспитывающую в людях понимание и принятие.

Козимо прервался и сделал глубокий вдох. Некоторое время он молчал, в горле пересохло.

— Дайте мне воды, пожалуйста.

Пьеро взял кувшин, стоявший на красивом деревянном столике рядом с двумя вазами, полными фруктов. Он налил в кубок воды и протянул его отцу. Козимо сделал глоток, ощущая свежесть и облегчение. Он взглянул в окно. Легкий вечерний ветер колыхал занавески, а снаружи покачивались зеленые верхушки кипарисов. Козимо почувствовал аромат лавра, смешанный с острым запахом кустарников розмарина.

— Я знаю, что прошу у вас многого, но еще больше у вас попросит Флоренция. Никогда, ни на секунду не допускайте мысли, что вы находитесь в привилегированном положении, Пьеро, ни в коем случае не теряйте бдительность. Продолжайте идти путем, который мы выбрали, не забывайте давать приют всем, кто в нем нуждается. Только так вы сможете обеспечить себе одобрение большинства, которое всегда будет невероятно важно и для вас, и для ваших детей, и для всех последующих поколений. Думайте не о завтрашнем дне, а хотя бы на десять, двадцать, тридцать лет вперед. И наконец — последний совет, может быть самый важный, — сказал Козимо. — Развивайте искусства. Окружите себя художниками, литераторами, философами, богословами, поэтами: только они смогут дать вам возможность иначе, многогранно, глубоко смотреть на вещи, замечая то, чего не видят остальные. Умение видеть их глазами непременно поможет вам на темном жизненном пути, руки и голоса этого невидимого войска приведут вас и Флоренцию к новым победам. Принимайте их в своем доме, давайте им защиту, деньги и возможности. Именно этого художники жаждут сильнее всего: возможностей. Каждую из них они превращают в нечто прекрасное, неповторимое, настолько ценное, что оно достойно лечь в основу целой империи. Посмотрите только, что сотворил Филиппо Брунеллески из купола собора Санта-Мария-дель-Фьоре, или Донателло со своим «Давидом», или Паоло Уччелло с «Битвой при Сан-Романо» — единственным шедевром, который ускользнул из моих рук, и не проходит и дня, чтобы я горько не сожалел об этом.

Пьеро взял отца за руки и крепко сжал их, словно в тонких пальцах старика заключался некий невидимый дух, божественное благословение, дарящее ему силы и ведущее за собой как в тяжелые дни войны, так и в радостные моменты, полные любви.

— Отец, — сказал он, — спасибо вам за эти слова. Я сохраню их в своем сердце как самый драгоценный дар и обещаю употребить их в дело, как таланты из евангельской притчи. Я сделаю все, чтобы оказаться достойным вашей славы и вашей щедрости.

Козимо посмотрел на Пьеро с любовью и одобрением:

— Я знаю, сын мой. А теперь позвольте мне отдохнуть. Чувствую, последний час моей жизни уже близок. Чуть позже позовите вашу супругу, детей и всю семью, чтобы я смог должным образом проститься с ними.

— Хорошо, отец, — ответил Пьеро, погладив Козимо по голове.

Старший Медичи закрыл глаза и забылся сном.

ГЛАВА 96 СЛИШКОМ ПОЗДНО

Папском область, Анкона, резиденция епископа при соборе Святого Кирпака

Он испробовал все пути, не щадя своих сил и здоровья. Он объявил Крестовый поход, призывая к участию всех правителей-христиан, и снова никто не удосужился дать ответ. Только Венеция на словах пообещала солдат и корабли. И тогда, усталый, разочарованный, глубоко опечаленный безразличием и молчанием в ответ на его призывы, он решил лично возглавить Крестовый поход, покинул Рим и отправился в Анкону. Путь туда оказался сплошной мукой: стояла невыносимая жара, и болезнь мучила понтифика все сильнее с каждым днем.

Папа не раз терял сознание, последний обморок случился в карете на подъезде к Анконе, и, прибыв на место, понтифик еле держался на ногах.

Но мучения оказались вознаграждены: его ждали пять тысяч солдат, прибывших сюда по своему желанию, без приказов князей и синьоров, ведь никто из правителей и не подумал явиться на сбор. Эти люди добровольно шли воевать: за веру, за Христа, за Господа, за папу римского. Их вид наполнил сердце понтифика радостью, но счастливый миг оказался коротким, как летний дождь: вместо обещанных сорока галер он обнаружил всего две, и всех солдат просто негде было разместить.

Папе Пию II пришлось благодарить добровольцев и объяснять, что, к сожалению, они не могут отплыть. Он обратился к местным жителям с просьбой предоставить приют солдатам войска Христова в порту или соседних деревнях, пока не прибудут венецианские корабли.

Многие солдаты качали головой. Иные согласно кивали. Жители Анконы сделали то, что было в их силах.

У Пия II кружилась голова от разноцветья одежд, гербов, знамен, крестов. Совершенно ослабевший, он был доставлен в резиденцию епископа, расположенную рядом с собором Святого Кириака. Видя его состояние, врачи посоветовали использовать паланкин, и теперь гвардейцы переносили папу на крытых носилках всюду, куда он желал отправиться. Однако с каждым днем понтифик чувствовал себя все хуже. Он понял, что бежит наперегонки со временем: жить ему оставалось недолго, и задержка венецианских галер несла в себе серьезную опасность. Солдаты теряли терпение и грозили покинуть лагерь. И, хуже того, папа обманывал их, пытаясь показать, что здоров и полон сил, хотя это было не так.

Этим утром Пий II поднялся, попил воды и съел немного фруктов. Он умылся и почувствовал необходимость побриться.

Пришел цирюльник, подготовил бритву, поточив ее о кожаный ремень. Он намылил щеки понтифика и, подождав немного, принялся за бритье. Его движения были аккуратными и точными. Цирюльник дошел до шеи и вдруг увидел нечто странное.

— Ваше святейшество, — сказал он, — простите, но мне кажется, здесь что-то не так.

Пий II подозрительно взглянул на него:

— Что такое? Почему вы остановились?

— Простите, но, по-моему… — Не закончив фразу, цирюльник уронил бритву в железную миску.

— Да что такое?

Цирюльник испуганно смотрел на понтифика.

— Взгляните сами… — только и выдавил он, протягивая папе зеркало.

Пий II уставился на свое отражение: половина лица была тщательно выбрита, гладкая кожа сверкала.

— Вот здесь, на горле… — пробормотал цирюльник.

И тут папа наконец разглядел то, чего надеялся не увидеть никогда: у него на шее вскочил бубон размером с перепелиное яйцо. Вздутие еще не приобрело синеватый или фиолетовый оттенок, но Пий II и так отлично знал, что это означает.

Зеркало выпало из его рук, разлетевшись на осколки. Кусочки стекла со звоном ударились о пол из обожженного кирпича. Понтифик вскочил на ноги, выхватил у растерянного цирюльника полотенце и стал стирать мыльную пену, которая еще оставалась у него на лице.

— Позовите докторов! — закричал он.

Цирюльник исчез, а папа хотел было подойти к окну, но через несколько шагов ему стало нехорошо. Пришлось опереться на кровать. Затем он рухнул на нее, обливаясь потом и чувствуя, как острая боль постепенно охватывает все его тело. Понтифика била дрожь, а руки и ноги совершенно обессилели и казались бумажными.

Пий II печально смотрел на своего верного друга кардинала Джакомо Амманнати. Понтифик не ожидал, что болезнь поразит его так быстро, но сейчас понимал, что последний час уже близок. Постоянная тошнота мучила его.

— Нет новостей про галеры дожа? — слабым голосом спросил папа.

— Пока нет, ваше святейшество.

— Ну же, Джакомо, отбросьте условности, прошу вас, я же умираю.

— Ваше святейшество, вы не умрете.

— К сожалению, мне осталось совсем немного. Нерадивость всех наших правителей подкосила меня, а каждый лишний день ожидания — словно удар кинжалом.

Джакомо Амманнати опустил голову.

— А что солдаты?

— Ваше святейшество…

— Скажите мне правду.

— В таком случае должен признаться вам, что многие из них решили вернуться домой.

Эта новость глубоко опечалила понтифика.

— Значит, все было напрасно, — вздохнул он.

— Ни в коем случае. Говорят, дож Кристофоро Моро вот-вот прибудет сюда.

— В самом деле?

— Так мне сообщили.

— Но пока он не приехал?

— Увы, нет, ваше святейшество. — Голос Джакомо Амманнати дрогнул от переполнявших его чувств.

— Моя смерть уже близка, — сказал Пий И, смирившийся со своей участью. — Я могу только надеяться на Господа нашего и возносить ему молитвы. — С невероятным усилием понтифик сел на кровати. — Помогите мне добраться до скамейки для коленопреклонения, — попросил он.

Кардинал проворно подставил понтифику плечо и практически дотащил его до скамейки. Опираясь на руки, при помощи своего друга папа принял нужное положение и начал молиться.

Джакомо Амманнати молча наблюдал, как понтифик горячо просит Господа указать ему путь.

— Теперь оставьте меня одного, — сказал Пий II, чувствуя приближение смерти.

Проклиная себя за слабость, кардинал почти выбежал из комнаты.

ГЛАВА 97 МЕНЯЮЩИЙСЯ МИР

Миланское герцогство, замок Сфорца

Стоял солнечный сентябрьский день. Франческо Сфорца отрешенно смотрел на зеленые кусты самшита и остролиста, ощетинившиеся листочками, словно множеством клинков. Он думал о тяжелой утрате, поразившей его в самое сердце. Герцога переполняла печаль: Козимо де Медичи закончил свой земной путь всего несколько дней назад. Он умер на своей любимой вилле в Кареджи, окруженный любовью близких. Хотя бы это слегка смягчало боль Франческо: он не мог бы вообразить лучшей смерти. Однако в душе образовалась пустота. О ней не удавалось забыть ни на минуту, и было ясно, что даже по прошествии лет она продолжит напоминать о себе. С течением времени Сфорца убеждался, что мир, в котором больше нет его друзей, все меньше интересует его, словно с каждой смертью дорогого человека умирала и часть его самого. А Козимо де Медичи, вне всяких сомнений, занимал особенное место в сердце герцога. Не говоря уже о том, что эта смерть казалась предвестником его собственной: Франческо уже давно страдал от приступов болезни, приносивших ему боль и унизительное ощущение физической слабости. Даже ходить становилось все тяжелее.

Беда не приходит одна: не только его дорогой друг скончался в эти дни — та же участь постигла папу римского, бросившего все свои силы на организацию Крестового похода и укрепление Итальянской лиги. Понтифик умер от чумы, так и не дождавшись, пока корабли, обещанные ему Венецией для войны с турками, прибудут в порт Анконы.

Пию II не удалось увидеться с дожем Кристофоро Моро, который спешил к нему на своей боевой галере, веля за собой еще тринадцать таких же и корабли для солдат. К сожалению, большинство из пяти тысяч человек, прибывших сражаться с Мехмедом II, к тому времени потеряли терпение и разъехались по домам.

Напротив Франческо под лучами сентябрьского солнца, в окружении ярких садовых цветов сидела Бьянка Мария, и вид у нее был довольно обеспокоенный.

— Положение очень сложное, — говорил тем временем Чикко Симонетта, также находившийся в саду, обращаясь к герцогской чете.

Франческо и Бьянка смотрели на него со все возрастающим волнением. Обычно у Чикко на все имелся готовый ответ. И если уж он не знал, как поступить, то решения просто не существовало. В последние годы они оба привыкли полагаться на него в самые тяжелые моменты. Чикко показал себя гением дипломатии, образцовым секретарем, рачительным управляющим и рассудительным сборщиком податей. Он сумел наполнить казну герцогства, всегда зная, что предпринять, чтобы добиться наилучшего результата. Однако перед лицом смерти и он был бессилен.

— Оставьте нас, Чикко, — сказал Бьянка Мария. — На сей раз вы ничего не можете сделать.

Секретарь удалился.

— И что теперь? — спросила у Франческо супруга. — Как мы сможем сохранить мир? Козимо играл ключевую роль в поддержании равновесия между Миланом и Венецией, а понтифик был гарантом объединения сил для борьбы с общей бедой — Мехмедом Вторым.

— Который до сих пор не повержен и не намерен отступать.

— Именно, — подтвердила Бьянка. — Но больше всего меня беспокоит Венеция. Как всегда.

— Я знаю…

— Особенно если вспомнить, что Павел Второй — еще один венецианец, к тому же из семьи Барбо! — продолжила герцогиня. — Вы заметили, любимый? В этом плане Венеция — невероятно коварный и неуловимый враг. Григорий Двенадцатый, Анджело Коррер, приходился дядей Габриэле Кондульмеру, который стал папой под именем Евгения Четвертого, — брату Полиссены Кондульмер, матери Пьетро Барбо, то есть нынешнего понтифика.

— Они действуют очень хитро.

— Это правда, — подтвердила Бьянка Мария. — Будучи и без того главной силой в Италии, венецианцы третий раз за полвека добились папского престола, что означает постоянную поддержку со стороны Рима. Хотя надо признать, семья Колонна изо всех сил пыталась помешать им в этом.

— Но Колонна после Мартина Пятого так ни разу и не смогли одержать победу на конклаве.

Бьянка Мария задумчиво посмотрела на супруга:

— Что же будет дальше?

Франческо вздохнул:

— Что вы имеете в виду?

— Вы и сами знаете: мир теперь долго не продержится. Заручившись поддержкой Рима после избрания Павла Второго, Венеция не станет долго сомневаться и захочет вернуть земли, которые отошли Милану по Лодийскому соглашению. Годы идут, Франческо, мы с вами уже не молоды. А Галеаццо Мария? Как по-вашему, он готов? Будет готов? Признаюсь, я боюсь и его, и того, что может с ним случиться.

— Вы боитесь Галеаццо Марии?

— Да, именно так.

— Но почему?

Бьянка Мария горько улыбнулась:

— Вы еще спрашиваете? С тех пор как вы взяли его с собой, чтобы научить всему, что герцог должен знать о войне и о политике, он совершенно перестал разговаривать со мной и, что еще хуже, слушать меня. Мы оба знаем, как важно молодому мужчине уметь достойно себя вести, и, к сожалению, нужно признать, что Галеаццо Мария совершенно на по не способен. Вот только в прошлом году, когда его пригласили ко двору Гонзаги, вместо того чтобы уделять внимание Доротее, он только и делал, что досаждал ее молодым фрейлинам…

— Я бы не стал придавать этому такое большое значение, — сказал Франческо, едва сдерживая улыбку.

— Ах, так вам это кажется забавным! — ледяным тоном парировала Бьянка Мария. — Хорошо же, сейчас я объясню вам, к каким последствиям приводят подобные выходки. Во-первых, Галеаццо Мария проявил неуважение ко мне, собственной матери, и к своей бабушке Аньезе, которая так много сделала для него. Знаете, что он заявил, когда мы обо всем узнали? Что это Аньезе посоветовала ему обратить внимание на девушек из свиты Доротеи! Он назвал мою мать сводницей! Можете себе представить? После такого Галеаццо Мария навсегда потерял уважение и привязанность своей бабушки, и я не представляю, как залечить подобную рану. А хуже всего то, что он окончательно испортил отношения с семьей Гонзага! Я понимаю, что часто проблемы решаются при помощи меча, но если будущий герцог не умеет думать о будущем и выстраивать отношения с союзниками и полезными людьми, то, сами знаете, и самый лучший меч мало чего стоит. В скором времени Венеция, Рим и Мантуя обернутся против нас! Что же до Флоренции, я не представляю, что там произойдет: Пьеро не производит впечатления достойного преемника своего отца, но, может, я ошибаюсь. Однако если ему повезло унаследовать мудрость Козимо, он заметит, что Милан остается без союзников! Вот к чему ведут выходки Галеаццо Марии! Поэтому я боюсь и его, и того будущего, что нас ждет.

Франческо нахмурил брови. Бьянка Мария была права, хоть ему и не хотелось это признавать. Он, безусловно, любил ее, но в последние годы они отдалились друг от друга… Нет смысла это отрицать. Частично в том была виновата и сама Бьянка, не желавшая прощать его внебрачные связи и мимолетные увлечения. А теперь еще и Галеаццо Мария стал новым камнем преткновения в их отношениях. Однако Франческо был очень многим обязан этой женщине, еще молодой и по-прежнему красивой: она самоотверженно заботилась о нем во время болезней, а это случалось нередко, всегда любила его и подарила ему девятерых детей. Поэтому герцог оставил в стороне свои сожаления и постарался как мог ответить на вопросы жены.

— Любимая, то, что вы говорите, совершенно верно и вместе с тем ужасно, — сказал он. — Теперь я понимаю, что не проявил должного внимания к обязанностям отца: я не ругал Галеаццо Марию, когда это было необходимо, но находил для него оправдания и предпочитал его остальным нашим детям. Тем самым я, не желая того, в последнее время отдалил его от вас. При этом я не сумел воспитать в сыне те черты характера, которые вы могли бы развить в нем лучше, чем кто-либо другой. Я прошу у вас прощения за это. К сожалению, у меня нет ответа на ваши вопросы, более того, я сам спрашиваю себя, что делать дальше.

Взгляд Бьянки Марии потеплел:

— Франческо, спасибо вам за эти слова. Я люблю вас больше собственной жизни, и хотя иногда мне не удается простить вам неверность, думаю, вы не сомневаетесь, что я всегда оставалась на вашей стороне, даже когда это было непросто. Порой мне приходилось переступать через себя. Но я понимаю, что и сама часто была не права, а потому не могу возлагать на вас ответственность за наши разногласия. В любом случае я научилась жить со своими демонами, и единственное, что теперь имеет для меня значение, — это вы и я. И наша семья. Все остальное не так уж важно. Вот почему я поделилась с вами своими страхами. Галеаццо Мария однажды станет герцогом, продолжая ваш род, но также и мой, и моего отца. В некотором смысле на него будет возложена двойная и очень сложная задача.

— Я понимаю.

— Так давайте постараемся требовать от него большего.

— Я согласен.

— Я хотела бы видеть его чаще. С тех пор как вы начали держать сына при себе, обучая искусству фехтования, или оставлять на попечение советников и правоведов, он почти не разговаривает со мной. Поверьте, это разбивает мне сердце.

— Я позабочусь, чтобы это прекратилось, любимая.

— Буду вам очень благодарна.

Франческо долго смотрел на супругу, пока солнце уходило за горизонт, погружаясь в оранжевые всполохи заката. Затем он обнял Бьянку Марию и крепко прижал к себе.

ГЛАВА 98 УМЕНИЕ ЖДАТЬ

Венецианская республика, церковь Сан-Джакомо-алль-Орио

Задумываясь о последних годах, Полиссена поражалась, как ей хватило сил жить дальше. Прошло уже почти десять лет со дня смерти Никколо, когда она потеряла практически все. В то время она думала, что не переживет такого удара. Но близость Пьетро, который тогда в основном жил в Венеции из-за разногласий с папой Каликстом III, очень поддержала ее. Из всех своих детей Полиссена выделяла именно Пьетро. Так, придавая силы друг другу, они продолжили жить. День за днем. Не сдаваясь. Шаг за шагом. Словно совершая долгий переход через пустыню. Но они оба умели ждать и в конце концов вышли победителями.

Преклонив колени, Полиссена благодарила Бога за дарованное им чудо. В отличие от Габриэле, ее брата, Пьетро не был ожидаемым кандидатом на Святой престол. Его недавнее избрание папой римским стало для матери совершенной неожиданностью, ведь это произошло, когда она уже потеряла всякую надежду.

Вот почему теперь Полиссена молилась, и привычные слова священных текстов слетали с ее губ словно песня.

Ей всегда нравилась церковь Сан-Джакомо-алль-Орио — один из старейших храмов Венеции, — а с недавних пор это место стало особенно памятным для нее. Полиссена приходила молиться именно сюда, чтобы не забывать о тех ужасных потерях, которые принесло падение Константинополя. Наверняка именно из Византии в свое время привезли для этой церкви необыкновенную колонну из зеленого мрамора, на которой всякий раз останавливался взгляд венецианки Эта деталь воплощала в себе сам дух Константинополя Деревянный килевидный потолок, похожий на перевернутый корабль, тоже поражал воображение и напоминал По-лиссене, как в детстве отец брал ее с собой в Венецианский арсенал. Она будто снова видела моряков, конопативших пробоины на корпусах кораблей и возившихся в закрытых стапелях.

Словом, в этой церкви Полиссена отчетливее, чем где бы то ни было, чувствовала дыхание Венеции — державы, которая давно покорила все моря (подтверждением чему служили иноземные предметы обстановки, как, например, чаша для святой воды, привезенная из Анатолии), а теперь благодаря ее сыну царствовала и над Римом, Вечным городом.

Венеция, колыбель Полиссены, где душа ее всегда находила приют, научила свою уроженку совершенно особому взгляду на окружающий мир: сквозь зеленоватую вуаль вод лагуны, через уникальное изумрудное стекло открываются более широкие, практически безграничные горизонты. Венецианская республика объединила в себе различные земли и народы: Кипр, Крит, берега Эгейского моря, земли Албании и Хорватии. Это государство расширялось через море и собирало вместе всевозможные языки и культуры, мягко перемешивая их в своих волнах, но, когда нужно, становилось жестоким и полным ярости, как море в часы шторма. Вот почему церковь Сан-Джакомо, полная сокровищ, привезенных из далеких земель, казалась волшебным кораблем. Совмещая в себе разнообразные верования, как духовные, так и светские, она дарила их душе Полиссены, исполненной счастья и благодарности.

Венецианка склонила голову и вновь обратилась к Господу. Она молилась о Никколо и о Пьетро. Последний ждал ее в скором времени в Риме: Полиссена поддержала сына в намерении построить там великолепный дворец по проекту Франческо дель Борго.

Она не собиралась пользоваться богатствами и привилегиями, которые получил Пьетро в качестве понтифика, и точно не думала об этом во время молитвы, но осознание того, что ее сын наконец-то защищен от ударов судьбы, наполняло теплом ее сердце.

Смерть супруга, тяготы последних лет и неприязнь, которую Пий II испытывал к Пьетро и из-за которой он отдалил его от Папской курии, принесли Полиссене немало горя.

Теперь же, после всех этих печалей, ее семья оказалась в безопасности. И речь не только о ее первенце: остальным детям теперь тоже обеспечены достойное положение и высокие должности.

С улыбкой на лице Полиссена снова опустила голову и продолжила молиться.