Шторм на «Лазурном берегу»

5

На причале ревел ветер, и яхты с жалобным скрипом качались на воде. «Зефир» был пришвартован кормой к пирсу, но между пирсом и яхтой было значительное расстояние и никакого трапа. Дюваль заколебался. Ему не хотелось прыгать, особенно при таком скверном освещении. Волны громко бились о борт, разбрасывая пенные брызги. Комиссар сделал несколько шагов назад.

— Эгей! — крикнул он. Но никто не ответил. Он крикнул еще раз, теперь уже в сторону люка: — Эй! Капитан Теольен! Эй!

Наконец крышка люка откинулась, и показалась голова.

— Теольен? Жан-Луи Теольен, это вы?

— А вы кто? А, это вы, флик? — отозвался Теольен, не двигаясь с места. «Только тебя мне не хватало, — подумал он. — А впрочем…»

— Помогите мне забраться на борт, Теольен! — потребовал Дюваль тоном, не терпящим возражений. Шкипер, несмотря на свою массивную комплекцию, быстро выбрался из люка и подошел к корме судна.

— Ждите! — сказал он, и его тон также не предполагал возражений. Он схватился за канат, связывавший «Зефир» с сушей, и осторожно, но при этом сильно потянул его на себя. Парусник, покачиваясь, придвинулся ближе к пирсу.

— Я не могу подойти ближе, вам нужно сделать шаг, — скомандовал Теольен.

Дюваль заколебался.

— Давайте, хватайтесь.

Кивком головы Теольен указал на таль, продолжая удерживать в руках канат.

— Теперь ставьте левую ногу сюда, — он указал на внешний край судна, — перекидываете правую ногу через перила, и левая пойдет, можно сказать, сама собой.

Дюваль сделал так, как сказал ему шкипер, и вот уже стоял на покачивающемся судне. Ноги у него слегка подкашивались.

— Вуаля, видите, как просто. Добро пожаловать на борт, — прозвучало это не слишком приветливо.

— Что случилось? — спросил Дюваль.

Теольен ничего не ответил, а вместо этого направился по шатающейся палубе к люку. Дюваль проследовал за шкипером, пытаясь ступать за ним след в след.

— Итак… — снова попытался начать разговор Дюваль, но Теольен, ничего не говоря, начал спускаться по винтовой лестнице вниз.

— Что случилось? — еще раз спросил Дюваль, когда они оба оказались под палубой. На мгновение он задержал дыхание, потому что в нос ему ударила спертая духота. И специфический запах, который ни с чем не спутаешь.

— Что, еще одно убийство на вашем корабле? На этот раз Ланваль?

— Похоже на то.

— Похоже на то? Вы не уверены?

Теольен хохотнул.

— Я имел в виду, похоже на то, что это убийство. Откуда мне знать, убийство это или нет? И да, это Ланваль.

— Где он?

Дювалю казалось, что он наткнется на безжизненное тело пропавшего Пьера Ланваля сразу, как только спустится вниз. Но все выглядело совершенно стерильным. Комиссар с удивлением осмотрелся. «Зефир» был длиннее и шире, чем яхта Шнайдеров. Расстановка мебели в кают-компании была примерно такой же, однако внутренняя отделка корабля, выполненная из полированного красного дерева, скрадывала габариты, так что непроизвольно хотелось втянуть шею. Маленькая кают-компания оказалась довольно просторной! Все это напоминало офицерские салоны на старых английских кораблях. По крайней мере, так их себе представлял Дюваль. Доски из красного дерева были отполированы до блеска и сверкали. С большой предосторожностью комиссар шагнул на одну из них. Та, как и ожидалось, заскрипела.

Повсюду было сплошное полированное красное дерево: из него были сделаны двери, встроенные шкафы и даже обеденный стол. На общем темно-бордовом фоне выделялись только расставленные вокруг стола элегантные стулья с белой мягкой обивкой. Встроенные шкафы с необычными витражами придавали помещению нетипичный для корабельной каюты вид. «Хотя почему нетипичный?» — тут же одернул себя Дюваль. Что он вообще знал о корабельной мебели? Напротив обеденной зоны стоял прикрученный к полу диван с изогнутой спинкой и подлокотниками, также сделанный из полированного дерева и обитый белой материей. Все вокруг сверкало и сияло.

— Вы что, здесь прибрались? — озадаченно спросил он шкипера.

— Ну конечно, после того, как закончили ваши коллеги. Тут же все было в крови. Ужасный беспорядок.

— Можно?

Дюваль указал на дверь, которая вела в каюту.

— Валяйте, — снова кивнул шкипер. — Какая красота! — впечатлялся Дюваль. Поверху каюта была декорирована белым. Белой была и широкая откидная кровать. Все остальное — дверь, паркет, тумбы и маленький комод — было выполнено из уже знакомого полированного красного дерева.

— Действительно, очень красиво!

— Гм.

Если Теольену и пришелся по душе комплемент, он не подал виду.

— Это каюта хозяина, — сказал он. — Каюты гостей здесь.

Он указал еще на две двери, ведущие из кают-компании.

— Каюты для экипажа — в носовой части. Там все не так миленько. Мальчишки спят в тесном помещении, их койки расположены одна над другой, — он прокашлялся.— Я хотел сказать, спали.

— Ну… — огляделся по сторонам Дюваль. — Расскажите мне, где покойник? И как это произошло?

— Откуда мне знать, как это произошло?! Это был не я, и меня здесь не было! — огрызнулся Теольен.

— Полегче, капитан, так где и как вы обнаружили мертвеца? — пошел на второй заход Дюваль. — И что…

— И как, и когда, и что! — грубо перебил комиссара Теольен. — Давайте я покажу вам, давайте, давайте.

Он сделал три шага вперед, перелез через два огромных мешка, лежавших на пути, прижался к стене и указал на открытую дверь между каютами экипажа. Сначала Дюваль увидел только огромные светлые тюки ткани, на и под ними были свалены бежевые мешки. В полутьме он разглядел торчащую из мешка руку, а когда подошел поближе, обнаружил и всё остальное: мертвец лежал, неестественно скрючившись. Голова с темными спутанными волосами упала ему на грудь.

— Что это за помещение? Это ведь не каюта? Это кладовка или как у вас это на корабле называется? Чулан? — Дюваль вопросительно посмотрел на Теольена.

— Это парусная каюта.

Казалось, вот-вот Теольена хватит удар от такого вопиющего невежества.

— Парусная каюта?

— Воп, — снизошел для объяснений Теольен. — Когда-то давно парусная каюта была мастерской, в которой делали паруса, и одновременно местом, где их складировали. Сегодня это по сути просто кладовка для парусов. У нас их на корабле два комплекта, на всякий случай. Правда, за все то время, пока я хожу в море на «Зефире», такой случай не представился. Кроме того, здесь хранятся амортизаторы, канаты, спасательные жилеты, шлюпка, брезент, солнечный тент. Короче, все, что может понадобиться, хранится здесь.

Теольен чуть было не добавил: «Все ясно?» — но вовремя сдержался. Но Дюваль все равно почувствовал это и кивнул. Конечно, ему было ясно, пусть он и не знал всей этой морской терминологии. Паруса в его представлении были всего-навсего большими кусками ткани. На корабле комиссар чувствовал себя неуверенно. И дело было не только в легком покачивании. Возможно, именно поэтому часто его вопросы были невпопад. Вот и сейчас он спросил:

— Это вы перенесли его сюда?

— Вы серьезно? — прогрохотал Теольен. — Считаете, я сам перетащил парня сюда? При всем уважении, комиссар, это уже слишком. Зачем мне это делать?

— Ладно, извините. Я понимаю…

— Надеюсь на то! Я его здесь нашел.

— Хорошо, вы его здесь нашли… — медленно повторил Дюваль.

Шкипер кивнул.

— В этом мешке.

— Так точно.

— Когда это было?

Теольен посмотрел на часы.

— Я бы сказал, где-то час назад или около того. До того, как я убедил швейцарца сбегать в бистро и позвонить в полицию, до того, как вы пришли, и до того, как оказались на борту. Возможно, минут сорок пять.

— То есть вы пришли на корабль… Почему? — спросил Дюваль.

— Потому что это мой корабль, если вам угодно. Как бы там ни было, я за него отвечаю. После того как ваши коллеги закончили и отправились на паром, я навел порядок. Не мог же я оставить всю эту кровь. Тут уже начало пованивать, вы и сейчас чувствуете этот запах. Но в такую погоду нельзя открывать иллюминаторы. А во время уборки я заметил, что из-под двери натекла кровь. Ее было немного, но она определенно текла откуда-то изнутри, — он указал на маленькую темную струйку на полу, а затем на пропитанные кровью тюки, — Как видите, он истек кровью, бедняга.

Дюваль кивнул. Он видел кровь и чувствовал вонь. Из парусной каюты бил в нос типичный сладковатый запах. В полутьме комиссар осмотрел тело молодого человека, не прикасаясь к нему. Восковое лицо со слегка впавшими щеками, глаза приоткрыты, голубое поло испачкано кровью. Мешок из-под паруса, в котором лежал молодой человек, также был весь в крови, как и пол под ним. Дюваль внимательно осмотрел туловище покойника.

— Судя по всему, он был зарезан, как и тот, другой. — Похоже на то.

— Хорошо, мсье Теольен, расскажите мне все, что помните, со всеми подробностями, даже если они вам кажутся незначительными, как вы обнаружили труп на вашем корабле.

— Да нечего тут особо рассказывать. Я поднялся на борт и начал наводить порядок. Опустился на колени, чтобы протереть пол, и вдруг заметил под дверью что-то темное. Я сразу сообразил, что это кровь. Я за сегодня ее достаточно насмотрелся, — на мгновение он замолчал. — А потом я открыл дверь.

— Парень лежал точно так же, как и сейчас, или вы двигали тело? — поинтересовался Дюваль.

Шкипер посмотрел на комиссара так, будто тот тронулся умом. Он что, вообще ничего не понимает?

— Специально я его не трогал, если вы об этом. Сначала я мальчишку вообще не увидел, да его и нельзя было увидеть. Каюта доверху забита парусами. Вы сами в этом убедились. Я видел только кровь на полу, свернутые паруса и мешки. Я попытался отследить кровавый след и выяснил, что кровь натекла из-под мешков с парусами, так что сначала я убрал вот этот большой мешок, — он указал на серый мешок размером с человеческий рост, лежащий на пути к кладовке, — отсюда, и тогда смекнул, что источник крови — в одном из мешков. Но чтобы его открыть, мне пришлось вытащить еще один мешок.

Шкипер указал на второй мешок, который лежал на полу в проходе.

— А потом я расстегнул его и увидел руку и… — он замолчал и сделал глубокий вдох, — Я не прикасался к нему, но, возможно, случайно сдвинул его, пока вытаскивал мешки. Эта штука довольно тяжелая, пони-маете?

— Гм, — буркнул Дюваль и уставился на забитое мешками помещение. Внутри него закипал гнев. Он чувствовал себя идиотом. Неужели нельзя было один раз как следует осмотреть место преступления? Это было отвратительно. Ради интереса комиссар попытался одной рукой поднять один из мешков, лежавших в коридоре. Вышло не очень. Вероятно, его коллеги просто-напросто решили не заморачиваться с тасканием тяжестей. Ленивые засранцы! Только и думают, как бы им лишний раз не перетрудиться. А в двенадцать со всех ног бегут на обед. Мертвеца можно было обнаружить, если бы его коллеги внимательно осмотрели место преступления. Ведь Ланваль лежит здесь по меньшей мере с прошлой ночи. Как и тот, второй, которого он даже не видел. Черт побери, сам-то он тоже хорош. Почему не спустился под палубу? Почему не удосужился хотя бы одним глазком глянуть на место преступления? Черт! Черт! Дюваль не знал, на кого злится больше — на Дерме или на себя. Ничто не бесило его так, как плохо сделанная работа. Они убили целый день, перерыв вверх дном весь остров в поисках пропавшего Ланваля, которого подозревали в совершении убийства. А в это время он лежал мертвый прямо у них под носом. Знай комиссар об этом раньше, они бы потратили это время на поиски настоящего преступника. Конечно, в этом была и его вина, но и Дерме с коллегами он выскажет при встрече все, что о них думает. Дюваль раздраженно покачал головой.

Теольен вопросительно посмотрел на него.

— Ну, — начал комиссар. — думаю, обоих матросов убили в одно время, а потом засунули этого в мешок. Сегодня утром, когда здесь были коллеги, кровь еще не была видна. Она натекла за день. Может, потому что корабль сильно качало. Может же такое быть? — он поднял глаза на шкипера, тот слегка кивнул. — Это могло бы объяснить, почему его не нашли коллеги, они просто открыли дверь в эту каюту, но увидели перед собой стену больших мешков и рулонов и не захотели их разгребать. И быстро закрыли дверь.

Теольен пожал плечами.

— Не исключено.

— Но почему его так старательно спрятали? — Дюваль оттащил в сторону второй мешок и осмотрелся, — Тут тесно. Убийца спрятал труп в мешок, но как ему удалось запихать этот мешок сюда? Или есть другой путь в каюту? Например, что это такое? — он указал на небольшой люк, через который в помещение проникало немного света.

— Люк, кивнул шкипер. — Через него мы обычно достаем паруса прямо с палубы. Иначе пришлось бы тащить их через кают-компанию, а затем вверх по лестнице.

— Звучит правдоподобно? — стал рассуждать вслух Дюваль, — но это не объясняет, почему Френе оставили лежать в каюте, а этого спрятали здесь.

Он взглянул на Теольена, но тот лишь молча пожал плечами.

— А оружие?

— Я ничего не нашел, — Теольен засмеялся. — Но должен заметить, что я ничего и не искал.

— Можно ли сделать так, чтобы света здесь было побольше?;

Теольен кивнул, ушел и через некоторое время вернулся с большим карманным фонарем. Включив фонарь, Дюваль направил луч в парусную каюту и понял, что с обыском придется повременить. Для этого нужно было вытащить все мешки и к тому же передвинуть мертвеца. Он посветил мертвецу в лицо.

— Это простая формальность, но я обязан спросить. Это Ланваль?

— Да, — ответил Теольен и кивнул. — Это Ланваль, Пьер Ланваль. Я сразу понял, что это он, когда только увидел руку и волосы, — он ненадолго замолчал, а потом сказал: — За одну ночь я потерял всю свою команду, обоих матросов, — и то ли серьезно, то ли шутки ради добавил: — Если так пойдет дальше, я следующий.

— Прекратите, Теольен. Что еще за ребячество!

— Как знать, как знать, — неуверенно пробормотал шкипер.

— Где вы будете ночевать? Здесь вам оставаться нельзя.

— Видимо, придется принять приглашение старика Дамьена. Он предлагал остановиться у него на ночь. Я сперва отказался, думал поспать на корабле, но кто ж знал…

Дюваль кивнул.

— Пойдемте вместе, только закройте все двери и люки на корабле, чтобы никто посторонний сюда не проник.

Теольен согласно склонил голову.

— Я только возьму вещи.

Он собрал немного белья и личных вещей, бросил их в сумку и запер дверь каюты.

— Осторожно, голова! — крикнул он, увидев, что Дюваль поднимается по лестнице. Но было поздно.

— Черт! — выругался Дюваль, потирая ушибленный лоб.

— Нужно же было его открыть! Подождите.

Теольен приоткрыл люк, и оба выбрались на палубу. Свежий воздух. Дюваль сделал глубокий вдох. Вокруг была ночь, на их головы тут же обрушился дождь, а завывающий ветер потащил их за собой. Дюваль втянул голову в плечи. У него не было ни капюшона, ни зонтика, но зонтик сейчас ему бы и не помог. Корабль, жалобно поскрипывая, качался на волнах. Дюваль посмотрел в сторону суши. Лишь в двух домах горел свет — в бистро и еще одном, стоящем чуть поодаль слева. Вероятно, это был дом старика Дамьена. Комиссар поднял ворот куртки. Ему следовало сделать несколько звонков. Начальнику, Вилье, мадам Марнье, судебному медику. Все они, разумеется, примчатся сюда завтра утром. И господам из отдела криминалистики не избежать еще одной, внеплановой поездки.

Теольен перебросил через плечо ремень (умки и запер люк на висячий замок. На корме он снова потянул за канат, и корабль медленно подошел к пирсу. Дюваль уже начал прикидывать, как ему получше прыгнуть, но Теольен пришел ему на помощь.

— Сделайте все то же самое, что и в прошлый раз, — сказал он, — хватайтесь здесь, — он указал на кормовую мачту, — теперь выставьте обе ноги за бортик, медленно, одну за другой, а теперь сделайте длинный шаг на пирс.

— Спасибо.

— Не за что. Я вижу, что вы немного неопытны. Прямо сейчас! — подал сигнал Теольен. — Вперед!

Дюваль прыгнул и приземлился в лужу.

— Merdel — выругался он.

— Остерегайтесь волн. В шторм они всегда перехлестывают через пирс.

— Да, да, — прохрипел в ответ Дюваль, сегодня ему говорили об этом уже несколько раз. Ноги промокли, голова вымокла, на одежде не было ни одного сухого места. Если он не примет меры, завтра точно простудится. Нужно было согреться. Но комиссар был рад, что снова стоит на твердой земле. Оба мужчины побежали по пирсу.

— Ну, — сказал наконец Дюваль, — думаю, здесь мы расстанемся. Вы ведь пойдете ночевать к Дамьену?

— Да.

— Увидимся позже в бистро? Теольен покачал головой.

— Вряд ли.

— Тогда до завтра.

— До завтра, комиссар.

В бистро царил ужас, смешанный с возбуждением. Что за день! Еще один труп! Какая ужасная трагедия! Такого за всю историю острова никогда не случалось. Теперь всем стало немного стыдно, что они подозревали беднягу Ланваля. И все пытались сказать о нем что-то хорошее.

— Он был хорошим матросом. Просто он был более застенчивым, чем Френе.

— Конечно, хорошим, вряд ли бы Теольен проходил с ним три года, будь он конченым мерзавцем.

— Может быть, не стоит больше ходить на этом корабле?. — спросил один из братьев Мишле. — Две смерти на борту — это плохой знак.

— Чем эти мальчики заслужили такую смерть? Может, они убили друг друга?

— А Теольену это что, неинтересно? Вы только подумайте, он даже не появился. Это неспроста.

Когда вошел Дюваль, все разом замолчали и с нетерпением уставились на него.

— Могу я сновав воспользоваться вашим телефоном? — спросил комиссар хозяина бистро прямо с порога. Тот тут же протянул ему трубку.

— Конечно, идите в подсобку, я закрою дверь, чтобы вас не беспокоили.

Пока Дюваль снова набирал номер мадам Марнье, его не покидало ощущение, что все бистро за стенкой, затаив дыхание, ждет от него подробностей. Мориани сделал телевизор громче.

Дюваль вкратце описал ситуацию своему начальнику и мадам Марнье. Но ему не удалось избежать вопроса, как так произошло, что человек, которого они разыскивали весь день, все это время лежал мертвый на корабле. Дюваль был зол и расстроен.

Народ в бистро никак не успокаивался, хотя братья Мишле и пытались отвлечь остальных на игру в карты. Ни Орсини, ни старик Дамьен так и не появились. Не было среди собравшихся и Теольена. В конце концов Дан решился на партию. Не хватало четвертого, и тогда Паскаль Мориани вышел из-за стойки и присоединился к игрокам. Никто из мужчин не осмелился расспрашивать Дюваля. Он присел за стол, за которым уже сидел во время обеда.

— Что вам принести? — возникла перед ним Алиса.

— Я бы чего-нибудь поел, есть что-нибудь?

— Простите, но по вечерам мы не подаем еду, — покачала она головой. — Кухня работает от первого до последнего парома. После шести часов мы ее закрываем, во-первых, она себя не окупает, во-вторых, нам и так забот хватает, — объяснила девушка. — Я имею в виду, что здесь в сезон сумасшедшая нагрузка. Когда террасы открыты, у нас тут одновременно работают шесть-восемь официантов. Они уезжают на последнем пароме, а потом здесь тихо. Но я могу сделать вам бутерброд, — предложила она.

— Было бы неплохо съесть что-нибудь горячее. Не осталось у вас супа? Или чего-нибудь с обеда?

— Нет, ничего не осталось, все, что было, доели вы с коллегами, — девушка задумалась. — Может быть, croque monsieur?

— Ой! — скривился Дюваль. Croque monsieur — типичная закуска, которую подавали в бистро, тост с сыром, как правило, сухой и пережаренный.

— Я сделаю хороший croque monsieur, — заверила комиссара Алиса. — Не картонный.

— Ну ладно, несите, — согласился Дюваль.

— Что будете пить?

— Бокал красного. Но не такого тяжелого, какое мы пили сегодня днем, если возможно.

Она кивнула и исчезла на кухне.

У Дюваля зазвонил смартфон. Высветился номер Элен. Дюваль вздохнул.

— Слушаю.

— Леон?

— А кого ты еще ожидала услышать по моему телефону? — язвительно поинтересовался он.

— Откуда мне знать, — огрызнулась она. — О, я слышу эхо собственного голоса. Что у тебя там со связью?

— Плохая погода, — ответил он, не вдаваясь в подробности. — Что у тебя?

Хозяин бистро вскочил со стула, бросился к стойке и быстро убавил пультом громкость телевизора. Вероятно, хотел оказать комиссару услугу, но все, кто играл в карты, как по команде перестали играть и уставились на Дюваля. Ему показалось, что они ловят каждое его слово. Алиса принесла ему бокал красного. Он улыбнулся ей и прижал трубку к уху.

— Ты чего такой сердитый?

— Я не сердитый. Я просто спрашиваю, что у тебя случилось.

— Очень плохая связь, очень шумно, я слышу сама себя, будто говорю в медный таз. Я перезвоню, может быть, будет получше, — предложила она.

— Нет, Элен, пожалуйста, не надо, — прошипел он, поглядывая на игроков. И шепотом добавил: — Не могу сейчас говорить, позвоню позже, хорошо?

— Ты где?

— Элен, я позвоню тебе позже, — строго повторил он.

— Но не слишком поздно.

— Разумеется. Свяжемся немного позже.

Он благодарно кивнул Мориани. Тот прибавил громкость и вернулся к игре. В новостях снова показывали последствия шторма и наводнения. Дюваль смотрел вполглаза и слушал вполуха, мысли его были совсем о другом. Так продолжалось до тех пор, пока Алиса не поставила перед ним тарелку с двумя золотистыми тостами-:

— Приятного аппетита!

— О, сразу два?

— Да, я сделала на всякий случай, вы казались таким голодным, — объяснила девушка, задорно подмигнув. — Осторожно, я и тарелку нагрела, чтобы ваш тост не остывал так быстро.

— Спасибо, во всяком случае, смотрится очень аппетитно, — признал Дюваль. Действительно, при виде еды у него потекли слюнки.

— Я добавила побольше масла, сыра и ветчины. Ешьте быстрей, пока горячий!

Дюваль разрезал на куски первый тост, наколол кусочек на вилку и поднес ко рту. Сыр, обильно вытекший из тоста, протянулся длинной нитью от вилки до тарелки.

Дюваль удивленно хмыкнул и отправил кусок в рот. Как много масла. Легкой закуской это не назовешь. Ему вдруг подумалось, что Элен наверняка не одобрила бы такое количество сыра и топленого масла, но после такого дерьмового дня ему как раз не хватало именно такой еды. Он жадно съел оба тоста и запил их большим глотком красного вина.

— Ну как, понравилось? — тут же подлетела к столу Алиса.

— Очень, обычно croque monsieur на вкус. — как кусок картонки, жесткие и пресные, но в вашем исполнении это просто пища богов.

— Мне очень приятно, большое спасибо, — зарделась Алиса и мило улыбнулась.

Дюваль заплутал. От крепости нужно было взять немного левее, потом повернуть направо и идти прямо. Он зашел куда-то далеко в восточную часть острова. Порывистый ветер с ревом гнул верхушки деревьев и ломал ветки. Стояла непроглядная темнота, а у него даже фонарика не было. А теперь он опять оказался на перепутье. Куда, ради бога?! Он сделал несколько шагов, и в лицо ему пахнуло морской солью, стало еще холоднее. Затем показался лес, далеко впереди замигали огоньки соседнего острова Сент-Онора. Дюваль не увидел, а скорей угадал в темноте силуэты монастыря. Тут на него обрушился ветер, сбил дыхание, властно потянул за собой.

Пришлось сопротивляться изо всех сил, чтобы его не сдуло. Но теперь комиссар знал, где находится. Вскоре он добрался до южной оконечности острова, и ему открылся дом лесника. Он обошел по периметру высокую стену в поисках входа. Нигде не было даже проблеска. Не слишком-то гостеприимно. Дюваль вспомнил, что рассказывал ему Вилье о леснике: живет уединенно, ни с кем не общается. Что ж, если лесник хотел, чтобы ночные путники обходили его дом стороной, он в этом преуспел. Наконец Дюваль нашел входные ворота, встроенные в стену. Они были заперты. Рядом с ними не было ни домофона, ни звонка, ни дверного молотка. Он пошарил в темноте и наткнулся на камеру наблюдения, которая смотрела прямо на него. Какой же он идиот! Это же таинственная Большая вилла, а не дом лесника. Комиссар приветливо помахал в камеру, на случай если охранник заметил его через систему наблюдения. Ну хотя бы теперь он сообразил, где оказался. Дюваль повернул направо. Спустя какое-то время он увидел мерцающий огонек и пошел на него через лес.

Филипп Гантуа, одетый в зеленую форму, сидел в кабинете и, кажется, ждал его.

— Добрый вечер, комиссар, — лесник поднялся со стула и пожал ему руку. — Как ваши поиски? Удачно? Есть новости? Что с мальчишкой?

— Удачно или нет, трудно сказать. Мальчишку я передал в отдел по борьбе с наркотиками. И да, у нас есть новости. У нас второй труп. Это Ланваль, которого мы искали весь день.

— Ничего себе! — искренне удивился Филипп Гантуа. — Я был готов поспорить, что он сбежал. А теперь он тоже мертв, — он покачал головой. — Невероятно. Где вы его нашли?

— На корабле.

— На корабле? На каком корабле? На «Зефире»?! — У Филиппа Гантуа глаза на лоб полезли от удивления.

Да, — ответил Дюваль. — В кладовке, в одном из мешков для парусов. Утром мы его там не заметили. Но сегодня вечером из-под двери натекла кровь.

Лесник посмотрел на Дюваля с плохо скрываемым скепсисом, но ограничился лишь тем, что сказал:

— Ну и ну, а мы весь остров вверх дном перевернули.

— Угу, — пробурчал комиссар.

— Хотите воспользоваться телефоном?

— Я уже сделал все важные звонки в бистро: Может быть, утром.

— Ладно, пойдемте. Не буду мучить вас расспросами. Вы, наверное, устали.

Он провел Дюваля по первому этажу, показал, где находятся гостевая комната, кухня и ванная, а затем указал на кабинет:

— Если вам нужно воспользоваться телефоном — в любое время, не стесняйтесь. У меня и факс, если понадобится, и, само собой, Интернет. Я записал пароль.

Он протянул Дювалю листок.

— Спасибо.

Филипп Гантуа взглянул на часы.

— Я, пожалуй, пойду, вы наверняка хотите побыть один, да и пора уже отправляться на боковую.

— Вы уж простите меня, что я заявился так поздно, просто меня задержали дела, — извинился комиссар, — а потом мне пришлось побродить, прежде чем я нашел дорогу сюда. Кто бы мог подумать. Днем мне казалось, что тут до любой точки рукой подать и невозможно заблудиться. Я поначалу даже вышел на Большую виллу, которую принял за ваш дом.

— Ночью такое возможно, — кивнул Филипп Гантуа. — Мы с виллой практически соседи.

— Трудное соседство? — поинтересовался Дюваль.

Филипп Гантуа поморщился.

— Не без того. Но что тут поделать? Вилла всегда была частным владением. Это восходит еще к тем временам, когда крепость была тюрьмой. Директору тюрьмы требовалось подходящее место для проживания. На виллу и прилегающую к ней территорию, кто бы ею ни владел, не распространяется статус природоохранной зоны, которым обладает остров. Я пытаюсь с этим мириться, но когда они привозят сюда на вертолете своих именитых гостей, даже у меня заканчивается терпение.

— Да, я слышал об этом.

— Владелец виллы сказал: я выложил за эту виллу тридцать восемь миллионов и буду делать что захочу.

— Тридцать восемь миллионов?

— Неплохо, да? Но не беспокойтесь, за эти деньги он приобрел только виллу и землю под ней, но не весь остров.

— Приятное известие, — иронически заметил Дюваль.

— Честно говоря, это не такие уж и большие деньги. На днях я прочитал, что «Дворец-пузырь», принадлежащий Пьеру Кардену, будет продан примерно за триста пятьдесят миллионов евро. А в Монако пентхаус в новой башне Одеон сейчас продается за триста миллионов. Хорошая цена за квадратный метр, скажу я вам. Так что нынешний владелец урвал Большую виллу по дешевке. Но самое интересное, что предыдущий владелец купил все это меньше чем за миллион, а затем продал в тридцать восемь раз дороже. Неплохой навар.

«Кто-то провернул отличную сделку», — подумал Дюваль, слушая рассказ Филиппа Гантуа.

— Если бы к вилле прилагалась собственная пристань, цена была бы выше. А так им приходится добираться через весь остров на виду у туристов. Для людей такого положения это смерти подобно, — лесник криво улыбнулся.? — Говорят, многие заинтересованные лица предлагали какие-то баснословные взятки, чтобы им разрешили соорудить здесь частный причал, но, к счастью, государство здесь было в своем праве, Loi littoral; так что эта напасть нас миновала.

— За справедливую финансовую компенсацию, я уверен, Loi littoral можно — обойти, я прав?

— Нет, нет, — решительно замотал головой Филипп Гантуа.

— Ну вы же помните, как все было в Гольф-Жуане.

— Еще бы, — мрачно процедил Филипп Гантуа.

Оба на мгновение замолчали, вспоминая главный скандал этого лета, когда король Саудовской Аравии огородил в расположенном по соседству городке Гольф-Жуан общественный пляж, чтобы посторонние не шатались около его комплекса вилл вдоль побережья, который занял почти квадратный километр. Несмотря на протесты общественности, ему разрешили это сделать. Скрепя сердце мэрия закрыла глаза и на тот факт, что король соорудил лифт, ведущий от виллы прямо на пляж, а также обзавелся небольшой бетонированной набережной. В конце концов, визиты короля и его гостей оборачивались миллионными вливаниями в местную экономику. Возмущенных жителей утешили тем, что допуск на пляж будет ограничен лишь на время королевского отпуска. После того как в дело вмешался сам министр иностранных дел и сообщил, что Франция и Саудовская Аравия собираются заключить несколько важных экономических договоров, в споре была поставлена жирная точка. Кому захочется досаждать его величеству королю Саудовской Аравии такой безделицей, как право беспрепятственного доступа на общественный пляж?

— Да, это полный отстой, — согласился Филипп Гантуа. — Но, — добавил он, — я не думаю, что здесь все зайдет так далеко. У общественности здесь пока намного больше возможностей влиять на ситуацию, чем в Гольф-Жуане. Здесь никто не сможет поставить нас перед фактом. Кроме того, только что была подана заявка на включение острова в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. А значит, в случае чего на нашей стороне будет и мировая общественность. — Дюваль пожал плечами. На месте лесника он бы не был так уверен. — Если сравнивать с Гольф-Жуаном, нам еще повезло с этим индийцем, я вам скажу. Когда видишь, кто покупает большие виллы на Лазурном берегу… — Филипп Гантуа закатил глаза. — Хотя, в конце концов, они там появляются в лучшем случае раз в году. Как мне кажется, для них вилла — это что-то вроде детской песочницы. В общем, как я уже сказал, могло быть и хуже. Я пытаюсь не думать об этом и жить дальше.

Он снова посмотрел на часы.

— Вам еще что-нибудь нужно? Может быть, вы голодны?

— Нет, спасибо, я поел в бистро. Мне бы не помешал горячий душ.

— Чувствуйте себя как дома. Полотенца на полке в ванной. Я буду наверху, если понадоблюсь. Спокойной ночи, — добавил лесник, уже поднимаясь по лестнице.

— Спокойной ночи, спасибо, что позволили у вас переночевать, — крикнул ему вслед Дюваль.

— Не за что.

Наверху захлопнулась дверь.

— Элен, это снова я. Ах да, ты можешь говорить?

— Да, а ты?

— Конечно, да. Уже поздно, дети спят. Ты где был? В пивнушке?

— Да, я на Сент-Маргерит, ну знаешь, один из небольших островов рядом с Каннами.

— У тебя уже что, отпуск? Дети-приедут только на следующей неделе.

— Отпуск? Очень смешно. Разумеется, я здесь по службе.

— О, теперь ты по службе засиживаешься допоздна в пивнушках? — засмеялась она. — Кучеряво живешь.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Тут шторм и дождь льет как из ведра, вот-вот начнется наводнение, а я застрял на этом острове, пытаясь раскрыть двойное убийство.

— А сейчас ты где?

— Я в доме лесника. К счастью, мне разрешили здесь переночевать. Потому что отеля на острове тоже нет. — Дюваль плюхнулся на матрас и от неожиданности вскрикнул. Матрас просел так низко, что он чуть не коснулся пола.

— Леон? У тебя там все хорошо? — встревожилась Элея.

— Да, все в порядке, — ответил Дюваль, слегка поворачиваясь на матрасе. Раздался ужасающий скрежет ржавых пружин.

— А это еще что такое? — не унималась Элен.

— Ничего, просто пытаюсь устроиться на кровати.

Дюваль осторожно повернулся на бок, кровать накренилась вслед за ним. Он перекатился с правого края на левый, кровать затряслась и заскрипела.

— Слышишь? Это катастрофа.

— Теперь верю, что ты не в отпуске, — засмеялась Элен.

— Я же говорил, что нет. Кровать никуда не годится, холод собачий, я промок насквозь, мне повезет, если я не простужусь…

— Прямо тридцать три несчастья… — с издевкой протянула Элен.

— Смейся, смейся. Я не хочу заболеть, как раз когда ко мне приезжают дети.

— Гляди-ка, ты и о детях не забыл, — съязвила Элен.

— Элен! — начал выходить из себя Дюваль. — Когда ты уже прекратишь обвинять меня в этом?

Она не ответила. На мгновение в трубке стало тихо. Потом Элен снова заговорила.

— Кстати, я как раз хотела тебе сказать: мне бы не хотелось, чтобы ты знакомил их со своей подружкой.

— Прости, что? Как это понимать?

— Так и понимать, мне бы не хотелось, чтобы ты их знакомил со своей подружкой! — повторила Элен громко и четко, в ее голосе Дюваль услышал злость. — Пока между вами ничего серьезного, не хочу, чтобы дети с ней знакомились. Не хочу, чтобы через несколько месяцев им пришлось привыкать к другой девушке, понимаешь? Им это будет тяжело.

Она произносила слово «девушка» так, будто это было грязное ругательство.

— Ты бредишь, Элен? Значит, ты можешь знакомить их со своим американцем, с которым вы, кстати, живете вместе, а я не могу познакомить их с Анни?

— Это совсем другое, и мы с Беном не живем вместе!

— Это совсем другое, — передразнил ее Дюваль. — Подумать только! Каждый раз, когда я тебе звоню, он у тебя и ты спешишь мне сообщить, что он остается на ночь.

— Такое случается.

— Вот видишь!

— Но это совсем другое. Мы с Беном пара. У нас все серьезно. Точка.

— Ага, а у нас с Анни, значит, так, легкая интрижка. Ты что такое несешь? Кто ты такая, чтобы об этом судить? Ты ее даже не знаешь.

Анни. Вообще-то Дюваль и сам не так давно знал Анни. Они познакомились в мае. Анни была журналисткой. Он как раз вел очередное расследование, и она сообщила ему информацию, которая позволила в итоге распутать дело. Хотя комиссар питал отвращение к журналистам и встречался с ними с большой неохотой, Анни сразу же расположила его к себе. Он не мог объяснить почему. Хотя, с другой стороны, что тут странного? Симпатичная миниатюрная блондинка с буйными вьющимися волосами и ясным пронзительным взглядом. Она вела себя очень естественно и обладала чудесным теплым голосом. Но было что-то еще, то, чего Дюваль не испытывал прежде ни к одной женщине, которая ему нравилась. Как он теперь понимал, это чувство было взаимным. Однако свой первый совместный уик-эвд они провели лишь в сентябре.

Дюваля охватил жар, когда он вспомнил, как в первый раз поцеловал Анни. Им хватило нескольких минут, чтобы преодолеть обычную в таких ситуациях неловкость. Их потянуло друг к другу с бешеной силой, и два последующих дня они не выпускали друг друга из объятий. Вспомнив об Анни, Дюваль вновь ощутил прилив чувств. С тех пор они виделись, когда им позволяло время. В основном комиссар приезжал к ней, в горы, где она жила с недавних пор. Ему было так хорошо с Анни. У них были схожие политические взгляды, и они могли часами говорить друг с другом, но еще больше им нравилось, взявшись за руки, бродить по огромной горной деревне, не произнося ни слова. Они поднимались на смотровую площадку и любовались сверху живописными видами Приморских Альп. Дюваль не мог вспомнить, чтобы кто-то когда-то был ему ближе, чем Анни. И он не сомневался, что вскоре познакомит ее со своими детьми. Они даже подумывали взять их в горы. Когда выпадет снег, можно будет покататься на лыжах, хотя лыжная станция в Вальберге официально открывалась только в декабре. В любом случае им не помешало бы провести вечер-другой в компании с Анни за поеданием сырного фондю. Об этом комиссар тоже подумывал, но Элен рассказывать не стал — не хотел причинять боль. Но бывшая жена, кажется, почувствовала, что мыслями он с другой.

— Зато я знаю тебя, — сказала она. В ее голосе прозвучала горечь.

— Слушай, Элен, ты действуешь мне на нервы. Сколько можно повторять одно и то же? Перестань указывать, что мне делать. Я делаю, что хочу, и если я захочу познакомить детей с Анни, я это сделаю. При условии, что и они будут не против. Это мое дело.

— Да, они проживут у тебя неделю, ты их испортишь, а мне потом каждый день иметь дело с их капризами и кошмарами.

— Позволь тебе напомнить, что это ты захотела развода. Я бы не ушел. И теперь мы должны как-то разобраться с этим. Точка.

— Я пытаюсь, но у нас должны быть правила, которых следует придерживаться, и я не хочу, чтобы ты знакомил детей со своими подстилками!

— Arrete ип реи![28] — повысил голос Дюваль. — Ты ревнуешь, что ли? Анни не подстилка, она порядочная женщина, у нее есть профессия, и она много для меня значит, если хочешь знать.

— С каких это пор ты защищаешь журналистов? Давно они перестали быть для тебя клиническими идиотами? — возразила Элен.

— Arrete, ты несешь какую-то пургу. У тебя приступ ревности, и у меня нет никакого желания с тобой спорить, пока ты в таком настроении.

— Ладно, давай закончим разговор, но только я не отправлю тебе детей, чтобы ты их окончательно сбил с толку!

Ему пришлось собрать все свое терпение, чтобы не заорать.

— Если ты так поступишь, Элен, этим ты их точно собьешь с толку. И мне кажется, что ты сама сейчас сбита с толку, раз городишь такую чушь, — Чон вздохнул и добавил, как ему показалось, примирительным тоном: — Давай созвонимся завтра и поговорим, ладно?

Но Элен не желала идти на мировую.

— Ничего я не сбита с толку, кем ты себя возомнил?

— Хватит, Элен, я кладу трубку, до завтра.

Он сбросил вызов. Если Элен завелась, ее уже ничто не остановит. Неужели так трудно включать мозг, когда Разговариваешь? Ну, по крайней мере она не перезвонила.

«Дзынь», — пропел телефон.

Дюваль вздохнул. Не перезвонила, зато прислала эсэмэс. Он без особого желания посмотрел на дисплей. Это была Анни.

— Ну и ну, — покачал он головой. Она будто что-то почувствовала.

«Привет, мой любимый комиссар, у тебя все хорошо? Я много думала о следующей неделе и в принципе готова принять тебя с двумя великовозрастными монстрами, однако… Позвони мне, если ты в порядке! Целую тебя много, много раз от гор до моря».

Он наморщил лоб. И Анни туда же… Что вообще происходит? Дюваль набрал ее номер. Анни ответила после первого же гудка.

— Salut, Леон. Как хорошо, что ты позвонил.

Ее голос был бархатистым и теплым. Дюваль тонул в нем с головой.

— Привет, Анни, твое эсэмэс пришло как нельзя более вовремя. Как ты?

— Хорошо, я в порядке. Чувствую себя маленькой девочкой на Рождество. Тут повсюду снег.

Он засмеялся.

— Это здорово, может быть, на следующей неделе мы могли бы уже покататься на санках.

— Гм, — послышалось в трубке.

— Что случилось? Я не совсем понял, что ты имела в виду. Ты хочешь познакомиться с моими детьми, но… Мы же договорились, да?

Это прозвучало резче, чем он хотел.

— О, я слышу в твоем голосе раздражение.

— Да, извини, я только что сражался с бывшей за право познакомить тебя с детьми, а ты капитулируешь?

— Ой, ладно, перестань. Ничего я не капитулирую. И я уже практически готова познакомиться с твоими детьми… но я не думаю, что сейчас для этого самый подходящий момент.

Дюваль громко вздохнул. Почему с этими женщинами все так сложно?

— Могу я тебе объяснить, но только давай обойдемся без вздохов, ладно;? — строго сказала Анни.

— Прости. Да, пожалуйста. Да, я тебя слушаю.

— Знаешь, Леон, у меня самой родители развелись, когда я была еще ребенком. Я редко видела отца. И хотя мы с ним не были особенно близки, в те моменты, когда он забирал меня к себе, мне хотелось, чтобы он проводил это время только со мной. Я делала много разных глупостей, чтобы он был занят только мной. Твои дети не видели тебя несколько месяцев, думаю, они ни с кем не захотят делить папу. Они будут конкурировать друг с другом за твое время и внимание. Я не хочу вклиниваться в ваши отношения и стать третьей. Начинать знакомство таким образом — не лучшая идея. Понимаешь?

— Угу, — буркнул Дюваль. Возможно, Анни была права, но его злило, что в этом вопросе она, сама не зная того, подыграла Элен.

— Все это очень мило, Анни. Но ведь так будет всегда. Маттео и Лили будут приезжать сюда на короткое время, и конечно, они будут хотеть себе все внимание отца, независимо от того, живет он с ними или нет. Мне кажется, они должны знать, как я на самом деле живу и что ты сейчас часть этой жизни. Им равно или поздно придется это принять.

В трубке воцарилось молчание.

— Ты ничего не скажешь?

— Я улыбаюсь.

— А, — тихо засмеялся он, — Извини, я не увидел.

— Может, поговорим по скайпу?

— Нет, я не дома.

— Да? А где ты?

— Я на Сент-Маргерит. По работе.

— Правда? Какая прелесть. Но там, наверное, сейчас льет как из ведра.

— Точно.

— Я так и думала: если у нас валит снег, то на побережье льет дождь. Ты остановился в крепости?

— Нет, в домике лесника. Крепость уже закрыта.

— Наверное, так удобнее.

Ну, — сказал Дюваль, окинув взглядом раздолбанную кровать и видавшую виды мебель, — это как посмотреть…

— И что там случилось на этом острове? — спросила Анни томным голосом.

Ох, даже не пытайся, я не имею права ничего рассказывать.

— И даже не намекнешь? Ну знаешь, такой крошечный — прекрошечный намек?

— Анни!

— Ну, Леон, позволь мне хоть одним глазком взглянуть на вашу бурную и суматошную городскую жизнь. Я ведь здесь, в горах, вообще ничего не вижу. Сижу сиднем дома, никуда не езжу. Просто дороги замело. Пожалуйста.

— Ты бы сейчас все рано не попала на остров, даже если бы захотела. Паромы пока не ходят.

— Ага, и ты остался там, рассчитывая, что поймаешь преступника ночью по свежим следам?

— Почти.

Ыад£ Ты правда ничего мне не скажешь?

— Два человека были убиты на корабле, пришвартованном в здешней гавани, — как-то само собой вырвалось у Дюваля.

— Упс, и ты уже знаешь, кто преступник?

— Разумеется, нет, иначе что бы я здесь делал.

— У тебя есть на этот счет версия?

— Анни! — не удержался от восклицания Дюваль, но она продолжала, не обратив на это внимания:

— Ты думаешь, убийца все еще на острове?

— Или на яхтах, здесь на пирсе пришвартовано несколько яхт.

— Судя по всему, вечер у тебя обещает быть захватывающим. Ты там один? Я имею в виду, Вилье с тобой? Ты захватил с собой пистолет?

— Да. Нет. Да. Если по порядку. Я один, и у меня есть пистолет. Беспокоишься обо мне?

— Ну конечно.

— Как это мило с твоей стороны. Но сейчас меня больше всего пугают опасность простудиться и перспектива провести ночь в этой постели.

Он поерзал, и кровать под ним заскрипела.

Анни засмеялась.

— Очень похоже на одну из допотопных железных кроватей. Я думала, в доме лесника стоят кровати поосновательней, из дерева.

— Это допотопная деревянная кровать, но у нее матрас на пружинах. Боюсь, что и каркас у нее тоже пружинный. Нужно к этому привыкнуть, — он снова подпрыгнул на кровати, которая заходила под ним ходуном, издавая ужасный скрип.

Анни громко рассмеялась.

— Все это звучит как «до свидания, мой комфорт». Бедняжка.

— Спасибо за сочувствие.

— Приготовь себе горячую ванну для ног!

— Что?

— От простуды, я имею в, виду. Я не думаю, что это как-то повлияет на пружины.

Она снова засмеялась:

— И еще раз спасибо, смотрю, сочувствия тебе не занимать, — буркнул Дюваль, а потом снова спросил: — Ну так как, Анни? Как мы поступим, когда приедут дети? Ты не хочешь их видеть?

— Я этого не говорила, — тут же посерьезнела Анни. — В первую очередь я думаю о твоих детях, Леон, пусть они сначала приедут, осмотрятся, ты поймешь, как у них дела. Может быть, расскажешь им обо мне. Или можем созвониться по скайпу, чтобы они меня увидели, если захотят. Наверное, этого для начала будет достаточно. А если не захотят, ничего страшного. По крайней мере, для меня.

— Ладно, посмотрим.

— Это не значит, что я в принципе не хочу встречаться с твоими детьми, и тем более это не значит, что я не хочу видеть тебя.

— Ладно, я понял, — улыбнулся Дюваль. — Может, мне удастся вернуться раньше, чем они приедут. Все будет зависеть от того, насколько здесь все растянется… Пока ничего не могу обещать.

— О, я бы этого очень хотела. Ты знаешь, где я. Позвони мне.

— Так и сделаю. Bonne nuit[29], Анни, — нежно сказал он.

— Bonne nuit, Леон, bisou[30], bisou, — в трубке послышались звуки поцелуев, з;»Я тебя тоже целую.

— Спи крепко, не позволяй клопам тебя кусать.

Настроение у Дюваля улучшилось. «Какая же она все-таки приятная, эта Анни, — подумал он. — Такая естественная. И с ней можно поспорить, не рискуя нарваться на скандал». Впрочем, были же времена, когда и с Элен можно было поговорить без драматических сцен. Давно это было. Он вздохнул и попытался подняться со скрипящей и ходящей ходуном кровати. «Да, ночка у меня будет что надо», — вздохнул про себя комиссар.

Горячий душ, который он принял в качестве профилактики от простуды, согнал с него всякий сон. Несмотря на физическую усталость, голова вновь была ясной, и мысли в ней завертелись с удвоенной силой. Сначала Дюваль открыл ноутбук и напечатал все, что ему удалось найти и узнать за этот день, а затем лег на кровать и попытался заснуть. Но мозг продолжал работать, а за окном ревел шторм, стонали на ветру деревья, по всему дому разносился какой-то стук и грохот. Дюваль осторожно повернулся на скрипучей провисшей постели. В комнате было прохладно. Белье отсырело и пахло затхлостью. Так обычно пахнут старые вещи. Или это так пах матрас? «Порошок от моли, — подумалось ему. — Использует ли кто-то еще порошок от моли? И из чего его делают? Из нафталина?»

Комиссар попытался сконцентрировать внимание на дыхании, но вскоре ему это наскучило, и в голову снова полезли разные мысли. Вдруг он услышал, как в коридоре щелкнул выключатель, из-под двери пробилась полоска света. Он взглянул на часы. Без четверти час. Он прислушался. Кто-то осторожно крался мимо его комнаты. Соседняя дверь открылась, а потом снова закрылась. Послышались шаги, что-то скрипнуло, возможно, дверца шкафа, кто-то заходил туда-сюда по комнате, тихо напевая. Зазвучала тихая музыка, а вслед за ней раздался громкий ритмичный скрип. Дюваль улыбнулся в темноте. У его кровати явно водилась подружка, такая же дряхлая и скрипучая. Он не шевелился, вслушиваясь в тихие звуки, которые доносились из соседней комнаты. Теперь Дюваль окончательно проснулся. Нужно было встать, что-нибудь поделать или почитать. Дома у него всегда хранились книги или журналы на случай бессонницы. Чтение помогало отключиться. А если уж ничего не помогало, тогда он принимал лоразепам и стопроцентно проваливался в глубокий сон без сновидений. Несколько недель после того, как Лоран, его друг и напарник, погиб, прикрыв комиссара своим телом на задании, Дюваль вообще не засыпал без лоразепама. В один прекрасный момент он понял, что не может обходиться без этого чудодейственного лекарства, и попытался завязать с ним. Это далось нелегко. И вот сегодня ему снова захотелось принять таблетку. Он подумал, что в бумажнике наверняка припасена одна, как раз для таких случаев, осторожно перекатился на постанывающей кровати и нащупал в темноте выключатель. Когда зажегся свет, Дюваль осмотрелся, нет ли здесь чего почитать. Нет, ничего не было. Может быть, в коридоре? Он заметил там на полке старые книги и даже толстую стопку журналов. Возможно, найдется что-то интересное. Он тихо открыл дверь, взял из стопки журнал, лежавший на самом верху, и в слабом свете, который струился из его комнаты в коридор, пролистал. Дювалю сейчас сгодилось бы что угодно, даже описание любовной жизни жуков-короедов.

— Что, комиссар, не спится?

Хрипловатый голос Алисы заставил его вздрогнуть.

— Нет.

Он обернулся и обмер от восхищения. На Алисе была мужская пижама, в которой она выглядела восхитительно. Смесь невинности и чувственности.

— Вы здесь живете?

— Время от времени, — уклончиво ответила девушка с озорной улыбкой. — Я еще не ложусь. Если хотите, давайте чего-нибудь выпьем на кухне.

— С удовольствием. Я только оденусь.

Он чувствовал себя совершенно голым в одних футболке и трусах.

— У вас, случайно, не найдется пары таблеток аспирина? — спросил он, заходя на кухню как раз в тот момент, когда Алиса открывала штопором бутылку прекрасного бургундского вина. Судя по всему, из запасов Паскаля Мориани.

— Ничего себе! — вырвалось у него.

— Ну да, — лукаво улыбнулась она. — Гулять так гулять! Хотите?

— Конечно!

— Аспирин? — подумала она и покачала головой. — А вам зачем?

— Боюсь, я заболеваю.

— А. У меня там есть что-то гомеопатическое, если хотите.

Она исчезла и вернулась с пластиковой тубой в руке.

— Аконитум. Растворяете пять шариков в стакане воды и пьете их в течение нескольких часов. Помогает, поверьте мне.

Дюваль посмотрел на девушку с сомнением.

— Давайте, я вам сделаю.

— Спасибо.

Дюваль ни на секунду не поверил, что пять растворенных сахарных гранул помогут ему не заболеть, но покорно выпил несколько глотков воды.

— Не возражаете, если я закурю? — поинтересовалась Алиса, доставая пачку табака.

— Нет, не возражаю. Но вы слишком много курите, вам не кажется?

— Зависит от ситуации. Прямо сейчас я действительно курю немного больше, чем обычно.

Дюваль решил, что Алиса уже выпила: когда она говорила, у нее немного заплетался язык. Девушка надергала табака из пачки, скрутила самокрутку и заклеила ее, лизнув край папиросной бумажки. Слегка оперевшись на стол, она прикурила от пластмассовой зажигалки и быстро убрала ее вместе с бумажками для самокруток в пачку с табаком. Глубоко затянувшись, Алиса подняла бокал и посмотрела на Дюваля.

— Чин-чин!

— Sante!

— Вы задали нам сегодня столько вопросов, можно мне тоже вас кое о чем спросить?

— Разумеется, спрашивайте, что хотите, — улыбнулся Дюваль.

— Почему становятся фликами? — Дюваль вздохнул. Ну начинается. Что такого необычного в желании быть полицейским? — Или, еще лучше, объясните мне, почему вы стали копом?

— Ну… — начал он и задумался. Трудно было объяснить пьяной женщине то, чего он и сам не до конца понимал. Почему он вообще поступил на юридический факультет? Он хотел быть самодостаточным, а в его семье это означало стать врачом, фармацевтом или юристом. Врачом он себя не видел, хотя желание помогать людям в нем было. Торговля пилюлями представлялась ему банальным и скучным занятием. Оставалось право. Здесь тоже можно было помогать людям. Анализировать факты из самых разных областей, подбирать для них правильные формулировки и находить решение для любой проблемы — все это было ему близко. Возможно, где-то в глубине души он также стремился сблизиться с отцом, который хотел сделать из него адвоката. Но вскоре Дювалю опостылела пресная, без всяких намеков на творчество атмосфера в университете. Он чувствовал себя белой вороной на фоне однокурсников, большинство из которых были из семей юристов и заранее знали, что будут работать в отцовских фирмах. Во время практики Дюваль обнаружил, что в судах все стремятся любыми средствами доказать свою правоту и никого не заботит правосудие. Кроме этого, все думают только о деньгах, и ни о чем больше. Все это оттолкнуло его. Деньги никогда не были для Дюваля приоритетом. «Ты в них особо никогда не нуждался», — упрекнула его как-то Элен, которая происходила из менее состоятельной семьи. Возможно. Но если бы его интересовали деньги, он, конечно, выбрал бы более респектабельную партию и не променял бы карьеру юриста на полицейский мундир сразу же после второго государственного экзамена. Чем сильно разочаровал отца, который с тех пор стал считать его неудачником. Но Дювалю нравилось быть полицейским. И он был уверен, что на своем месте вполне самодостаточен. Конечно, в полиции встречались идиоты и тщеславные карьеристы, а в полицейском аппарате шла ожесточенная борьба за власть. Не было здесь недостатка и в душных педантах, и в нечистых на руку фликах. Порой он сталкивался с несправедливостью, с которой ничего не мог поделать. Часто у Дюваля создавалось впечатление, что он сражается с ветряными мельницами и всегда ловит только мелкую рыбешку. И еще он не ожидал, что повседневное общение с изнанкой общества возымеет над ним такую власть. Это было тяжкое бремя, которое иногда приходилось тащить с собой в личную жизнь. Но в целом Дюваль был доволен и чувствовал, что оказывает обществу услугу, даже если общество, как правило, ничего не хотело об этом знать. Он считал, что сражается на правильной стороне, в отличие от многих однокурсников, которых профессия обязывала выигрывать суды для всяких мерзавцев. Но он не рассказал об этом Алисе.

— Полицейский — это достойная профессия, вы не находите? — был его ответ.

Она наморщила носик.

— И что, вам нравится копаться во всем этом дерьме?

— Что значит «нравится»? Мне нравится быть на правильной стороне. Кто-то же должен найти убийцу Себастьена Френе-и Пьера Ланваля, или вы хотите, чтобы этот злодей просто жил себе долго и счастливо и, возможно, совершил бы еще преступление, потому что его никто не нашел?

— Нет, конечно, нет.

При упоминании Себастьена Френе лицо Алисы омрачилось. Она отпила из бокала и добавила:

— Мне действительно никогда не везло.

— Не везло? С чем.

Она сделала затяжку.

— С мужчинами. — Дюваль промолчал. — Знаете, мужчин, которые мне были бы интересны, я встречала не слишком часто, да и к тому времени они обычно были заняты. Женаты на женщине, на море, бог знает на ком или на чем еще… Как бы там ни было, мне ничего не обламывалось. А Себастьен… тоже ушел из моей жизни прежде, чем у нас с Ним что-то началось.

Дюваль продолжал молчать.

Алиса смерила его долгим взглядом.

— А вы не слишком-то разговорчивы, когда не на работе, да?

Он пожал плечами.

— Ну, уже поздно. Я на сегодня наговорился.

Алиса засмеялась, Дюваль снова обратил внимание на небольшую щель между передними зубами.

— О, значит, вы уже израсходовали на сегодня свой запас слов?

— Возможно, — комиссар посмотрел на нее и улыбнулся. — Отличная идея, кстати.

— Неужели?

Алиса встала, обошла вокруг стола, остановилась позади него и внезапно нежно взъерошила обеими руками его рыжеватую шевелюру.

— У меня есть идея получше, — вдруг совершенно серьезно сказала она и, прежде чем он успел спросить «какая», оказалась у него на коленях и впилась ему в губы страстным поцелуем.

— Алиса!

— Да, простите?

Она бросила на Дюваля лукавый взгляд и подарила еще один поцелуй такой силы, от которого у него пошла кругом голова.

— Алиса, остановись!

— Почему, тебе же нравится! — она слегка отклонилась назад и посмотрела на него из-под ресниц. Дюваль попытался столкнуть девушку с колен, но она не пошевелилась. — Я тебе нравлюсь, я это вижу, и я вижу, что тебе это тоже нравится, — смеясь, сказала она и указала глазами на бугорок, вздыбившийся в районе ширинки. Потом она снова наклонилась к нему и поцеловала. — Allez, — — тихо промурчала она. — Расслабься уже, комиссар.

И в этот раз Дюваль не смог устоять перед ее манящими мягкими губами.

Проснулся комиссар с тяжелой головой. Он с трудом нащупал часы и попытался определить время. Половина шестого. Он зевнул. Ни к чему было так рано вставать. Первый паром с коллегами, врачом и, конечно, с мадам Марнье, судьей, прибудет на остров только в четверть десятого. Он снова зевнул и потянулся под одеялом. Чувствовал Дюваль себя разбитым — заснул под утро и совсем не выспался. И это несмотря на то, что в конце концов спровадил Алису в ее комнату. Алиса, ах, Алиса! Это было просто прекрасно. Он вспомнил, как она внезапно расстегнула одной рукой верхние пуговицы пижамы, позволив ему взглянуть на тяжелую грудь.

— Пойдем! — вдруг сказала девушка, спрыгнув с его колен, и потащила его в сторону комнаты. Она немного покачивалась, когда шла. В этот момент Дюваль будто вышел из транса и встал на месте, как упрямый осел:

— Стоп, Алиса! Хватит! Нет!

— Что случилось? — недоуменно спросила она.

— Я не хочу.

Алиса засмеялась.

— Ты не хочешь? А мне видно совсем другое. — сказала она, мельком взглянув на его ширинку.

Дюваль покачал головой.

— И тем не менее нет.

— Я не понимаю. Мы взрослые люди. Мы можем делать что захотим, или ты так не считаешь? В чем проблема? Ты мне нравишься.

— Нет, Алиса, давай остановимся. Ты слишком много выпила, утром ты будешь сожалеть об этом.

— О-ла-ла, и как это понимать? Я слишком много выпила? А ты, золотко? Мы оба выпили.

Алиса начала сердиться.

— Да, и я тоже. Мы оба выпили лишнего.

Дюваль уже окончательно протрезвел.

— Хватит, Алиса, отправляемся спать! Каждый в свою комнату… allez.

Комиссар подтолкнул девушку в сторону ее спальни.

— Жаль, очень жаль, — промурлыкала она томным голосом и остановилась на пороге. В расстегнутом вороте пижамы заманчиво белела грудь.

— Мне тоже жаль, но так будет лучше. Оппа, Ьоппе nuitl. — сказал Дюваль, точно она была несмышленым ребенком, затолкал ее в комнату и закрыл дверь.

Какое-то время он прислушивался, что происходит за стенкой, но не уловил ни звука. Зато осознал, что у него болит горло. Merde, недосып и заложенное горло — то, что сейчас ему нужно меньше всего. Он простудился. Чудо-лекарство Алисы не помогло. Наверное, комиссар недостаточно сильно в него верил. Или вино убило весь целебный эффект. Прими он вовремя два аспирина, все могло бы обойтись, но гомеопатия… Он так и не понял, в чем ее сила.

Помнится, несколько лет назад Элен тоже была полна эйфории и свято верила в целебную силу трех маленьких сахарных гранул. По крайней мере, она верила, что эти гранулы способны исцелить ее детей. Якобы Лили избавилась от мучившего ее неделю кашля, рассасывая каждые два часа под языком три таких шарика. С этого момента Элен стала преданной свидетельницей Святой Гомеопатии. Она повсюду таскала с собой гомеопатический словарь, при малейшем удобном случае искала нужные гранулы, при этом зачитывая вслух бесконечные списки симптомов: был ли кашель у Лили отрывистым, сухим, сильным, без мокроты или это был спазматический кашель, который сопровождался рвотой и болью в груди и усугублялся после полуночи, при этом больная становилась тревожной и не хотела оставаться одна? Дюваль шутки ради попытался продиагностировать собственные симптомы: заложенное горло со слегка припухшей миндалиной справа… Была ли в горле и на языке краснота, без зеркала сказать было невозможно, голова трещала от большого количества алкоголя, выпитого до и после полуночи, имелись сильная усталость и повышенная зевота из-за отсутствия полноценного ночного сна, плюс сильное желание помочиться, поднявшее его с постели, плюс железная эрекция, которой он не смог найти применения. Хотя… он с грустью вспомнил об Алисе, ее поцелуе, ее мягких губах, но тут же запретил себе думать об этом. В список симптомов Дюваль добавил и общее ухудшившееся состояние, давшее о себе знать сразу после пробуждения. Тихо постанывая, он вылез из скрипучей провисшей кровати, потягиваясь, растягиваясь и выпрямляя затекшую спину. Сунул босую ногу в ботинок и скривился. Ботинок был мокрым и липким. Оставалось надеяться, что в этом доме сыщется плита. Он посмотрел на скомканные носки, которые валялись на полу. Разумеется, они тоже были мокрыми. Merde. Он включил узкий электрообогреватель и, повесив на него носки, мрачно подумал: «Можно же было сделать это вчера». А затем пододвинул прямо к обогревателю стул, на котором висела часть его одежды. Тут же стало тепло и запахло сгоревшей пылью.

Дверь в комнату Алисы была закрыта. Полуголый, в чавкающей обуви, он, ступая так тихо, как только мог, проскользнул в ванную комнату, а затем на кухню. На кухне было тепло, а в кофемашине его подал свежесваренный кофе. Неужели девушка уже встала? Он не осмелился постучаться в ее дверь.

— Доброе утро!

Дюваль вздрогнул. В дверном проеме стоял в своей зеленой униформе Филипп, Гантуа.

— Извините. — сказал Дюваль, немного стесняясь, что он стоит здесь по пояс голый. — Я вчера сильно промок, а повесить вещи к обогревателю догадался только утром.

Филипп Гантуа окинул комиссара оценивающим взглядом.

— Размеры у нас вроде более или менее совпадают. Если хотите, могу вам что-нибудь одолжить. У вас какой размер ноги?

— 43-й.

— В коридоре стоит много резиновых сапог, от 41-го до 46-го размера, выберите себе, что подойдет. Там также висят куртки, плащи и шляпы, берите, что вам нужно. Свои ботинки лучше оставьте здесь, это самое теплое место в доме, можете набить их старыми газетами. Вам дать носки?

— О, это было бы замечательно, спасибо, — рассыпался в благодарностях Дюваль, — Сейчас принесу. Что-нибудь еще?

— Если только две таблетки аспирина.

— К сожалению, у меня их нет. Я не большой поклонник фармацевтики.

«Еще один свидетель Святой Гомеопатии, — подумал Дюваль. — Интересно, здесь, на острове, хоть кто-то принимает таблетки?»

— Ну, аспирин-то не бог весть какая фармацевтика.

Лесник скривился и покачал головой.

— Какая у вас проблема?

«Моя проблема в том, что я недополучил хорошей порции ночного сна», подумал Дюваль, но вслух сказал:

— Болит голова и заложено горло.

— Я принесу вам кое-что.

Дюваль кивнул и остался пить кофе. Он выглянул из окна. Дождь прекратился, но шторм все еще продолжался, и верхушки деревьев качались туда-сюда на ветру.

— Вот, возьмите.

Филипп Гантуа положил на стол пару толстых серых носков и протянул ему маленькую бутылочку.

— Настойка прополиса — самое лучшее лекарство. Нужно выпить десять капель, растворив их в воде.

— Понятно.

Дюваль со скепсисом осмотрел пузырек, открыл его и понюхал. Запах у прополиса был странный, немного отдавал плесенью.

— Не бойтесь, не отравитесь.

— Успокоили, — усмехнулся Дюваль. — Судя по всему, единственное, от чего можно умереть на острове, так это от колотых ножевых ран.

— Не на острове, — поправил его лесник.

— Тоже верно, — согласился Дюваль.

— Примите его, вам сразу станет лучше. Знаете, что такое прополис?

Дюваль что-то такое слышал, но помнил очень смутно.

— Пчелы? — наугад спросил он.

— Точно, кивнул лесник, — прополис — это смолистая масса, которую делают пчелы и запечатывают ею соты. А поскольку она обладает антибиотическими, противовирусными и противогрибковыми свойствами, то также защищает улей от любой заразы.

— Понятно, без особого интереса отреагировал Дюваль.

— Возьмите ее с собой или оставьте здесь. Мне все равно. Я принимаю это каждый день, и могу сказать, что никогда не болею.

Дюваль накапал десять капель настойки в стаканчик с водой, которая тут же приобрела мутный оттенок.

— По цвету как пастис, — ухмыльнулся он.

ДИ! Гм, зато действует иначе, — сказал лесник. Дюваль выпил и скривился.

— Привыкнете, — заверил его лесник. — Еще что-нибудь? Все, что угодно.

— Можно мне сделать пару телефонных звонков прямо сейчас?

— Конечно.

— Первый паром приходит к девяти, да?

— Ну так-то он приходит в пятнадцать минут десятого. Но только не сегодня.

— Прошу прощения?

— Пока на острове шторм, паромное сообщение не восстановят. Мне уже звонили сегодня из Trans Cöte dÄzur.

Дюваль почувствовал, как внутри него нарастает тревога.

— Если вам нужна моя помощь, я в вашем распоряжении, комиссар.

— Спасибо. Вполне возможно, что и понадобится. Но сначала позвоню. Или нет, сначала оденусь. Спасибо за носки. Крепкий, однако, у Алисы сон, — попытался пошутить он.

— О, Алиса уже ушла.

Дюваль был удивлен и в то же время раздосадован.

— Так рано? — недоуменно спросил он.

Лесник пожал плечами.

— В бистро?.

— Вероятно.

— Что ей там делать так рано?

— Откуда мне знать. Алиса уже большая девочка, знаете ли, — насмешливо ответил лесник. — Она приходит, уходит, делает что захочет. Иногда остается там на ночь.

— В бистро?

— Да, у нее там комната, на самом деле просто помещение с кроватью под самой крышей. Это ей Мориани выделил. Там она хранит кое-какие вещи. Когда она начинала работать в бистро, проводила там все дни и ночи, но теперь она в основном ночует здесь.

Эта информация долго плутала в похмельной голове Дюваля.

— Понятно, — сказал он, потому что больше ему оказать было нечего. «Интересно, какие отношения у Алисы с лесником?» — подумал он.

— А позапрошлую ночь она провела здесь или в бистро.

Нейроны в его мозгу мало-помалу начинали разгоняться.

— Здесь. Пришла довольно поздно… Примерно в полтретьего ночи.

— Вы ее ждали?

— О нет! — решительно замотал головой лесник. — Все кончено, нет, я просто на мгновение проснулся и услышал, как она заходит.

— Что вы имеете в виду под «все кончено»?

— Я недостаточно ясно выразился?

Филипп Гантуа бросил на комиссара ироничный взгляд.

— Кончено — значит кончено. Вы, комиссар, должно быть, удивляетесь, почему я позволяю Алисе здесь жить, хотя это незаконно, о чем вам известно не хуже моего? — он посмотрел Дювалю в глаза. Дюваль кивнул. То, что это было незаконно, он не знал, ну да ладно. — Алиса приехала на остров как инструктор по серфингу, это вы, наверное, тоже знаете. — Дюваль снова кивнул. Это ему действительно было известно. — А когда сезон закончился и все уехали, Алиса захотела остаться. Ей нравилось на острове. Или она так говорила. Тишина, природа, уединение. И она искала, где бы ей остановиться. Я предложил ей остаться здесь бесплатно в обмен на помощь с домом и садом. Подумал, что, может быть, это перерастет во что-то большее, если мы понравимся друг другу, — он посмотрел на инспектора и слегка улыбнулся. — Все-таки есть в ней что-то такое…

Лицо Дюваля приняло такое выражение, которое в принципе могло обозначать что угодно.

— Правда, все сложилось не слишком удачно.

— Могу я спросить почему?

— У меня, знаете ли, пчелы. Я нахожу пчёл совершенно очаровательными.

Пчелы. Когда Лили и Маттео смотрели мультфильм «Пчела Майя», они были единственными в семье, кого интересовали пчелы. Еще Дюваль знал, что Элен возила детей к городскому пасечнику, который держал свои соты на крыше музея Орсе. Или это была галерея Лафайет? Неважно. Но Дюваль вспомнил, что тогда они перепробовали множество разных сортов меда, но потом детский энтузиазм угас. В конце концов, когда тебе пять или семь лет, есть много такого, что еще можно узнать.

А Филипп продолжал говорить:

— Пчелы — самые полезные в хозяйстве существа. Они не только дают мед, но и опыляют восемьдесят процентов всех сельскохозяйственных культур, которые составляют основной рацион человека. В трети всего, что мы едим, заложен труд пчел!

Да, Дюваль стал припоминать, что когда-то это уже слышал. Слышал он и о том, сколько людей в мире погибает от пчел. Но как это все связано с Алисой? Почему ее отношения с лесником, какими бы они ни были, потерпели неудачу? У нее что, аллергия на пчел?

— Вы пчеловод? — прямо спросил Дюваль.

— Да: Это мое хобби, я занимаюсь им параллельно с работой в лесничестве. Но оно отнимает у меня все больше и больше времени. Потому что я стремлюсь все делать правильно. Я подумал, что Алиса могла бы взять на себя какую-то часть обязанностей либо, скажем так, я мог бы разделить с ней эту ответственность, понимаете? — Он потер подбородок и продолжил: — Но ничего не получилось. С самого начала все пошло наперекосяк. Она очень невнимательна. Притворяется, что любит природу, но я в ней этого не чувствую. Ее как будто здесь нет. Она постоянно сидит в своем смартфоне, курит почти без остановки. Работает ли она в саду или ухаживает за пчелами, она витает в облаках. Нельзя одновременно заниматься пчелами и сидеть в «Ватсапе», — он помрачнел. — Разумеется, ее ужалили. Она много суетится: быстро ходит, машет руками. А пчелам нужны плавные движения, спокойствие, доброта, иначе они думают, что на них собираются напасть, и ведут себя соответственно. Алису ужалили два или три раза, но и это не помогло. И тогда у меня опустились руки. Я люблю своих пчел, и то, что она не может с ними поладить, было для меня большим разочарованием.

Лесник выдержал паузу.

— Я думал, что она немного приведет в порядок мой дом, но и это занятие ей пришлось не по душе. Я не знаю, чем в таком случае она планировала тут заниматься. Это не какой-то там райский островок, где все тусуются и хорошо проводят время. По крайней мере, не для меня, казалось, настроение у Филиппа Лантуа совсем испортилось. — Добавьте к этому абсолютно нездоровый образ жизни. Не понимаю, как у нее это все совмещается. Она спортсменка, но при этом пьет, курит, постоянно крутит свои косяки… Нет, я это не приемлю. Знаете, остров всегда был перевалочным пунктом для наркотиков. После того, как мой предшественник ушел на пенсию, и до того, как я сюда приехал, за лесом никто не присматривал. Слухи распространяются быстро, особенно среди преступников. Раньше они не сходили на берег, оставались на своих яхтах, но тогда они стали шляться по всему острову. С тех пор как я здесь, таких случаев меньше, я стараюсь бороться, даю понять, что остров охраняется, но все равно за всем не углядишь. Тот парень, которого вы вчера задержали, как раз из тех, кто любит ошиваться здесь, накуриваться, разводить костры, ночевать и разбрасывать по пляжу пустые бутылки.

В голосе Филиппа Гантуа звучала горечь.

Тут Дювалю пришла на ум одна мысль.

— Извините, что прерываю…

— Да?

— Вероятно, вы видели моторную яхту у пирса, «Кинг II», вы ее знаете?

Лесник покачал головой.

— Прежде я ее не видел, но знали бы вы, сколько кораблей всех возможных размеров появляется здесь за год! Мы ведь ближайшая к Каннам рекреационная зона, — он скорчил гримасу. —Чья она?

— Она принадлежит хозяину «Палм-Бич казино», но он был так щедр, что одолжил ее одному из своих корсиканских друзей. Туссену Орсини. Случайно, не слышали о таком?

— Нет, не знаю его. Он как-то связан с убийствами?

— Это мне неизвестно, но ничего нельзя исключать. В любом случае он связан с криминалом. Может быть, оружие, может быть, наркотики. Все что угодно.

— Ага.

— Но вы в курсе, что на этих роскошных яхтах часто обделываются темные делишки?

— Скажем так, меня это не удивляют. Я знаю, что на маленьких яхтах играют в азартные игры. Почему большие яхты должны быть исключением? Но то, что происходит на лодках, не моя ответственность, я отвечаю только за остров. У меня и тут забот хватает, скажу я вам.

— Точно. У нас та же проблема. Особенно если яхты бросают якорь в Каннском заливе, а не в гавани, закон над ними практически не властен. Таможня не может их контролировать, — Дюваль на мгновение задумался. — Давайте вернемся к Алисе… вы сказали, она принимает наркотики?

— Наркотики — это громко сказано. Она время от времени скручивает джойнты. Вы знаете, на острове официально запрещено курить. Я не курю и не пью алкоголь. Я замечаю, что мне трудно терпеть это в других людях. И это ужасно не соответствует тому, что делает Алису такой привлекательной.

Дюваль кивнул.

При нем Алиса курила только самокрутки, и что-то внутри комиссара мешало согласиться со словами лесника. Да, она вчера немало выпила, но ведь и он тоже. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не начать защищать девушку. Ведь, в конце концов, она еще так молода, у нее еще все впереди… Кстати, а сколько ей лет? Около тридцати? Далеко не все в таком возрасте стремятся остепениться. Многие еще хотят пожить в свое удовольствие.

— В общем, в какой-то момент я сказал, чтобы она съезжала. Алиса отправилась к Мориани, порыдала у него на плече, и он раскатал перед ней красную ковровую дорожку. Теперь у нее есть комната в его бистро. Но я знаю, что она снова повадилась ночевать здесь. Этому пора положить конец.

Дюваль наконец окончательно проснулся.

— Но позапрошлой ночью она спала здесь?

Филипп кивнул.

— Она была одна?

— Вроде бы да. Я сам не видел, но, — ответил лесник, ухмыльнувшись, — но я и не слышал ничего такого, из чего можно было бы заключить, что она не одна.

Дюваля бросило в жар, когда он подумал, как целовался здесь с Алисой сегодня ночью и они почти… слава богу, что только почти… Ему себя не в чем было винить.

— Вы знали, что у нее в тот вечер было свидание?

— А! — воскликнул Филипп Гантуа. — Нет, я не знал, но это на нее похоже.

— Разве вы не хотели бы узнать, с кем?

— Зачем? Мне это не интересно.

— Но я все равно скажу. У нее было свидание с одним из тех парней, которых убили на «Зефире» той ночью.

— Понятно.

— Вы не хотите узнать, с кем именно?

— Зачем? Я никогда не видел ни одного из них, знаете ли, не хожу в бистро. Я не пью алкоголь. Трудно иметь дело с теми, кто считает нормальным оставаться всегда подшофе. Я предпочитаю избегать таких ситуаций;

— Ясно, — сказал Дюваль, немного помолчал. — Значит, Алиса была одна той ночью?

— Да, я же уже сказал. Она пришла поздно, но одна. Я почти уверен.

— Хорошо.

Дюваль посмотрел на часы.

— Да, так я хотел бы сделать несколько телефонных звонков, если это возможно…

Филипп Гантуа кивнул и приглашающим жестом указал на кабинет:

— Нет проблем.

— Доктор Шарпантье? Это Дюваль. Доброе утро, еще рано, но, возможно, вы могли бы мне уже что-нибудь рассказать?

— Доброе утро, комиссар. Я не узнал ваш номер…

— Я звоню по телефону из дома лесника на Сент-Маргерит.

— Ясно.

Если судебный медик и удивился услышанному, то голосом этого не выдал.

— Я запишу номер на всякий случай… потому что не думаю, что найду время сегодня приехать. Если бы вы знали, что тут произошло!

— Паромное сообщение остановлено, так что… я не знаю, когда или как вы сможете приехать и посмотреть второй труп.

— Ага.

Судебный врач принял и эту информацию к сведению и ничего не спросил.

— Посмотрим, — сказал он уклончиво. — В конце концов, это не вопрос жизни и смерти.

Дюваль воздел глаза к потолку.

— Давайте вернемся к вашему первому мертвецу.

— Да?

— Края у раны гладкие, так что мужчина определенно был заколот ножом, но мы это и так знали. Могу добавить еще, что его три раза с большой силой ударили ножом с близкого расстояния. Нож пронзил печень и селезенку, а третий удар пришелся в верхнюю брыжеечную артерию, которая снабжает кровью кишечник. В задетой печени началось сильное кровоизлияние, от которого он относительно быстро умер.

— Гм, — задумчиво изрек Дюваль.

Если судить по углу, под которым были нанесены удары, первый, тот, что пришелся в печень, был для покойника неожиданностью, второй пронзил селезенку, когда он уже скорчился, а третий попал в верхнюю брыжеечную артерию. Полагаю, что убийца и жертва дрались, и преступник нанес удар ножом снизу. Кстати, он был правшой.

Дюваль вздохнул.

— Спасибо, доктор.

— Это еще не все.

— Да?

— Нож не тот.

— Простите, что?

Колотые раны не подходят к ножу, который мне показали ваши коллеги. Скажем проще, раны глубокие, но недостаточно широкие, я имею в виду — по сравнению с лезвием ножа, который вы нашли. Уж не знаю, какой точно это нож — охотничий или туристский. Понимаете?

— Конечно.

Неужели медик считал Дюваля таким идиотом?

— А еще я сравнил группы крови покойного и той, что на ноже. И установил, что… ну это пока не на сто процентов, но…

— Что там? — не удержался Дюваль.

— Они не совпадают.

— Пф-ф-ф, — шумно выдохнул Дюваль.

— Да, у мужчины — АВ, резус положительный, а на ноже — нулевая группа крови. Поэтому, учтя все факторы, я думаю, что могу сказать: мужчина с большой вероятностью был заколот, но не этим ножом.

Дюваль вспомнил о ноже Дэрила. Неужели он ошибся? Следовало передать нож криминалистам, а не в. от> дел по борьбе с наркотиками.

— Мог ли это быть складной нож?

— Не исключено, зависит от размера.

— Классика, восьмерка.

— Кхм, — задумался медик. — Восьмерка означает, что у него лезвие длиной восемь сантиметров, да?

— Это так, — подтвердил Дюваль.

— Таким ножом трудно пронзить печень. Десятка, не меньше, — сказал Шарпантье бесстрастно.

У Дюваля отлегло от сердца.

— Вы думаете, что этим найденным ножом мог быть заколот второй мертвец?

— Этого я не знаю, для этого мне его нужно сначала осмотреть…

— Когда вы сможете быть? — нетерпеливо перебил его Дюваль.

— Разве не вы мне только что сказали, что парома нет? — сухо ответил врач. — С такой-то погодой я не уверен, что наша сегодняшняя встреча вообще состоится.

Господи! Дюваль сдерживался изо всех сил, чтобы не застонать.

— Но, может быть, пока то, что я уже сказал, вам как-то поможет?

— Конечно, доктор, спасибо, — заскрипел зубами Дюваль.

— Доброго вам дня, комиссар.

— Еще раз спасибо, — буркнул Дюваль.

«Если не Френе был заколот ножом Теольена, возможно, от него пострадал Ланваль, — рассуждал Дюваль. — А значит, где-то на корабле должен быть еще один нож, которым убит Френе. Может быть, он под мешками, на которых лежал Ланваль. Эти молодые люди убили друг друга? Но зачем? И кто засунул Ланваля в мешок и спрятал его в парусной каюте? Френе? Исключено. С такими ранами он уже был не жилец». Ему стоит вернуться на корабль Теольена. И если сегодня никто из криминалистов не приедет, он сам пойдет туда вместе со шкипером. Зазвонил телефон. Филипп Гантуа поспешил в кабинет.

— Это вас, — сказал он и передал трубку Дювалю.

— Oui, здравствуйте.

— Bonjour, Дюваль, я вас нашла, хотя вы мне вчера так и не прислали номер, — раздался в трубке раздраженный голос мадам Марнье.

— Bonjour, мадам…

Дюваль не нашелся, что сказать дальше.

— Ладно, об этом потом, — сказала судья в своей привычной властной манере. — Есть интересные новости, я решила сообщить вам их сама, — она сделала небольшую драматическую паузу, очевидно, ожидая какой-то реакции, но ее не последовало. — Я проверила порты на Лазурном берегу и Ривьере и выяснила, что «Зефир» и наш друг Орсини, который «Кинг II», в одно и то же время стояли на якоре в Капри. Это было в августе.

«Зефир» стоял там с 3-го по 7 августа, а «Кинг II» с 3-го по 6-е. Интересное совпадение, вам не кажется?

— Разумеется, так и есть.

— Видите ли, я думаю, это достаточная причина, чтобы досмотреть «Кинг II». Кто знает, какие там еще совпадения обнаружатся и сколько всякого интересного мы там найдем…

— Ну конечно, — оживился Дюваль. — Это очень хорошо. Может, мы найдем там второй нож.

Он рассказал судье, что только что узнал от доктора Шарпантье.

Она выслушала его, не задавая вопросов.

— Вы пришлете мне по факсу ордер на обыск?

— Нет, нет, я приеду лично! Как вы собираетесь это провернуть в одиночку? Я приеду на…

В этот момент она, по-видимому, открыла расписание паромов и начала изучать.

— Если меня правильно проинформировали, сегодня паромов не будет, — не дал ей-закончить Дюваль.

— Вот как? Почему?

— Из-за шторма.

— Да? А у нас тут не так сильно и штормит, — сказала судья и добавила не терпящим возражения тоном: — Я приеду. А вы, пока меня не будет, ничего не предпринимайте. Это ясно, Дюваль?

— Угу, — мрачно проворчал комиссар. Мало того что он застрял на этом острове и никто из коллег сегодня не приедет, от него еще и требуют ничего не делать? Но сначала нужно было найти Теольена.

— Филипп, — обратился Дюваль к леснику, — может быть, вы подскажете мне путь в деревню, чтобы я не заблудился так по-глупому, как этой ночью?

— Днем тут нельзя заблудиться. Сами увидите, — покачал головой Филипп Гантуа. — К тому же здесь на каждой большой развилке висят карты маршрутов. Место, где вы находитесь, указано красной точкой. Остров, как-никак, туристическая достопримечательность. Мы не можем позволить, чтобы все эти итальянцы, немцы и китайцы заблудились в лесу. Как выйдете за ворота, сверните направо и идите по второй аллее, которая ведет отсюда. Это Allee des Eucalyptus. Ее невозможно не заметить, потому что на ней растут гигантские эвкалипты. Вы их узнаете, даже если не разбираетесь в ботанике, — лесник позволил себе улыбнуться. — Эта аллея ведет прямо к крепости. Но вам нужно, дайте подумать, на первой, второй… на третьей развилке свернуть налево. Вы сделаете большой крюк и окажетесь на Allee de Dragon. Вы наткнетесь на крутую лестницу, спуститесь по ней, и вы на месте. Это самый короткий и прямой путь. Если рассказывать, кажется, что очень далеко, но тут не более километра. Остров ведь всего девятьсот метров в ширину. Десять минут прогулочным шагом.

А потом Дюваль все-таки заблудился. Как будто ноги в странных толстых носках и не менее странных резиновых сапогах сами выбрали себе путь. Он шел, как и объяснял лесник, по аллее, усаженной эвкалитовыми деревьями. Вокруг него кружились в порывах ветра кора, листья и сухие ветки. Время от времени до него доносился слабый запах эвкалипта. Эти могучие деревья поражали воображение. Интересно, как долго они здесь растут, кто из тех, кто жил на этом острове или завоевывал его, их посадил? Филипп Гантуа наверняка мог бы ему рассказать. С этими мыслями комиссар совершенно забыл, что нужно считать развилки, и, остановившись на одной из них, так и не понял, была она второй или третьей. Он огляделся, но не обнаружил никаких указателей и, недолго думая свернув на небольшую дорожку, через несколько минут уткнулся в стену муниципального кладбища.

На острове было три кладбища. До недавнего времени лишь два из них в некоторым смысле представляли для острова историческую ценность. Во время Крымской войны в XIX веке крепость была временно переоборудована под военный госпиталь, а умершие в ней солдаты были похоронены на отдельном кладбище рядом с крепостью. Чуть поодаль располагалось еще одно кладбище, мусульманское. Достаточно большое, но практически незаметное для глаза простого туриста. На нем был погребен клан эмира Абделькадира — участники восстания против французских колонизаторов. Сам эмир и его родня были сосланы на остров Сент-Маргерит, где и умерли от сыпного тифа из-за непригодной для питья воды.

А вот о крошечном муниципальном кладбище вплоть до наших дней никто не вспоминал. Даже коренные каннцы не знали о его существовании, а если и знали, то им было все равно. Но внезапно оно попало на первые полосы газет. А все потому, что на нем была похоронена Флоранс Арто, великая яхтсменка, погибшая несколько месяцев назад при крушении вертолета. После этого о кладбище заговорил весь город. Дювалю вспомнились письма возмущенных читателей, приходившие в редакцию газеты «Нис-Матэн». Люди задавались вопросом: по какому праву женщина, не имевшая корней в этом регионе, была похоронена здесь, на крошечном муниципальном островном кладбище в Каннах, хотя строгие правила захоронения гласили, что здесь могли быть погребены лишь коренные каннцы, чья семейная история была связана с островом? В самом деле, Флоранс Арто родилась в Гренобле, как и ее брат Жан-Мари, однако молодой человек, окончивший жизнь самоубийством, некоторое время назад обрел последнее пристанище на этом острове, поскольку страстно любил его, а бывший мэр Канн являлся другом юности его отца. И вот затем вечный покой на Сент-Маргерит обрела и Флоранс Арто. Каннцы до сих пор спорят, были ли эти похороны честью или позором для города. Но после того как тело великой яхтсменки без лишней огласки и в присутствии узкого круга близких и друзей было предано земле, маленькое кладбище превратилось в место паломничества ее почитателей.

Сначала Дюваль встал на цыпочки и заглянул за стену, а затем нажал на ручку калитки. Та открылась. Помимо ухоженных солдатских могил времен войны 1870 года здесь было много обычных надгробий солдат Первой и Второй мировых войн. Из-за своего стратегического положения остров во все эпохи был местом ожесточенных боев — два больших бетонных бункера до сих пор напоминают о немецкой оккупации в годы Второй мировой. Дюваль насчитал всего около двадцати военных захоронений — простой камень или кресты из кованого железа, воткнутые прямо в землю. Ни имен, ни фотографий, указывающих на то, кто здесь лежит.

Цветов на этих могилах тоже не было. Да и вообще немногие захоронения удостаивались регулярного посещения. Лишь на некоторых памятниках Дювалю удалось прочесть надписи, вырезанные на камне, и обнаружить черно-белые фотографии покойных. Некто Жано смотрел с задором из-под козырька капитанской фуражки. С надгробного памятника по соседству, установленного, судя по дате смерти, чуть позже, сурово взирала на мир старушка в шляпе. Чуть ниже была фотография ее недавно почившего сына, Жана-Луи Обера.

Стоп. Ведь так звали несчастного владельца гостиницы, с вдовой которого комиссар познакомился вчера. Дюваль сопоставил даты смерти матери и сына. Да, не исключено.

Он немного постоял и у могилы Флоранс Арто. Здесь, как и на могиле ее брата, росли живые цветы. Их хорошо потрепало дождем и ветром. Глядя на эти надгробия, Дюваль вспомнил строки из песни Жоржа Брассенса. Брассенс хотел быть похороненным на кладбище в родном городе Сет и сочинил по этому поводу поэму, которую положил на музыку. Поэма называлась «Ходатайство о погребении на пляже в Сете»: Juste аи bord de la тег, ä deux pas des fiots bleus, Creusez, si c’est possible, un petit trou тоelleих[31].

Дюваль помнил слова, но вот мелодию он, как бы ни нравилась ему музыка, вспомнить не мог, потому что был абсолютно лишен музыкального слуха. Брассенс, как того и желал, был похоронен на маленьком кладбище, и с его скромной могилы действительно видно море. Дюваль, обожавший Брассенса, убедился в этом собственными глазами. Но маленькое кладбище на Сент-Маргерит было спрятано в лесу. Дюваль, ужасно фальшивя, напел еще несколько строк из «Ходатайства». В них говорилось о переполненной семейной могиле. Брассенс в шутку просил лежащих в ней съехать и освободить место для младших: Poussez-vous donc un реи! Place aux jeunes en quelque sorte[32].

Place aux jeunes en quelques sortes… Дюваль внезапно почувствовал, что его настигла реальность. Двух мужчин, еще молодых, теперь также ждали места в семейных могилах, где бы эти могилы ни находились. Но один из них все еще лежал в кабинете судебного медика, а другой качался под палубой на «Зефире». И судя по всему, сегодня ему не суждено оттуда выбраться.

Как только Дюваль вышел из леса, на него тут же обрушился шторм. На мгновение у комиссара даже перехватило дыхание. С шумом и треском качались туда-сюда сосны, искривленные многолетними ветрами. Волны издалека не выглядели чересчур большими, но по длинным белым гребням можно было понять, что они достигали приличных по средиземноморским меркам размеров. Дюваль забрался слишком далеко на запад, и теперь шел назад параллельно морю, по Allee du Dragon, пока не поравнялся с бистро. Здесь он и обнаружил лестницу, о которой говорил Филипп Гантуа. Уже в самом низу Дюваль наткнулся на старика Дамьена. Тот стоял перед своим коттеджем и вглядывался в беспокойное море.

— Bonjour, monsieur! — поздоровался Дюваль.

— Bonjour, monsieur le commissaire!

Дамьен приложил руку ко лбу и козырнул. Потом его взгляд упал на резиновые сапоги.

— Я смотрю, вы уже совсем освоились. Прекрасно, прекрасно.

Дюваль скривился.

— У меня не было другого выбора. Вся одежда и обувь промокли.

— Ah oui, так и живем, дождь да ветер, поэтому одеваться нужно соответствующе.

— Все в порядке? — спросил Дюваль, — Ничего больше не произошло?

— Если не считать шторма, ночь была тихой. Но спасибо, что спросили.

— Теольен еще у вас?

— Нет, этот малый не знает покоя, уже убежал в бистро.

— Мне кажется, что вы тоже не знаете покоя. Разве нет?

— Уже нет, комиссар, уже нет. Когда я был моложе, я постоянно куда-то бежал, прямо как он. Можете мне поверить. В детстве я ненавидел, когда родители каждые выходные тащили меня на остров. Но теперь мне здесь очень хорошо, лучше, чем где бы то ни было.

Было видно, что Дамьен не кривит душой. Жилистый старик, бронзовый загар, обветренное лицо, седые волосы и большие седые усы. Вокруг проницательных синих глаз — сеточки морщин. На кончике носа повисла капля. Старик, похоже, заметил это, так как вытащил из серых мешковатых брюк большой платок и вытер нос.

— Этот дом принадлежит вашей семье?

Дамьен слегка покачал головой.

— Мои родители подписали с городом Канны договор аренды на девяносто девять лет, так что может показаться, что он действительно наш, но я плачу арендную плату каждый месяц, и она, скажу я вам, приличная для этой обувной коробки.

Он на мгновение замолчал.

— Не хотите зайти на минутку? Могу я предложить вам чашечку кофе?

— Спасибо, от кофе откажусь, — улыбнулся Дюваль, — но с радостью поднимусь к вам на минутку. Нам нужно поговорить.

— Конечно, комиссар.

Старик взмахнул рукой. Дюваль поднялся по ступенькам и встал рядом с ним под небольшим козырьком. Отсюда поверх живой изгороди открывался вид на море. И более того, отсюда в серо-голубой дымке были видны белые домики на побережье Канн. А слева — пирс с яхтами. Все четыре судна по-прежнему стояли на якоре.

— Какой превосходный вид! — восхитился Дюваль.

— Да, — согласился старик и довольно кивнул.

— И вы живете здесь круглый год?

Дамьен бросил на Дюваля хитрый взгляд.

— Я знаю, к чему вы клоните, комиссар, — может, я и старик, но еще не тронулся умом! Заявляю официально: я живу у сына, здесь у меня второе место жительства, можете проверить. Но не хочу вас обманывать, мсье комиссар, вы, наверное, уже знаете, с тех пор как я ушел на пенсию, с 1995 года, я провожу здесь большую часть времени. Я оставил домик в Каннах сыну, так что по закону я живу с ним, но большую-часть времени провожу здесь. Так лучше, и для семьи тоже. Несколько поколений под одной крышей — из этого никогда ничего хорошего не получалось. Детям этот домик пока не слишком интересен. Я их понимаю… Меня раньше и самого не тянуло на остров. Но однажды он понравится и моему сыну. А если нет, неважно, я со своей стороны сделал все, что от меня зависело.

— А город продлит аренду, когда истечет девяносто девять лет?

Дамьен пожал плечами.

— Как знать, как знать. И между нами, тут у каждого жильца своя история аренды, не похожая на другую. Знаете, множество подводных камней и течений, так что все держат ухо востро. Моя матушка когда-то училась в одном классе с женой мэра, так мы и получили этот дом. Что насчет остальных, не знаю. Может, им и пролонгируют договоры, а может, и нет. Все предпочитают об этом молчать. А что произойдет, когда закончится мой договор? — он снова пожал плечами. — Иногда это и неплохо, что договоры заканчиваются, — он указал на соседний коттедж, крыша которого была покрыта синим полиэтиленом, прижатым к черепице большими булыжниками; концы полиэтилена хлопали на ветру. — Крыша прохудилась, и всякий раз, когда идет дождь, дом заливает. Но никого это не волнует. Я положил на него полиэтилен, потому что не хочу, чтобы дом рухнул. Понимаете? Я каменщик. То есть был каменщиком, сейчас я на пенсии. Но за свою жизнь я построил много домов. Мне нравятся дома и не нравится, когда они разрушаются. Сегодня ночью, во время шторма, я боялся, что полиэтилен сдует, и мы вместе с Жаном-Луи положили на него, еще несколько булыжников.

— А что его нынешний арендатор? Его это совсем не беспокоит?

— Ах, его уже давно здесь не было. Но он судится с городом по любому поводу. Он говорит: раз крыша прохудилась, пусть город ее и чинит, — старик махнул рукой. — Ну да бог с ним.

— Очень похоже на историю той гостиницы, о которой рассказывала мадам… э-э-э… как ее звали?

— А, — Франсуаза, Франсуаза Обер, — подсказал старик. — Да, вы затронули больной вопрос. Очень жаль, что так получилось. А Франсуаза, вы видели ее, она немного не в себе. Люди называют ее сумасшедшей, грубовато, как по мне. Она совершенно обнищала. И не может смириться с этим. Но что ей остается делать?. Только рассказывать всем о гостинице. Но все знают ее историю, и никто больше не хочет ее слушать, — он вздохнул. — Но ей тоже пришлось нелегко: свекровь была палец в рот не клади, держала в железном кулаке и отель, и сына, и ей было, наверное, лет сто… — он сделал паузу. — А знаете, это был действительно красивый отель, «Железная маска». Его построила Жанна Обер, свекровь Франсуазы. Но потом начались войны… а во время Второй мировой войны в гостиницу даже заселились немцы… ну, она долго терпела убытки, а когда отель снова открылся в пятидесятые годы, Жанна думала, что сможет вести дела как прежде, хотя к тому времени здание уже нуждалось в капитальном ремонте. Но, наверное, не было денег на то, чтобы отремонтировать все должным образом. Жанна всегда просто затыкала дыры и делала косметический ремонт, но о былом процветании можно было забыть. Если бы она предоставила сыну свободу действий, может, он бы привел отель в порядок. Но Жанна умерла только в 1990 году. И к тому времени было уже слишком поздно. Когда в восьмидесятых годах был принят Lol littoral, Оберы потеряли свою землю. Это был конец.

Дюваль кивнул. Здесь закон оказался безжалостен.

— Да, я уж понял. Но ведь и на верфь этот закон тоже распространялся, да?

— Да, точно. И гостиница, и верфь пришли в упадок. Но верфь смогла оправиться от удара, а гостиница нет.

Старик Дамьен на мгновение замолчал и снова вытер нос носовым платком.

— Вы знаете, Жанно тогда ничего так и не предпринял, он только судился и требовал, чтобы государство взяло эту работу на себя, а гостиница продолжала разрушаться. В 2010 году город экспроприировал ее. Предполагалось, что государство сделает ремонт за свой счет, но внезапно выяснилось, что на Сент-Маргерит, который за это время стал природоохранной зоной, запрещены строительные работы, поэтому отель придется снести. Конечно, город возражал и со своей стороны готов был инвестировать в отель, но до сих пор никакого соглашения не достигнуто. А пока здание все больше ветшает, и кое-кто останавливается там на ночь, разумеется, незаконно. Ведь вместо того чтобы заделать окна и двери, они просто обили виллу железными листами. Это ужасное зрелище, оно ранит нам сердце. Франсуазе на это особенно больно смотреть, — старик вытер платком глаза. — А Жайно действительно умер от горя, бедняга, он последний, кто родился здесь, на острове, и был похоронен здесь. Вы не видели местное кладбище?

Дюваль кивнул.

— Только что. Случайно забрел. Видели его могилу?

— Да, видел. Очень ухоженная.

— Да, — улыбнулся старик Дамьен. — Я туда время от времени наведываюсь, и Франсуаза приходит на нее регулярно. Рад, что вам понравилось. Большинство из тех, кто посещает это кладбище, делает это только ради Флоранс Арто.

Что-то подсказывало Дювалю, что этот разговорчивый пожилой человек, который так любит свой остров, знает очень много. Стоит лишь задать ему правильный вопрос, и…

— Так вы живете здесь почти круглый год? — повторил Дюваль, добавив слово «почти».

— Точно, — улыбнулся старик. — С тех пор как ушел на пенсию, то есть с 1995 года.

— Вы знаете всех, кто здесь живет, знаете историю острова, вам наверняка знаком каждый камень.

— Ну каждый камень и каждая бухта — да, но не каждое дерево. За этим — к Филиппу. Ему знакома вся зелень.

— Лесник?

— Да, Филипп, вы уже с ним знакомы? Ну конечно, знакомы, вы же у него ночевали. Немного странный парень. Но на острове он незаменим.

Дюваль кивнул. У него тоже сложилось такое впечатление.

— Вы уже видели Алису сегодня утром? — неожиданно спросил он.

Дамьен кивнул с серьезным видом и указал в сторону бистро.

— Да. Хорошая девушка, но слегка взбалмошная, — он посмотрел на комиссара, как бы раздумывая, говорить или нет, и продолжил: — И всегда выбирает не того парня. Мне кажется, ей хронически не везет с мужчинами.

«Алиса и сама говорила об этом нынче ночью», — подумал Дюваль. Тем не менее он спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Ну, летом я видел ее с одним из инструкторов по парусному спорту, с каким-то молодым тщеславным хорьком… — он скривился. — Потом с Филиппом, смотрелись они вместе неплохо, но, думаю, у них ничего не вышло. Жаль. Я так хотел, чтобы она уже хоть слегка успокоилась, — старик снова посмотрел на комиссара. — Ой, ей следовало бы в первую очередь выбрать меня. — Он сверкнул пронзительными глазами и расхохотался. — Знаете, мне нравится Алиса, и я ей нравлюсь, но для нее я всего-навсего забавный старичок.

— Вы знали, что у Алисы было свидание с одним из парней с «Зефира» той самой ночью?

Старик Дамьен задумчиво покачал головой.

— Ну, «знал» — это сильно сказано, но то, что между ними что-то было, к гадалке не ходи. Достаточно вспомнить, в каком состоянии она вчера была. Но она снова влюбилась не в того парня. Она просто не разбирается в людях.

Дюваль навострил уши.

— Почему не в того парня? Вы знали Себастьена Френе?

— Нет, ни в коем случае, но я его сразу раскусил. Он был таким мутным пареньком, маленьким засранцем. Мне не застят глаза красивое личико и белые зубы. Я сразу понял, что он шалопай.

— Почему? Вы что-то заметили?

— Ну ничего определенного, но я скажу так: это такой фанфарон, пустое место, какие нравятся женщинам, потому что умеют дуть им в уши. Ведь они понимают, как их смазливые мордашки действуют на окружающих. Я к таким парням отношусь с подозрением. Но не удивлен, что Алиса в него втрескалась. В нем была какая-то безбашенность. И что тот, другой, ходил за ним по пятам, как собачка, тоже вполне понятно почему.

— Какой другой? — спросил Дюваль, пытаясь вникнуть в сказанное стариком Дамьеном.

— Ну тот, второй из их команды, Ланваль.

Дамьен с ухмылкой глянул Дювалю в глаза, снова вытащил из кармана штанов носовой платок и медленно и неловко вытер нос. Дюваль чувствовал, что старик бросил затравку и теперь наслаждается его нетерпением.

— Не могли бы вы сказать мне, на что вы намекаете?.

— Конечно, почему бы не сказать, когда оба мертвы. Не то чтобы я стоял у окна и подслушивал, не дай бог, я не любопытный и привычки шпионить у меня нет. Это не мое дело, кто чем занимается, понимаете? Просто на таком острове запросто можно услышать что угодно, ведь мы все тут тремся рядом. Я имею в виду, в деревне. Филипп сидит безвылазно в доме лесника и вряд ли что-то замечает. Ведь он не ходит в бистро. Я думаю, это ошибка. Он не пьет, поэтому не ходит в бистро. Я вроде как понимаю его — но думаю, что в его положении не стоит настолько отдаляться от общества. Ему не обязательно пить алкоголь, но он должен хотя бы иногда заходить в бистро. Когда люди ни с кем не общаются, это производит плохое впечатление.

— Разве вы не собирались рассказать мне о Френе и Ланвале? — перебил старика Дюваль, чувствуя, что Дамьен уходит от темы.

— Да, конечно, простите меня, вы правы, на чем я остановился?

— Не то чтобы вы стояли у окна и подслушивали… — повторил Дюваль слова старика.

— Точно, нет, я этого не делал. Просто я сплю с открытым окном, и мой сон не такой крепкий, как раньше, возраст, знаете ли. Раньше я ложился и засыпал как убитый и спал до самого утра… — Дюваль почувствовал, что готов взвыть от нетерпения, но заставил себя успокоиться и продолжать слушать неспешный рассказ старика. — Я хочу сказать, что засыпаю быстро, но часто просыпаюсь, ворочаюсь туда-сюда, а иногда даже включаю свет и пытаюсь решать кроссворды. Но это не всегда, чаще всего я просто слушаю шум океана. Иногда снова засыпаю. А той ночью я как раз не спал. Было около двух, я смотрел на часы. Я всегда смотрю на часы, как будто мне есть какая-то разница: два, три или четыре часа.

Дюваль кашлянул, а Дамьен встрепенулся и поднял на него глаза.

— Так вот, что я хотел сказать. Я не спал, и я их слышал.

— Что вы слышали? — спросил Дюваль, взмолившись про себя всем святым. Старик Дамьен когда-нибудь доберется до главного?

— Двое мужчин, они стояли перед моим домом и разговаривали. Возможно, они думали, что говорят негромко, однако дождь и ветер автоматически усиливают звук. Короче, как бы там ни было, я в доме слышал их отлично, не прилагая к этому совершенно никаких усилий. И вот один из них говорит: «Выбрось это из головы! Уже слишком поздно». Второй что-то пробормотал в ответ, я не разобрал что. Я в основном слышал первого, он говорил громко, почти кричал. Так вот, он потом сказал: «Только не обмочись сейчас в штаны. Видел, как мы уделали этого старого козла». И засмеялся. Второй что-то снова пробормотал, а тот ему такой: «Ну ты и тряпка! Ну да ладно, я сам с этим разберусь. Мы решим вопрос». Вот и все, что я слышал.

Дамьен закончил и с довольным видом посмотрел на комиссара.

— Понятно, — сказал Дюваль, хотя ему еще многое было непонятно — А почему вы не рассказали об этом вчера?

— Так вы и не спрашивали у меня вчера, комиссар, и у вас было много других дел. Не хотел вас отвлекать. А сейчас это как-то вспомнилось самой собой, когда мы заговорили об Алисе и тех, с кем она водится, — ответил Дамьен с едва заметной улыбкой.

— Ладно, — кивнул Дюваль и улыбнулся в ответ. — Итак, эти двое мужчин, это были…

— Матросы с «Зефира», — не колеблясь, ответил Дамьен.

— Вы уверены?.

— Да, я их узнал. И пусть я не расслышал, что говорил второй, его голос я узнал. Ведь я слушал обоих целый вечер в бистро.

— А кто из них сказал: «Видел, как мы уделали этого старика?»

— Френе.

— Уверены?

— Уверен, это он орал на ветру, и я узнал его смех.

— А кто был второй?

— Ну, Ланваль.

— А старик, которого они упоминали, они говорили о Теольене?

— Думаю, да.

— То есть вы их слышали, но не видели.

— Мне и увидеть их удалось. Когда я услышал все это, я встал и посмотрел через ставни. Было темно, и я не очень хорошо их разглядел. Я увидел лишь, как двое мужчин идут к причалу.

— Они были вдвоем, и никого больше?

— Да.

— И они направлялись к пирсу, к яхтам? Вы уверены?

— Абсолютно. Но это все, что я видел и слышал, комиссар. В конце концов, это длилось всего минуту, а потом я снова лег, и пока размышлял, что это может значить, я заснул…

Дюваль кивнул и заглянул Дамьену прямо в глаза:

— Что-нибудь еще? Не хотите мне больше ничего рассказать?

— Нет, нет, — закачал головой старик.

— Хорошо, спасибо вам. Если что-нибудь еще случится или что-то вспомните, не стесняйтесь сказать мне об этом сразу, ладно?

Дюваль протянул старику руку.

— Договорились, комиссар, — улыбнулся Дамьен и крепко сжал ладонь Дюваля.

Обдумывая услышанное, Дюваль продолжил свой путь. Значит, Френе и Ланваль затевали что-то против Теольена. И Теольен был единственным, кто выжил. Сначала комиссар прошел мимо бистро, где порывистый ветер колотил в ставни. Громко хлопнула дверь. Этот ветер был невыносим. Он свирепо дул в уши и нужно было что-то срочно предпринять, чтобы защитить голову. После разговора со стариком Дамьеном Дюваль чувствовал себя измотанным. Боль в горле тоже не проходила. Он развернулся, прошел несколько шагов назад и распахнул дверь в бистро.

— Bonjour, комиссар, — встретила его насмешливой улыбкой Алиса. — Обувь у тебя прямо последний писк каннской моды.

Видно было, что она в отличном настроении.

— Смейтесь, смейтесь, Алиса, — ответил Дюваль, но и сам слегка улыбнулся.

— О, мы снова перешли на «вы»? — с издевкой подняла брови Алиса.

— Так велит мне долг, та chere, а потом, разве не вы мне вчера говорили, что на этом острове нужно быть осторожным?

— Ах, вот оно что! — она кивнула. — Благодарю вас комиссар, за заботу о моей репутации.

— Всегда пожалуйста, мадемуазель. Хорошо выспались? Вы так рано встали.

Он осмотрелся.

— Вы одна здесь?

— Комиссар, что за вопросы? — с притворным негодованием воскликнула Алиса.

— Алиса, ради бога, давайте поговорим серьезно. Сейчас не самое лучшее время для шуток. У меня есть основания беспокоиться, кроме того, у меня раскалывается голова, а симптомы простуды, если что, со вчерашнего дня только усилились.

— Возможно, доза аконитума была слишком маленькой, дайте-ка подумать…

— Нет, Алиса, пожалуйста, больше никакой гомеопатии. Мне бы чего-нибудь более действенного, — взмолился Дюваль.

— Тогда грог?

— Вы не шутите?

Дюваль метнул в нее раздраженный взгляд. У него были серьезные сомнения, что грог усилит целебный эффект пяти растворенных гранул гомеопатического средства.

— А что такого? — опросила Алиса с самым невинным выражением лица.

— Рановато для грога. Думаю, уровень алкоголя у меня в крови еще не вернулся на нулевую отметку.

— Тогда чай с медом?

Дюваль воздел глаза к потолку.

— Неужели у вас нет двух таблеток аспирина? Ничего не имею против прополиса, меда и всех остальных природных средств, но я доверяю старой доброй фармакологии.

— Прополис! — засмеялась Алиса. — Вы встретили Филиппа.

— Да, он любезно одолжил мне сухую одежду, и эти сапожки тоже, но сейчас мне не помешает аспирин.

— Я посмотрю, у нас где-то была аптечка, — девушка привстала на цыпочки и потянулась, так что ее джемпер скользнул вверх, обнажив идеальный пресс.

Дюваль смотрел на Алису, не отрывая глаз. Она достала с полки над стойкой пластмассовую коробку и поставила ее перед комиссаром.

— Посмотрим, что у нас тут.

Они почти одновременно склонились над коробкой, так что их головы почти соприкоснулись. Дюваль почувствовал дыхание девушки и тут же вспомнил, каким мягким был ее рот, когда они целовались.

Дверь распахнулась, и в бистро ворвались ветер и холод.

Алиса вздрогнула и отшатнулась.

— О, Паскаль! — воскликнула она. В ее голосе угадывалась тревога.

— Да, это я… надеюсь, не помешал?! — поинтересовался хозяин бистро с недвусмысленным намеком. Он повесил мокрую куртку на один из крючков возле двери.

— Bonjour, мсье Мориани, вовсе нет, как вы только могли такое подумать? Алиса была так добра, что согласилась поискать мне две таблетки аспирина в вашей аптечке,

— Аспирин? Вы что, заболели?

— У меня раскалывается голова, и я чувствую, что простываю.

— И, вероятно, мало спали?

Прозвучало это так же двусмысленно.

— Как вы понимаете, много чего нужно было обдумать. Я иногда страдаю бессонницей. Как, впрочем, и вы, я полагаю… — Дюваль взял из коробки пакетик ноктамида.

— Я? Нет, — покачал головой Мориани. — Я сплю как убитый.

— Это ваш, Алиса?

Дюваль повернулся к девушке, которая в это время ставила чашки в кофемашину.

— Что, простите?

— Вы страдаете бессонницей?

— Я? Нет. С чего вы взяли?

Она не смотрела ему в глаза.

— Потому что я нашел ноктамид здесь, в аптечке, это сильное снотворное.

— Я не знаю, — пожала плечами Алиса, взяла тряпку и принялась протирать столы.

— Ноктамид?

Хозяин бистро взял у Дюваля пакетик, повертел его и положил обратно.

— Наверное, кто-то из посетителей оставил. С ума сойти, чего у нас только нету, смотрите, — теперь Паскаль Мориани принялся сам копаться в аптечке. — Тут какая-то сборная солянка, — он достал бутылку лосьона для загара, ингалятор от астмы, липкую бутылку розового сиропа от кашля и упаковку антигистамина. — А это у нас от поноса, — объявил он, держа в руке прозрачную пачку, в которой еще оставалось две капсулы, — это чтобы ноги не отекали, это от изжоги, это от комаров. Так, а это у нас что? — он прочитал надпись на маленькой баночке и скривился: — Тонизирующее средство для пожилых. А вот тут, смотрите, открытая упаковка антифеда, парацетамол, парацетамол, еще парацетамол… Вот оно, шипучий аспирин с витамином С. Вуаля, лечитесь на здоровье! — он пододвинул это все к Дювалю и протянул ему еще пакетик медовых конфет: — И это возьмите тоже.

— Ах, спасибо… и конфеты медовые, прелесть какая, — не удержался от иронии Дюваль. Хозяин посмотрел на него недоуменно.

— Мед — это всегда хорошо, — пробурчал он.

— Знаю, — пошел на попятую Дюваль. — Можно мне стакан воды? Для аспирина. Приму сразу две таблетки.

— Конечно.

Хозяин поставил перед ним высокий узкий стакан, до краев наполненный водой.

— А что сегодня в меню? — сменил тему Дюваль. В его желудке с утра не было ничего, кроме чашки кофе.

— Brandade de morue[33],— подала голос Алиса.

— В самом деле? — удивился Дюваль, поворачиваясь к девушке. — Сто лет его уже не ел. Люблю это блюдо с детства. Рад слышать. Вы готовили?

— Да, с самого утра вытаскивала косточки одну за другой своими крохотными ручонками, — съязвила девушка:

Дюваль сделал вид, что не заметил.

— Превосходно. Ради этого вы так рано встали?

Она наморщила нос.

— Не совсем. Это правда, что с brandade нужно повозиться., Больше всего времени уходит на треску: снять кожу, вытащить кости, ну и, конечно, замочить, чтобы она не была такой соленой. Но я начала делать это еще вчера.

— Да, я помню, бабушка клала рыбу в таз и ставила его в ванну под открытый кран с водой на несколько дней.

— На несколько дней? В наши дни это совершенно невозможно, учитывая, сколько в городе приходится платить за воду, — вмешался в беседу Паскаль Мориани. — Да и рыба сейчас тоже дорога до неприличия. Вот так простое блюдо превращается в деликатес, который едва можешь себе позволить. Я надеюсь, ты не оставь ляла ее под краном на всю ночь, — бросил он Алисе.

— Не волнуйся, конечно, нет. Я просто меняла воду каждый час. — Хозяин бистро вздохнул. — Во всяком случае, сегодня ночью не оставляла — язвительно добавила девушка и пожала плечами. — А чего ты хотел? Чтобы она была пересоленной и люди тратились на напитки?

Мориани бистро метнул в Алису гневный взгляд.

— У тебя нет чувства меры, Алиса. Я не могу себе позволить смывать деньги в. канализацию. А ты расходуешь продукты так, будто у меня тут продуктовая база… На два копеечных тоста с сыром ты берешь пол фунта сливочного масла и столько сыра и ветчины, сколько хватило бы на десять тостов. Так в моем ресторане дела не делаются.

— В ресторане! — фыркнула Алиса. — Был бы это ресторан! У тебя тут обычная забегаловка, не более того! А вообще, людям нравится хорошая еда.

— Боже мой, Алиса! — завопил Паскаль Мориани. — Ты и понятия не имеешь, о чем говоришь. «Людам нравится хорошая еда» — так они должны за нее хорошо платить. Понимаешь?

Он обернулся к Дювалю.

— Ничего личного, мсье комиссар, но такой croque monsieur, как вам вчера сделала Алиса, по самым скромным подсчетам, стоит евро 15 за штуку. Но никто не будет платить за croque monsieur больше семи-восьми евро. Так что мне приходится иногда корректировать расходы.

— Ну зато все было очень вкусно, — сказал Дюваль, пытаясь вспомнить, сколько ему за это насчитала Алиса. Вместе с вином вышло меньше 20 евро, он щедро округлил счет чаевыми, но в кассу чаевые, разумеется, не попали.

— Хочешь, чтобы комиссар доплатил? — раздраженно закатила глаза Алиса. — Весь сыр-бор из-за того, что я всего один разочек взяла чуть больше масла, чтобы сделать хороший croque monsieur?

— Один разочек, потом второй разочек, и вот уже два разочка… Ты берегов не видишь! Это мои деньги, и ты их просто бросаешь на сковородку! Ты хоть представляешь, как мало мне в итоге остается и как много мне приходится отдавать! Ты знаешь, сколько берет с меня URSSAF[34]каждые три месяца? Почти все, что я зарабатываю, идет на социальное страхование. Я практически работаю только на URSSAF, головорезы они, вот кто! — Мориани посмотрел Дювалю прямо в глаза. — Я сказал лишь то, что все знают, пусть и не говорят в открытую.

Комисссар пожал плечами. Все хотели получить что-нибудь от государства всеобщего благосостояния, но никто не хотел платить за это из своего кармана. URSSAF не пользовалось популярностью. А поскольку сборы на социальное страхование продолжали расти, росло и недовольство. Рейды, которые проводились URSSAF для выявления тех, кто работал по черным и серым схемам, были настоящим бичом для малого и среднего бизнеса.

А хозяина уже было не остановить:

— Обычная забегаловка? Почему такое неуважение? Что в этом плохого? Забегаловка это или ресторан, здесь нужно считать, понятно?

Алиса проворчала что-то нечленораздельное и начала пододвигать стулья к столу, волоча их по полу с ужасным скрежетом.

— Ну, — сказал Дюваль, — мне пора. Я еще вернусь к brandade, — добавил он с кривой улыбкой, закрывая дверь. А потом еще раз открыл ее и спросил: — Кстати, а Теольена никто сегодня не видел?

— Нет, — буркнул хозяин.

Алиса покачала головой.

Дюваль был рад скрыться от пронизывающего до костей ветра. Он спустился по лестнице под палубу «Мелоди» и на мгновение затаил дыхание. Было тепло, душно и пахло сыростью. Но мадам Шнайдер взглянула на комиссара так тепло, будто он был другом семьи. Сидевший за карточным столом Ксавье Шнайдер поднялся, пожал Дювалю руку и жестом указал на стулья и кресла:

— Прошу вас, присаживайтесь, комиссар.

— Да-да, садитесь, погрейтесь, — закивала мадам Шнайдер — Этот ветер так утомляет. Но Клеману все нипочем. Он уже несколько часов торчит на улице. Его просто невозможно удержать в помещении, какая бы погода ни была. Хотите чаю? Или кофе?

— Может быть, чаю, — задумался Дюваль, сглотнув слюну и пощупав языком небо. Горло слегка опухло. — Да, точно чаю, — определился он.

Стефания Шнайдер пристально на него посмотрела.

— У вас что, болит горло?

— Как вы догадались?

— Когда у вас маленький мальчик, который в любую погоду торчит на улицу, вы определяете симптомы на глаз. Я сделаю вам чай с ложкой меда. Мед помогает от боли в горле.

— Я уже несколько раз это слышал за сегодня, — вздохнул Дюваль.

— Горчичники тоже ничего, но я уж не стала вам их предлагать, — засмеялась Стефания Шнайдер, включая чайник.

— Да я бы и не отказался, — ответил Дюваль и тоже засмеялся. Он мгновенно почувствовал себя как в кругу старых добрых знакомых и забыл о духоте и запахе, которые беспокоили его всего минуту назад.

— Ну, — поинтересовался Ксавье Шнайдер. — Нашли что-нибудь еще?

Дюваль издал неопределенный звук. Шнайдеры были ему симпатичны, но он не собирался делиться с ними информацией о ходе следствия. Ход следствия, гм… да комиссар и сам не знал, насколько далеко все зашло. В чем он точно был уверен, так это в отсутствии всякой поддержки. По крайней мере, сегодня у него не будет ни парома, ни криминалистов, ни судебного медика, ни судьи. Но об этом он как раз может сказать.

— О! — воскликнула встревоженно мадам Шнайдер, а мсье Шнайдер задумчиво потер подбородок.

— Я хотел бы спросить вас кое о чем… — начал Дюваль, переводя взгляд с мадам Шнайдер на мсье Шнайдера. — Кстати, а где ваш шкипер?

— Куда-то ушел, я полагаю, — ответил Ксавье Шнайдер.

Дюваль принял информацию к сведению и продолжил:

— В ту ночь, о которой мы говорили, вы действительно ничего не слышали? Ни шума драки, ни криков, ни чего-то еще необычного?

— Нет, — покачал головой мсье Шнайдер. — Я бы сказал вам, если бы что-то слышал.

Ответ Стефании Шнайдер тоже был отрицательным.

— Я сплю довольно крепко, что необычно для матери, я знаю. В конце концов, всегда говорят, что матери спят с одним открытым глазом и просыпаются от малейшего шума. Но я сплю крепко. Тем более когда ты в плавании и постоянно дует, ветер, к ночи чувствуешь себя совершенно утомленной. Море действует на меня гипнотически, одна-две минуты — и я засыпаю.

— А как вы думаете, ваш шкипер что-нибудь слышал?

— Он бы нам сказал, — ответил Ксавье Шндер. — Дан очень честный. Я доверяю ему на сто процентов. Если бы он что-то заметил, вы бы уже об этом знали.

На мгновение воцарилась тишина. Дюваль зачерпнул чайной ложкой мед, который поставила перед ним на стол мадам Шнайдер, опустил ложку в чай, помешал, поднес чашку ко рту и сделал небольшой глоток. Чай еще был слишком горячим.

— Кроме того, расстояние от нас до «Зефира» приличное, — объяснил мсье Шнайдер. — И мы стоим с другой стороны пирса. Если бы не было ветра, мы бы могли что-нибудь услышать, но с этим восточным ветром, с волнами, а еще когда яхты ухают и скрипят… — он покачал головой. — Слышно лишь то, что происходит под палубой, да и на палубе, конечно, но все остальное… Да вы и сами слышите, как тут шумно.

Да, Дюваль понял. На самом деле у него больше не было вопросов, но он еще не выпил чай. Комиссар сидел, задумчиво помешивая ложкой в чашке.

— А что вы думаете об Алисе Берадье?

Вопрос возник внезапно, и Дюваль, казалось, сам удивился, что произнес его вслух.

Шнайдеры посмотрели на него с изумлением.

— Ну…

Казалось, Ксавье Шнайдер слегка смутился.

— Как бы вам сказать…

Он как-то сжался и перевел взгляд на жену.

— О, она и тебя подцепила на крючок, — хохотнула Стефания. Шнайдер. Веселой она, впрочем, не выглядела. — Такая себе вертихвостка, если вас интересует мое мнение.

Ксавье Шнайдер бросил на нее кроткий взгляд и пожал плечами.

— Ну я бы не выражался так резко, но она очень… привлекательна. Похожа на сирену, русалочку, Соблазнительную, но какую-то недостижимую.

— О-ла-ла!

Брови мадам Шнайдер взлетели вверх.

— Маленькая русалочка — пропела она нарочито детским голоском. — Какая прелесть, — и с презрением посмотрела на мужа. — Нет, правда, — на этот раз ее голос звучал холодно, — не знаю, какую такую русалочку вы все в ней увидели, она вертихвостка, и притом довольно вульгарная.

Cherie, я всего лишь констатирую факт, и только.

Ксавье Шнайдер повернулся к Дювалю.

— Думаю, Алиса слегка запуталась в жизни. Я это чувствую. Мне кажется, сама она этого не осознает.

Стефания Шнайдер закатила глаза.

— Вот она мужская интуиция. Я и не знала, что ты так о ней беспокоишься.

— Cherie, я просто пытаюсь дать комиссару четкий ответ, вот и все.

Дюваль чувствовал себя неуютно и молча пил чай. Пока он размышлял, может ли внести свой вклад в примирение семейства, вдруг раздался мальчишеский голос: «Маман! Маман!» — и по палубе затопотали шаги. Люк, дрогнув, открылся-, и с палубы в кают-компанию, словно гимнаст на цирковом представлении, прыгнул мальчуган.

— Смотрите, что я нашел! — крикнул он, запыхавшись.

— Клеман, — в один голос закричали Стефания и Ксавье Шнайдер. — Ты весь мокрый!

Стефания Шнайдер вскочила с места.

— Снимай обувь! — рявкнул отец. Потом они оба принялись забрасывать ребенка вопросами, перебивая друг друга.

— Что случилось?

— Что ты натворил?

— Где твоя куртка?

Мать сбегала за большим махровым полотенцем, в которое тут же закутала сына.

— Что за вид?! А поздороваться с мсье?

— Ouais, bonjour, commissaire! — сказал Клеман, сверкая глазами из-под полотенца. Он раскраснелся, мокрая прядь светлых волос прилипла ко лбу. Рукава пуловера были у него закатаны чуть ли не до плеч, мокрые джинсы, заправленные с резиновые сапоги, прилипли к заду. Не обращая внимания на возмущенные вопли родителей, мальчик триумфально поднял над головой свою находку и произнес лишь одно слово:

— Нашел!

Нож, довольно узкий. Эту форму нельзя было спутать ни с какой другой. Это был довольно большой раскладной лайоль с черной костяной ручкой, украшенной латунью. «Бинго!» — подумал комиссар.

И тут снова оба родителя набросились на сына с расспросами.

— Где твоя куртка? — не унималась мать.

— Где ты это нашел? — спросил отец. — И почему ты такой мокрый?

— В воде, я его нашел в воде, — наконец ответил мальчуган.

— Где твоя куртка? — в третий раз спросила его мать.

— Ради бога, Стефания, какая разница, где эта чертова куртка? — рявкнул Ксавье и снова повернулся к сыну: — В воде? Где именно в воде? Зачем ты вообще полез в море в такую погоду? В такие волны?

Но Клеман не ответил. Сияя торжественной улыбкой, расплывшейся по всему липу, он вручил нож комиссару, чей авторитет для него в этой ситуации, по-видимому, был непререкаемым. Дюваль вытащил из кармана куртки носовой платок и осторожно взял нож из рук мальчика.

— Где ты нашел нож? — теперь спросил и Дюваль.

— В воде, — повторил мальчик просто, будто это все объясняло.

— Где именно? Там, где я тебя видел? На пляже перед Club Nautique?

— Да, — кивнул мальчуган. — Я собирал то, что выбросило после штормов. Я нашел там еще много всякого разного — протараторил Клеман и принялся опустошать карманы мокрых джинсов. Он выложил на стол длинный обрывок оранжевого шпагата, кусок плитки с голубым узором и отшлифованными краями, желтую пластмассовую зажигалку, солнцезащитные очки с одним стеклом и несколько ракушек. — А потом я увидел, что что-то блестит в воде. Я подумал, это старинная монета с пиратского корабля, и мне захотелось ее достать. Я попытался вытащить ее палкой, но никак не удавалось. Пришлось лезть за ней в воду. А потом оказалось, что это не монета, а нож!

Вместе с находками из карманов на стол и деревянный пол высыпалось много песка.

— Песок, Клеман! — зашипела мать и снова спросила: — Ради бога, где твоя куртка?

Ксавье Шнайдер воздел глаза к потолку.

— Я снял ее и повесил на забор, — наконец ответил мальчик. — Не хотел, чтобы она промокла, вот почему.

Дюваль поднес нож под одну из галогенных ламп, светивших в каюте, и внимательно рассмотрел. Это был настоящий лайоль с роговой ручкой и фурнитурой из латуни, не одна из множества реплик, которыми торгуют на рынке. На стальном лезвии Sandvik[35] было выгравировано Lagulole Aveyron. В том месте, где лезвие соединялось с ручкой, сидела типичная муха, но только слегка украшенная. В целом, и лезвие, и черенок знавали лучшие времена. Сталь была покрыта пятнами.

Дюваль растопырил средний и большой пальцы, чтобы измерить длину ножа. Нож идеально уместился в эту мерку. 22 сантиметра. Значит, длина лезвия около 10 сантиметров.

— Думаете, это нож с пиратского корабля? — восторженно спросил Клеман.

Дюваль недоуменно взглянул на мальчугана. Неужели он имел в виду «Зефир»?

— О каком пиратском корабле ты говоришь?

— Ну о том, что здесь затонул.

— Я ничего об этом не знаю, — сказал Дюваль и вопросительно посмотрел на мсье и мадам Шнайдер. Мадам Шнайдер пришла в себя и объяснила:

— Мне кажется, Клеман у себя в голове смешал несколько фактов. Здесь есть два затонувших корабля, с которых были спасены вещи. Их можно увидеть в музее. Мы были там позавчера. Но это были торговые суда, одно из них римское, другое из более поздней эпохи, вероятно, арабское. В этой связи зашла речь о сарацинах, которые добирались в те времена до Гард-Френе, а гид упомянул и о пиратах, которые всегда водились в этом регионе. Я думаю, именно поэтому Клеман перепутал торговый корабль с пиратским. Да, Клеман?

— Гм, — скривился Клеман, будто в него влили стакан рыбьего жира.

— Кстати, некоторые из найденных вещей невероятно хорошо сохранились, например посуда и амфоры. В амфорах, в которых перевозили пишу, например, были обнаружены настоящие лесные орехи. Фундук, которому две тысячи лет! Клеман был так впечатлен.

Мадам Шнайдер посмотрела на сына, рассчитывая найти в нем поддержку. Но после того, как мальчик сам нашел нож, фундук, пусть и такой древний, по-видимому, уже не производил на него такого впечатления.

— Это нож с одного из кораблей? — спросил он еще раз у комиссара.

— Я не думаю, что этот нож с одного из затонувших кораблей, — на полном серьезе ответил Дюваль, глядя на Клемана. — Но это прекрасный нож, настоящий лайоль. Его так называют, потому что он сделан в деревне Лайоль в Авероне. Там несколько ножевых мастерских. Видишь это клеймо? — он показал мальчику гравировку. — Его отличительная особенность — довольно узкое лезвие. А вот эта муха украшает все ножи Лайоль, это их фирменный знак. Есть много разных ножей, с ручками из дерева, рога, кости, бог знает чего еще. Но каждый нож уникален.

Клеман кивнул и с благоговением посмотрел на нож.

— Это складной нож, но я не хочу складывать его сейчас, я оставлю его таким, как ты его нашел. Не знаю, сколько ему лет, но такие ножи делают, по-моему, с начала XIX века, то есть этой марке максимум лет двести. Значит, нож точно не может быть с корабля, затонувшего тысячу лет назад. Понимаешь? — Мальчик кивнул. — И хотя он, судя по виду, использовался довольно долго, ему точно меньше ста лет.

— Почему он тогда оказался в воде?

— Хороший вопрос, я и сам об этом подумал.

— Это что, орудие убийства? — тихо спросил Клеман.

— Клеман! — возмущенно воскликнула мадам Шнайдер.

Дюваль серьезно посмотрел на Клемана.

— Откуда ты знаешь это выражение? И почему ты думаешь, что он может быть орудием убийства?

Стефания Шнайдер чуть не брякнулась в обморок.

Клеман густо покраснел.

— Потому что, потому что… потому что я слышал что-то подобное. Старик Дамьен разговаривал со шкипером, и шкипер сказал, что не верит, что получит свой нож обратно, потому что это орудие убийства, и это чертовски обидно: у него с этим ножом связана куча воспоминаний. И я подумал: раз ему не отдадут нож, может быть, я подарю ему этот. Ну чтобы у него снова был нож. Но что, если и этот нож — орудие убийства?

— Я тоже этого пока не знаю, Клеман. Но не думаю, что получится подарить этот нож шкиперу. В любом случае это важная находка.

Было видно, что Клемана так и распирает от гордости.

— Но я должен забрать его с собой и проверить. Возможно, тогда мы узнаем, кому он принадлежит и почему он оказался в воде. Понимаешь?

— Гм-м, — буркнул мальчуган.

— Скажу тебе еще одну вещь. Ты, когда вытаскивал этот нож из воды, подверг себя большой опасности, волны сегодня сильные и непредсказуемые. Ты мог запросто утонуть.

— Ба, да я умею плавать! — возразил Клеман. Дюваль обвел взглядом всех Шнайдеров.

— Ну, я думаю, вам лучше обсудить это втроем. Потом он снова обратился к Клеману.

— Тебе нужно переодеться и, может быть, принять горячий душ и выпить чего-нибудь горячего, чтобы не простудиться, а потом, когда ты снова согреешься, ты покажешь мне, где именно ты нашел нож, да?

— Да! — крикнул Клеман и снова зарделся от важности.

— Нет, знаете что, сделаем это прямо сейчас.

Я думаю, это важно, и я заодно заберу куртку Клемана, — решила Стефания Шнайдер.

Клеман показал Дювалю и родителям место, где он нашел выброшенный морем хлам — на песке еще можно было увидеть маленькие следы его резиновых сапог, и длинная палка, которой он орудовал в воде, тоже была на месте. Потом они нашли красную куртку Клемана. Она висела, развеваясь на ветру, на деревянном столбе у входа в Club Nautique.

Даже если мальчик не осознавал в полной мере значения словосочетания «орудие убийства», это было именно то, о чем думал Дюваль, когда уходил от Шнайдеров. Это был нож, которым зарезали Френе? Два ножа, два убийства… может быть, и убийц было двое?