Системный Кузнец IX

Глава 10

День начался с ударов. Ритмичный звон молота о наковальню был единственной музыкой, которую я по-настоящему понимал. В полумраке кузни, пропитанном запахом раскалённого железа, время текло иначе — не минутами и часами, а остывающими заготовками.

Мы с Ульфом работали над старым якорем с баркаса Доменико. Железяка была древней, изъеденной солью, с глубокой трещиной в левой лапе — металл устал бороться с морем.

— Ещё жару, Ульф! — крикнул я, не оборачиваясь.

Великан налёг на рычаг мехов. Горн вздохнул, выплёвывая сноп оранжевых искр. Ульф работал с удивительной для его габаритов чуткостью — парень чувствовал дыхание огня так же, как я чувствовал структуру стали.

Выхватил щипцами раскалённую до вишнёвого свечения лапу якоря и уложил на наковальню.

Перед глазами привычно мигнуло окно.

[Объект: Корабельный якорь (повреждённый)]

[Материал: Низкоуглеродистое железо (старое, множественные каверны)]

[Дефект: Усталостная трещина глубиной 40 мм.]

[Рекомендация: Кузнечная сварка с использованием буры. Проковка для уплотнения зерна.]

— Сыпь! — скомандовал я.

Ульф, уже державший наготове банку, ловко сыпанул щепотку белого порошка в раскалённый зев трещины. Бура зашипела, расплавляясь и растекаясь, выедая ржавчину и окалину.

— Бьём!

Мой ручник звякнул, указывая место. Секунду спустя Ульф опустил кувалду.

БАМ.

Металл податливо сплющился, края трещины сошлись.

— Ещё!

БАМ.

Я поворачивал деталь, Ульф бил — точно и мощно. В этом ритме не было места тревоге, но стоило закончить и опустить якорь в бочку с маслом, как мысли вернулись.

Вытер пот со лба. Полдень — солнце уже жарит вовсю, а вестей всё нет.

Ни Брока, обещавшего вернуться «скорее», ни Ромуло с его новостями из Мариспорта и сырьем для работы над деталями лодки. Эта тишина раздражала. Чувствовал себя как тот якорь — вроде бы починен и готов к службе, но всё ещё лежу на берегу, пока другие уходят в море. Каждый час ожидания казался украденным.

Ульф отложил кувалду и потянулся за ковшом с водой.

— Хорошо вышло, Кай, — прогудел он, довольно оглядывая остывающую железку. — Крепко. Доменико рад будет.

— Будет, — кивнул, рассеянно глядя на входной проём, за которым слепило южное солнце. — Если сегодня заберёт…

Внезапно с тропы донеслись шаги — неторопливые и шаркающие. Тень упала на порог, заслоняя свет.

В дверном проёме стоял Тито. Лицо серое, под глазами залегли тени. На нём была мятая рубаха, а шея замотана толстым слоем льняных тряпок. Кузнец опирался на сучковатую палку, перенося вес с больной ноги.

Ульф, увидев гостя, расплылся в улыбке, совершенно не считывая напряжения момента.

— Тито! — радостно гаркнул великан. — Тито поправился! Ульф рад! Ты ходишь!

Старик поморщился, словно от зубной боли.

— Чему радоваться-то, дубина стоеросовая? — прохрипел он. Голос звучал сипло, с присвистом. — Лучше б сдох, как и рассчитывал… Меньше сраму было бы.

Мужик сплюнул на пол устало.

Я медленно снял фартук и бросил на верстак. Внутри шевельнулось глухое раздражение. Меньше всего хотелось тратить время на светские беседы с человеком, который пять лет отравлял мне жизнь, а теперь притащился сюда, едва встав с постели.

— Чем обязан? — спросил холодно, не делая шага навстречу. — Если ругаться — сил у тебя маловато.

Тито поднял на меня взгляд. В покрасневших глазах не было ненависти, только какая-то вымученная решимость — переступил с ноги на ногу, опираясь на посох, и тяжело вздохнул, отчего повязка на шее натянулась.

— Поговорить надо, — выдавил кузнец с трудом. — Не здесь — на воздухе. Здесь… дымом воняет. Дышать тяжко.

Он развернулся, шатаясь, и заковылял обратно на улицу, под навес.

Я переглянулся с Ульфом. Великан недоумённо хлопал глазами, переводя взгляд с меня на удаляющуюся спину старика.

— Держи жар, — бросил напарнику. — Я скоро.

Вытерев руки, шагнул из полумрака кузни на яркий свет, щурясь от солнца. Что-то подсказывало — разговор предстоял неприятный.

Под навесом ветер с моря трепал край парусины, натянутой над верстаком для готовых изделий, и этот звук был единственным, что нарушало тишину в первые секунды.

Тито уже сидел на деревянной лавке, опираясь на посох обеими руками. Дыхание вырывалось со свистом, словно из пробитых мехов. Я остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Старик щурился от яркого света, бьющего с моря и выглядел жалко — не так, как выглядит побеждённый враг, а как сломанный инструмент, который уже не починить. Серый цвет лица, впалые щёки, тряпка на шее…

— Ну? — спросил я, не скрывая нетерпения. — Я слушаю. У меня работа стоит.

Тито не поднял головы. Смотрел на сапоги, покрытые дорожной пылью.

— Я видел цепь, — прохрипел он. — Бартоло говорит — лучшая моя работа за последние годы. Даже клеймо моё стоит — кривое, как надо…

Кузнец замолчал, набирая воздух.

— Ты меня подставил, северянин, — выплюнул тот наконец, вскинув голову. В мутных глазах блеснула злость. — Ты и этот твой ручной медведь.

— Подставил? — переспросил холодно, делая шаг ближе. — Ты так это называешь?

— А как ещё⁈ — Тито попытался повысить голос, но сорвался на кашель — ударил себя кулаком в грудь, лицо пошло красными пятнами. — Сделали из меня посмешище! Я хотел уйти… хотел всё закончить. А вы? Вылезли со своим благородством! Теперь вся деревня славит мастера Тито, который, видите ли, превозмог беды ради колодца! А Тито в петле болтался, пока вы там молотами стучали!

— Если бы мы не стучали, — отрезал я, глядя на него сверху вниз, — деревня осталась бы без воды. А твой друг Бартоло слетел бы с должности старосты, потому что бабы его бы живьём съели.

Я отвернулся, глядя на бухту. Чайки кружили над водой, высматривая добычу. Мир жил своей жизнью, и эта мелкая грызня казалась ничтожной и далёкой от реальных проблем.

— Мне плевать на твою гордость, Тито, — бросил я через плечо. — И делали мы это не ради тебя. Сын Бартоло попросил помощи, а я помог. Точка. Если тебе от этого тошно — твои проблемы.

— А меня, значит, никто не спросил… — проворчал он, ссутулившись. Злость уходила из него, оставляя горький осадок. — Всё решили за спиной. Как с ребёнком малым или с умалишённым.

— Тебя спрашивать было не о чем. Ты в тот момент уже не здесь был, — жестоко, но честно напомнил я.

Тито дёрнулся, словно от пощёчины, упёрся палкой в землю, пытаясь встать, чтобы, видимо, сказать мне что-то в лицо, но тело подвело — ноги подогнулись, колено подвернулось, и старик начал заваливаться набок, на землю.

Я шагнул вперёд, подхватил его под локоть, не давая упасть. От него пахло старым потом, лекарственными травами Норы и кислым духом болезни.

— Пусти… — просипел кузнец, пытаясь вырваться, но сил не было.

Я без церемоний усадил его обратно на лавку.

— Сиди, — рыкнул я.

Метнулся к бочке с питьевой водой, зачерпнул ковшом, вернулся.

— Пей, — сунул ковш в руки. Вода плеснула через край на его штаны.

Тито дрожащими руками вцепился в деревянную ручку. Пил жадно, давясь, вода текла по подбородку, по тряпкам на шее. Я стоял над ним, чувствуя смесь брезгливости и жалости.

Когда тот напился и опустил ёмкость на колени, я опёрся рукой о столб навеса, нависая над ним.

— Слушай меня, Тито, — сказал ровно. — У меня нет времени на твои истерики. И нет желания выслушивать претензии. Если это всё, зачем ты пришёл — убирайся. Иди домой, отлёживайся, жалей себя дальше, но не трать моё время.

Тяжёлое молчание повисло между нами, разбавляемое его сиплым дыханием. Старик смотрел в ковш. Я уже собрался развернуться и уйти в кузню, но что-то в его позе заставило меня задержаться.

Его плечи мелко дрожали.

— Или… — я прищурился. — Или ты хочешь что-то сказать? Так говори уже. Рожай слова, Тито, пока я не ушёл.

Старик медленно поднял голову — в глазах больше не было злости — там была пустота. Он открыл рот, но звук не шёл — видимо, боролся с собой.

Тито сглотнул, и кадык дёрнулся под грязными бинтами. Отставил ковш на лавку.

— Ты прав, северянин, — прохрипел кузнец, глядя мимо меня, в сторону моря. — Я тебе жизни не давал — это правда. Всегда волком смотрел, в таверне языком мёл, сплетни пускал, как гниль по воде… Думал, ты пришёл моё место занять. Хлеб отобрать.

Старик замолчал, собираясь с силами. Каждое слово давалось ему с боем — не только из-за сорванного горла, но и потому, что признавать свою гниль вслух всегда больнее.

— А когда прижало… — Тито криво усмехнулся, обнажая пожелтевшие зубы. — Рыжий твой с того света вытащил. Ты вот… цепь эту проклятую сковал. Просто так. Не ради меня, пусть ради Бартоло, но… имя-то моё спас. И теперь заказы снова несут — люди верят. А я сижу тут, как побитая шавка, и даже молот поднять не могу.

Кузнец тяжело вздохнул, упёрся ладонями в колени и, кряхтя, начал подниматься. Я не стал помогать, если хотел встать сам — пусть встаёт.

Тито выпрямился, покачиваясь, и впервые за пять лет посмотрел мне в глаза.

— Прости, Кай, — буркнул он грубо.

Его рука — широкая, с въевшейся угольной пылью, такая же рабочая, как моя — неуверенно потянулась ко мне.

Я смотрел на эту ладонь секунду. Странно — не чувствовал ни торжества победителя, ни облегчения, ни радости. Внутри было пусто и тихо, как в остывшем горне. Просто факт: вражды больше нет. Узел развязан.

Протянул свою руку и коротко сжал его ладонь.

— Забыли, — сказал ровно. — Живи, Тито.

Старик кивнул, пряча глаза, и уже развернулся, чтобы уйти, ковыляя к тропе.

— Постой, — окликнул я.

Кузнец замер, не оборачиваясь.

Мысль о Пьетро кольнула сердце неожиданно остро. Я смотрел на сгорбленную спину старика и понимал: это мой единственный шанс.

— Я могу уехать, — произнёс, глядя кузнецу в затылок. — Скоро. Может, надолго, а может, и насовсем — не знаю.

Тито медленно повернулся, брови поползли вверх, собирая морщины на лбу.

— Уехать? — переспросил тот сипло. — Ты? Отсюда?

— Не об этом речь, — оборвал я. — Дело в мальчишке — в Пьетро.

Шагнул к нему, понизив голос.

— Пацан толковый — руки растут откуда надо, огонь чувствует, металл слышит. Он полюбил это дело, Тито. По-настоящему. Мне больно бросать его на полпути, а с собой взять не могу — дорога может быть… не для детей.

Тито хмыкнул, щурясь на солнце.

— И что ты хочешь?

— Возьми его к себе, — сказал твёрдо. — В подмастерья. Официально. Пусть смотрит, уголь таскает, мехи качает. Учи его.

Старик, услышав это, вдруг издал звук, похожий на карканье вороны.

— Кому нужен мастер Тито после мастера Кая? —развёл руками самоуничиженно. — Мальчишка же смеяться будет. Он видел, как ты работаешь. Видел, что ты умеешь. А я что? Кривые гвозди да ржавые якоря?

— Вот и докажи ему, — перебил я, глядя жёстко. — Докажи, что ты тоже чего-то стоишь. Ты полвека у горна простоял. В этой деревне каждый второй засов твоими руками сделан, каждая петля. Твой отец ещё тут ковал.

Я подошёл вплотную.

— Ему не нужны шедевры, Тито. Ему нужно ремесло — честная, добротная работа. Основа. Ты это можешь. Только одно условие… — мой голос стал стальным. — Если тронешь его, если хоть раз ударишь или сорвёшь злость — я узнаю. Даже с того света достану. Учи, но не смей ломать. Понял?

Тито смотрел на меня долго, жуя губами. В мутных глазах что-то менялось — словно искра попала на тлеющий трут. Он выпрямился, насколько позволяла больная спина.

— Возьму пацана, — буркнул кузнец наконец. — Чего ж не взять. Руки нужны.

Он помолчал, поправил тряпку на шее и добавил тихо, но отчётливо:

— И к бадяге этой… к вину больше не прикоснусь — хватит, напился. Ну его в бездну.

Это прозвучало не как обещание мне, а как клятва самому себе.

— Добро, — кивнул я.

Больше говорить было не о чем. Тито развернулся и медленно, припадая на левую ногу, побрёл по каменистой тропе. Я смотрел ему вслед, пока сутулая фигура не скрылась за поворотом скалы.

Странно. Старая вражда рассыпалась в прах, не оставив следа. Но судьба Тито меня не трогала — выкарабкается, хорошо, нет — его выбор. А вот за Пьетро стало чуть спокойнее. Я оставил что-то после себя — не только железки, но и шанс для мальчишки.

— Кай! — громовой голос Ульфа донёсся из глубины кузни, перекрывая шум прибоя.

Великан высунул чумазую голову из дверного проёма, сияя улыбкой во все тридцать два зуба.

— Помирились? Ну⁈ Помирились?

Я невольно усмехнулся, качая головой.

— Помирились, медведь, помирились… Давай работать, железо стынет.

К вечеру мы закончили.

Якорь лежал на полу — остывший, чёрный от масла и крепкий, как скала. Трещина исчезла, швы зачищены. Честная работа, за которую не стыдно взять деньги.

Только вот забирать его никто не спешил. Ни Доменико, ни вестей от Брока, ни обещанных материалов от Ромуло. Солнце скатилось к горизонту, окрашивая море в багровые тона, а тропа из Мариспорта оставалась пустой.

— Ульф домой, — прогудел великан, вытирая руки тряпкой — зевнул так, что челюсть хрустнула. — Ульф строгать рыбку будет для Бьянки.

— Иди, — кивнул, устало опираясь на верстак. — Отдыхай, друг. Заслужил.

Великан протопал к своей хижине, насвистывая какой-то простой мотив. Я остался один — тишина не успокаивала, ожидание давило на плечи тяжелее кувалды.

Я вышел наружу, к бочке с пресной водой. Плеснул в лицо, смывая копоть и солёный пот. Вода обожгла холодом, ненадолго прогоняя тяжесть в голове.

Нужно выдохнуть. Очистить разум, иначе просто сожгу себя изнутри этим ожиданием. Ноги сами понесли наверх, по вырубленным в известняке ступеням. К Скалам Молчания.

Здесь, на плоском выступе, нависающем над морем, воздух был другим — плотнее и чище. Пахло диким розмарином, разогретым за день камнем и йодом. Ветер, обычно тёплый и ласковый, сегодня кусался прохладой — первый вздох осени, пробравшийся в вечное лето Юга.

Я прошел к краю, где обрыв падал в синюю бездну, и сел на камень, скрестив ноги в позе лотоса. В бухте зажигались редкие огоньки, солнце тонуло в воде. Красиво и страшно спокойно.

Вдох.

Солёный воздух наполнил лёгкие. Я закрыл глаза, пытаясь поймать ритм прибоя, чтобы синхронизировать с ним биение сердца. Пять лет приходил сюда каждый вечер — пять лет этот камень слушал моё молчание.

«Возможно, это в последний раз, — мелькнула мысль. — Если Брок вернётся с новостями, завтра меня здесь уже не будет».

Я попытался отогнать мысли, погрузиться в пустоту медитации, нащупать пульс Земли под собой…

Хруст за спиной.

Звук был тихим, едва слышным за шумом ветра, но для моего слуха прозвучал как гром. Гравий под чьей-то подошвой.

Я не шелохнулся. Медленно открыл глаза.

Это не Ульф — тот топает, как мамонт. Не рыбаки — они не ходят сюда, считая место проклятым. И не коза — ритм шагов был человеческим, осторожным и выверенным.

Кто-то стоял у меня за спиной. Мышцы спины одеревенели. Я медленно, без резких движений, поднялся на ноги и развернулся.

На тропе, в десяти шагах от меня, стоял человек.

Невысокий, плотно сбитый. Не старый, но и не юнец. Короткая тёмная борода, аккуратно подстриженная — не по-деревенски, а с городской тщательностью. На плечах — добротный дорожный плащ цвета пыли, скрывающий фигуру.

Но не одежда приковала мой взгляд, а глаза — тёмные, внимательные, с хищным прищуром — те смотрели на меня не как на кузнеца и не как на местного жителя. Смотрели так, как смотрит оценщик на редкий товар. Или охотник на дичь, загнанную в угол.

Его правая рука покоилась поверх плаща. Рукав был закатан до локтя, и на смуглой коже чернела вязь татуировки — сложная, похожая на змеиный клубок или забытые письмена.

Я напрягся, смещая центр тяжести. Оружия при мне не было — только руки и заблокированная Ци.

Человек улыбнулся. Улыбка вышла вежливой, но от неё повеяло холодом.

— Кай? — спросил он. Голос был мягким и вкрадчивым.

Отрицать бессмысленно.

— Да, — ответил, глядя ему в переносицу. — Это я. А вы кто?

Незнакомец не ответил сразу, лишь сделал маленький шаг вперёд, и татуировка на руке словно шевельнулась в свете угасающего заката.

— Я слышал твою историю, — произнёс мужчина, и в голосе проскользнуло странное восхищение. — И, признаться, проникся ею до глубины души.

Он сделал паузу.

— Юный мастер Севера. Беглец.