Системный Кузнец IX

Глава 12

Тропа к лачуге Алекса вилась через старую оливковую рощу. Я знал каждый камень и выступ корня, о который можно споткнуться в темноте. Пять лет поднимался сюда, как на эшафот — готовясь к боли, и спускался отсюда, шатаясь от слабости, с привкусом железа во рту.

Сегодня шёл легко, ноги сами находили опору на осыпающемся гравии. Ветер с моря путался в кронах олив. Пахло розмарином и пылью.

Я остановился у плетня. Вокруг лачуги царил идеальный порядок, странно контрастирующий с хаосом в душе её хозяина. Грядки с лекарственными травами прополоты, каждый стебель подвязан к колышку, земля взрыхлена. Алекс мог ненавидеть себя, считать свою жизнь ошибкой, но руки мастера не терпели небрежности.

В слюдяном оконце дрожал тусклый оранжевый свет. Он не спал, конечно, не спал. Для Алекса ночь была единственным временем, когда мир оставлял его в покое.

Я подошёл к двери и коротко постучал. Внутри что-то зашуршало, будто кто-то спешно накрывал стол тканью. Звякнуло стекло, затем послышались шаги.

Засов скрипнул, и дверь отворилась.

Алекс стоял на пороге и выглядел ещё хуже, чем обычно — лицо осунулось, под глазами тени, похожие на синяки. Рыжие волосы, давно не знавшие гребня, спутались в колтун. На тонких пальцах въелись свежие пятна — чёрные и едко-зелёные, следы каких-то новых реагентов.

Он молчал, глядя колючими, вечно настороженными глазами, в которых застыл немой вопрос: «Зачем пришёл? Больше сеансов не будет».

— Это я, — сказал тихо. — Нужно поговорить.

Алекс помедлил секунду, словно взвешивая, стоит ли впускать в свою нору кого-то живого, а потом молча отступил в сторону, освобождая проход.

Я шагнул внутрь. В нос ударил знакомый запах — смесь серы, сушёной полыни и чего-то металлического. Лачуга была такой же, как и всегда: аскетичной, неуютной, больше похожей на склад, чем на жильё. Мой взгляд привычно скользнул по алхимическому столу. Там царил рабочий беспорядок: три каменные ступки с разноцветными порошками, пучки трав, свитки с формулами, придавленные кусками породы. Над глиняной спиртовкой, где плясал язычок пламени, грелась мензурка с мутной жидкостью.

Жидкость в мензурке имела сложную структуру — острые кристаллические иглы, готовые разорвать стабильность раствора. Это нечто новое, не из цикла «Мягкой штопки». Не лечебное зелье и не яд в чистом виде.

— Работаешь? — спросил я.

Алекс пожал плечами, проходя к столу и прикрывая мензурку ладонью.

— А что ещё делать? — голос был сухим.

Я кивнул. Ходить вокруг да около не было смысла. Мы с ним никогда не умели вести светские беседы о погоде.

— Я уезжаю, Алекс, — сказал просто. — Скорее всего, сегодня ночью. Мне нужно добраться до Мариспорта, найти Брока, а оттуда — на Иль-Ферро.

Он замер. Спина напряглась под грязной рубахой.

— В Мариспорт? — переспросил парень ровным голосом, не оборачиваясь.

— Да.

— Нашёлся целитель?

В вопросе сквозило всё: пять лет работы, сотни бессонных ночей, двенадцать составов, меняющихся по фазам луны. Девяносто девять процентов восстановленных каналов. И теперь, на финише, кто-то другой должен поставить точку. Я чувствовал, как это бьёт по его гордости, по тому единственному смыслу, который держал его здесь.

— Вроде как, — ответил, стараясь говорить мягче. — Меня пригласили на остров, пройти испытание Гильдии кузнецов. Говорят, там есть те, кто работает с тонкими материями. Кто может убрать рубец.

Алекс молчал, медленно опустился на край кушетки, сцепив руки в замок между коленями. Лицо превратилось в маску — ни обиды, ни гнева, только пустота. Я знал: тот ожидал этого рано или поздно.

— Пришёл попрощаться, — продолжил я. — И поблагодарить.

Сделал шаг к нему.

— Спасибо тебе за всё. За то, что вытащил меня с того света. За то, что пять лет терпел моё нытьё и вонь палёной плоти. За то, что сдержал слово, Алекс. Ты ведь мог бросить всё и уйти в любой день, но ты остался. То, что я жив, почти здоров — это твоя победа, не моя.

Я протянул руку.

Алекс посмотрел на ладонь, потом на меня. В зелёных глазах мелькнуло что-то странное — тоска пополам с удивлением.

— Мы так и не стали друзьями, Кай, — вдруг сказал он тихо.

— Да, — согласился с ним. — Не стали. Но я всё равно ценю то, что ты сделал, больше, чем могу сказать.

Парень наконец поднял руку и пожал мою — ладонь была ледяной, сухой и костлявой, словно я здоровался со скелетом. Моя же рука всегда была горячей. Лёд и пламя, мы были слишком разными, чтобы сойтись.

Рукопожатие вышло коротким и скомканным. Алекс быстро отдёрнул руку.

— Я как раз делал ещё одно снадобье, — пробормотал парень, кивнув на мензурку. — Думал… может быть, на этот раз получится пробить. Рискованно, но…

— Я уезжаю, — оборвал не жестоко, но твёрдо. Не было смысла бередить раны призрачным «если бы». Решение принято.

Алекс кивнул и снова уставился в пол.

— Вернёшься назад в Яр? — спросил я, присаживаясь напротив на шаткий табурет. — Или поедешь в Столицу?

Он поднял глаза, и я увидел в них такую бездну усталости, что стало не по себе.

— Я забыл, зачем живу, Кай, — произнёс он. — Раньше мечтал стать великим практиком. Как идиот, полез ловить цзянши, чтобы разбогатеть. В итоге отец сбрендил, пытаясь меня спасти, и погиб… А я? Я был полон амбиций, но это пустые мечты. Мой предел — вторая ступень Закалки. Всё.

Алхимик горько усмехнулся.

— Я никогда не смогу стать таким лекарем, какого ты ищешь. Тонкая работа с энергией? Чушь. Мой удел — варить отвары от поноса и мешать мази от чесотки. Энергия никогда не будет подчиняться мне так, как тебе. Я… просто аптекарь.

Я молчал. Что тут скажешь? Утешать его было бы ложью, а Алекс ненавидел ложь.

— Как думаешь, почему мы не смогли стать друзьями? — вдруг спросил он снова.

— Потому что ты сам никогда меня не подпускал, — ответил я честно.

— Верно, — тот кивнул. — Вообще не умею подпускать людей. Раньше был не таким… Я был неугомонным и дерзким. Думал, что море мне по колено.

— Ты и сейчас неугомонный и дерзкий, — усмехнулся я. — Просто забыл об этом.

Алекс обвёл взглядом свою лачугу — грязные стены, пучки трав под потолком, сиротливую койку.

— О чём думаешь? — спросил я.

— Не уверен, что теперь это место мне нужно, — тихо сказал он. — Да, есть Нора, есть люди, пациенты… Но то, что я чувствую от тебя сейчас, Кай… Эту решимость и желание отправиться навстречу жизни, рискам… Это вызывает во мне тоску, потому что я этого не чувствую — пуст.

Парень замолчал. В лачуге повисла тишина. Слышно было только, как сипит пламя спиртовки и где-то далеко, внизу, волны лижут гальку. Мы сидели друг напротив друга — два изгоя, спасатель Предела и алхимик, просидевшие в одной лодке пять лет, но так и не начавшие грести в одну сторону.

Слов не было. Искать их было трудно и, наверное, не нужно.

— Может быть, ты сам себя не понимаешь, — наконец сказал я, вставая. Табурет скрипнул под моим весом. — Может быть, ты чувствуешь ровно то же самое — желание двигаться. Просто не разрешаешь себе это заметить, потому что привык наказывать себя.

Алекс не ответил — смотрел на свои руки, испачканные реагентами.

— Прощай, Алекс, — сказал я. — Найди себя. Ты хороший человек.

— Который наделал много ошибок, — закончил он за меня.

— Все мы наделали много ошибок. Иначе бы нас здесь не было.

— Может, мы ещё встретимся когда-нибудь, — буркнул тот, не поднимая головы.

— Может быть.

Я направился к двери, но у самого порога остановился.

— И ещё одно, — сказал, оборачиваясь. — Если вдруг Ромуло зайдёт… или пришлёт весточку. Скажи ему, что я уехал. К сожалению, не смогу выполнить заказ на лодку. И передай, что благодарен ему за всё.

Алекс кивнул деловито и сухо. Маска вернулась на место.

Я вышел в ночь.

Ветер ударил в лицо прохладой, выдувая из лёгких тяжёлый дух алхимической лаборатории. Над Бухтой висела россыпь звёзд, ярких и колючих. На душе было и тяжело, и легко одновременно — странная смесь, будто сбросил тяжкий груз, но вместе с ним потерял часть себя.

Сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие солёным воздухом, и начал спускаться по каменистой тропе вниз, к спящей деревне. К новой жизни.

Гравий хрустел под сапогами, оливы, обступавшие тропу, стояли неподвижной стеной, словно безмолвная стража, провожающая чужака. Я шёл, глядя под ноги, и старался не думать о том, что оставляю позади. Тишина ночи смыкалась за спиной.

Бух-х!

Резкий звук удара дерева о камень разорвал тишину. Дверь лачуги с грохотом распахнулась, ударившись о наружную стену.

— Кай!

Крик был хриплым и отчаянным, будто человек вытолкнул воздух из лёгких вместе с именем.

Я замер и медленно обернулся.

Алекс стоял в дверном проёме, одной рукой ухватившись за косяк. Слабый свет масляной лампы бил ему в спину, превращая фигуру в силуэт. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном, словно парень только что пробежал марафон, а не сделал два шага за порог. Плечи, обычно сутулые, были расправлены, а подбородок вздёрнут.

Мы смотрели друг на друга через десяток шагов ночной тропы. Я снизу, он сверху.

— Возьми меня с собой.

Слова повисли в воздухе.

Уголки моих губ сами собой дрогнули, складываясь в улыбку. Время — странная штука, оно любит рифмы. В памяти вспыхнула картина пятилетней давности — мы с Броком собирались уходить из Костяного Яра, когда Алекс сказал тоже самое: «Возьмите меня с собой». Тогда это была мольба должника, бегущего от пепелища. Крик о спасении.

Сейчас передо мной стоял другой человек — он ничего мне не должен — ни золота, ни жизни, ни клятв — это его выбор. Вольный и, пожалуй, первый по-настоящему честный за эти годы.

— На Иль-Ферро? — спросил я спокойно, не сходя с места.

— Не знаю, — выдохнул Алекс, отпустил косяк и выпрямился, стоя без опоры. — Пока только до Мариспорта. А там… там время покажет.

Ветер шевельнул его спутанные рыжие волосы. В темноте не видел его глаз, но чувствовал тот самый жар, о котором говорили минуту назад. Искра, которую он считал погасшей, всё это время тлела под пеплом.

— Хорошо, — кивнул я. — Конечно.

Алекс не шелохнулся, словно не верил, что всё решилось так просто.

— Я сейчас иду к Бартоло, — перешёл я на деловой тон, гася лишние эмоции. На сантименты времени не было. — Попробую найти транспорт до города. Ты собирайся. Бери только самое необходимое — то, что влезет в заплечный мешок. Инструменты, редкие травы, записи.

— Понял, — голос парня стал собранным. Тот самый Алекс, который спасал жизни, отключая жалость.

— И имей в виду, — предупредил я, глядя на тёмный силуэт. — Не знаю, как всё сложится с Лоренцо. Человек, который меня позвал… он жёсткий. Попасть на Остров будет трудно. Я не могу гарантировать тебе место в лодке.

— Пока до Мариспорта, а там посмотрим, — упрямо повторил он. — Я не навязываюсь, Кай. Я просто… еду.

— Тогда жди. Я пришлю за тобой Ульфа, когда всё будет готово.

Алекс коротко кивнул и, резко развернувшись, исчез в глубине лачуги. Дверь осталась распахнутой настежь.

Я продолжил спуск, шаги звучали быстрее и увереннее. Сверху, из-за олив, доносился звон стекла и стук деревянных ящиков. Рыжий Лекарь паковал свою жизнь. Я усмехнулся в темноту. Кажется, мой маленький караван снова в сборе.

Тропа вильнула влево, огибая старый кряжистый ствол, и выплюнула меня из оливковой рощи на открытый склон. Ветер тут был сильнее, бил в грудь, пахнущий мокрой солью. Внизу, в чаше бухты, лежала деревня.

Я спускался быстро, почти бегом, не глядя под ноги. Тело помнило каждый камень, но с каждым шагом знакомый пейзаж словно истончался, превращаясь в воспоминание ещё до того, как я его покинул.

В окнах таверны «Три Волны» горел приглушённый свет. Звуки оттуда доносились глухие и смазанные — звяканье посуды и тихий говор. Марина, должно быть, протирала столы. На причале зияли пустоты — несколько лодок ушли в море, оставив черные провалы на фоне лунной дорожки. Ночная смена. Жизнь шла своим чередом, и ей было плевать, что кузнец собирает вещи.

Мои сапоги ступили на утоптанную землю главной улицы так тихо, что слышно было, как где-то за сараем шуршит мышь в сухой траве. Впереди блеснуло серебром колодца — новая цепь, которую тайком перековал за Тито, ловила лунный свет каждым звеном. Я скользнул по ней взглядом, не замедляя шага. Ровная, крепкая, без лишнего блеска — хорошая работа, прослужит им долго, когда меня здесь уже не будет. Я прошёл мимо, оставив металл холодить ночь.

Слева проплыл тёмный силуэт кузни Тито. Ставни закрыты наглухо, дверь на засове. Внутри тихо — старик, наверное, спал. Я не стал останавливаться — прощание с ним уже состоялось.

Тревога, на время отступившая после разговора с Алексом, вернулась, стоило увидеть дом старосты. Самое большое здание в деревне возвышалось в конце улицы, как крепость. Массивный песчаник, черепичная крыша, крепкая дубовая дверь — в окнах второго этажа горел свет.

Я вздохнул, переключая мысли с дружеского режима на деловой. Бартоло — мужик хороший, но осторожный, как старый краб, просто так лошадей не раздаёт, особенно посреди ночи. Придётся торговаться, просить, может быть — врать. Меньше всего хотелось врать ему сейчас.

Поднялся на крыльцо, дерево скрипнуло под ногой.

Три удара.

За дверью послышались лёгкие и быстрые шаги — не стариковские. Щёлкнул засов, и створка приоткрылась.

На пороге стояла Соня — жена Марко. Невысокая, полноватая, в накинутом поверх ночной рубашки платке. Она щурилась от темноты, держа в руке небольшую лампу — мягкое лицо при виде меня не выразило страха, лишь удивление.

— Северянин? — шепнула она, узнавая. — Ты чего в такую пору?

— Мне нужно видеть Бартоло, — сказал тихо. — Прости, что поздно. Дело срочное.

Соня кивнула, не задавая лишних вопросов — в доме старосты привыкли к ночным визитам. Она отступила, пропуская меня в сени, и крикнула вглубь дома, стараясь не повышать голос:

— Отец! Тут кузнец пришёл!

Послышалось ворчание, скрип половиц наверху, тяжелые шаги по лестнице. Через минуту в проёме внутренней двери появился Бартоло — выглядел древним и взъерошенным. Ночная рубаха, наспех накинутый овчинный жилет, седые волосы торчат во все стороны. Но взгляд выцветших глаз был ясным и цепким.

— Случилось чего? — буркнул он хрипло, вглядываясь в моё лицо.

— Случилось, — ответил я прямо. — Но разговор не для порога, Бартоло.

Старик помолчал пару секунд, оценивая меня, мою позу — шумно выдохнул через нос и посторонился.

— Заходи.

Я переступил порог.

В главной комнате дома пахло старым деревом, воском и остывшей похлёбкой. Здесь просторно и добротно — не роскошь патрициев, но крепкий достаток хозяина, который знает цену каждой балке и каждому гвоздю. Белёные стены хранили прохладу, длинный дубовый стол, способный вместить десять человек, казался пустынным островом в полумраке. На стене, в свете лампы, поблёскивал гарпун — тот самый, легендарный, с зазубринами от зубов гигантского тунца, которого поймал в молодости наш староста. Рядом висела выцветшая карта побережья, испещрённая пометками рыбных мест.

За столом сидел Марко — парень был одет, хоть и без куртки — рукава закатаны, перед ним стопка пергаментов — видимо, сводил счета за улов или готовил налоги для Мариспорта. При моём появлении тот поднял голову, и в глазах мелькнуло то же цепкое выражение, что и у отца.

Соня, неслышно ступая, поставила на край стола миску с оливками, ломоть хлеба и кувшин с водой, разбавленной кислым вином.

— Садись, — кивнул Бартоло на стул напротив себя.

Я сел. Повисла тишина — в этой части мира, где время текло медленнее, чем кровь, не принято начинать разговор на сухой желудок. Этот ритуал древнее закона: ты преломляешь хлеб под крышей хозяина, и только потом говоришь о деле, даже если за окном горит мир.

Взял оливку, кинул в рот. Марко отодвинул бумаги, сплёл пальцы в замок и уставился на меня, не моргая. Бартоло отломил кусок хлеба, медленно прожевал, глотнул вина из кружки. В тишине дома было слышно, как на втором этаже во сне вздохнул ребёнок.

Староста отставил кружку.

— Говори.

Я положил ладони на стол.

— Я уезжаю из Бухты, Бартоло. Скорее всего, сегодня ночью.

Старик не шелохнулся, даже бровью не повёл. Только пальцем провёл по краю кружки, собирая каплю вина.

— Я пришёл просить о последней услуге, — продолжил деловым тоном. — Мне нужно быть в Мариспорте завтра к утру, крайний срок — к полудню. Пешком не успею — мне нужна лошадь или повозка с погонщиком, если найдётся трезвый. Лошадь оставлю в городе у надёжных людей, мой человек её потом заберёт и привезет обратно. Разумеется, я заплачу за беспокойство.

Бартоло замер. Рука осталась лежать на столе. Молчал долго. Взгляд выцветших глаз сверлил дыру в моей переносице.

Наконец, старик медленно отложил недоеденный кусок хлеба.

— Пять лет ты жил здесь, кузнец, — пророкотал мужик низко, с глухой обидой, которую не пытался скрыть. — Ел наш хлеб, чинил наши лодки. А теперь вот так? В ночь? Посреди ужина? Как вор, уходящий от погони?

— Выбора нет, — отрезал я. — Мне нужно ехать.

— Надолго? — спросил тот тише, в вопросе звучала тяжесть.

Я посмотрел ему в глаза — врать этому человеку было бы низостью.

— Может, навсегда. А может, ещё вернусь. Я не знаю.

Бартоло переглянулся с сыном — на лице Марко отразился шок, но совсем другой породы. Если отец терял человека, которого уважал, то сын терял актив. В его глазах мгновенно щёлкнули счёты. Кузнец уезжает, деревня остаётся почти голой — только Тито, которого уже давно списали почти все.

— А кузня? — выпалил Марко, подавшись вперёд. — Что будет с мастерской?

Вопрос был резким, но правильным.

— Я забираю только личные инструменты, — ответил ему. — Здание, горн, наковальня — всё остаётся. Кузня пока за мной. Если кому-то из рыбаков нужно будет что-то выправить или подковать — пользуйтесь, ключи я оставлю. Но аккуратно, когда пойму, что ждёт меня дальше… либо вернусь, либо пришлю весточку о продаже.

— Ульф тоже? — спросил Бартоло, игнорируя хозяйственные детали.

— Да.

— И Алекс?

— Да.

Староста откинулся на спинку стула, дерево скрипнуло под весом. Старик смотрел в стол, и я видел, как на его лице проступает сложная смесь чувств: горечь от того, что деревня теряет сразу троих, и горькое понимание.

— Жаль, — выдохнул он наконец. — Очень жаль, Кай.

Поднял на меня взгляд.

— Но это ожидаемо. Такому кораблю, как ты, наша гавань всегда была мелка. Всегда чувствовалось, что ты здесь не до конца своих дней. Тишина тебе жала в плечах.

Я моргнул, удивлённый — казалось, что идеально играл роль простого ремесленника. Но старый рыбак видел течения там, где другие видели гладкую воду.

Бартоло тяжело поднялся и, шаркая, прошёл в соседнюю комнату. Мы с Марко остались в тишине. Сын старосты барабанил пальцами по столу.

Через минуту старик вернулся, в руке сжимая кожаный мешочек— старый, потёртый до блеска, стянутый шнурком. Сел обратно, развязал тесёмки и перевернул мешочек над столом.

На доску упали монеты.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Пять золотых крон Лиги старой чеканки, с полустёртым профилем первого Дожа. В свете лампы золото блестело. Пятьсот серебряных — цена хорошего баркаса или жизни наёмника.

— Если ты не против, — голос Бартоло звучал твёрдо, — Бухта купит у тебя кузню прямо сейчас.

Я замер, глядя на золото.

— Пять золотых — это более чем достойная цена, — продолжил старик, придвигая монеты ко мне широкой ладонью. — За кузню и за твой дом.

— И хижину Ульфа, — мгновенно вставил Марко, будто ждал этого момента.

Бартоло медленно кивнул, не сводя с меня глаз:

— И лачугу Алекса.

В комнате повисла тишина. Пять монет лежали между нами, как граница мира.

Я понял, что он делает — не просто сделка, а разрыв. Если коснусь этих денег — продам всё. Мне некуда будет возвращаться — ни дома на скале, ни горна, ни запаха олив, ни места, где меня ждут. Я стану богаче на пять золотых, но стану бездомным.

Бартоло предлагал мне сжечь мосты — честно и за хорошую цену. Чтобы я уходил не с якорем на шее, а свободным, но от этой свободы веяло холодом.

Я смотрел на золото, и в ушах стоял шум прибоя. Взять или оставить? Отрезать или сохранить надежду?