Системный Кузнец IX

Глава 7

Ветошь была чёрной от масла и пыли, но руки после неё становились, по крайней мере, сухими. Я тщательно вытер ладони.

В горне угасали угли. Жар, что весь день стоял в помещении, теперь отступал, впуская прохладный вечерний бриз. Пахло остывающим железом, прогоревшим углём и солью — запах, ставший уже родным.

Я повесил клещи на крюк и проверил, ровно ли лежат молотки на верстаке. Инструмент любит порядок, а хаос рождает ошибки и кривые гвозди.

В углу переминался с ноги на ногу Ульф — он уже снял фартук, свернул и теперь теребил край рубахи, глядя на меня исподлобья, как провинившийся пёс, который хочет попроситься на улицу.

— Ну? — спросил я, бросая ветошь на верстак. — Чего мнёшься, Ульф? Говори.

Великан шмыгнул носом и прогудел:

— Ульф хочет пойти.

— Куда? На причал, рыбу смотреть?

— Не, — он мотнул лохматой головой. — Ульф к Тито хочет.

Я замер, не донеся руку до ковша с водой. Повернулся к нему.

— К Тито? Зачем?

— Болеет Тито, — Ульф нахмурил светлые брови, силясь выразить сложную мысль. — Шею ободрал. Ульф хочет здоровья пожелать и фигурку подарить — рыбку. Чтоб Тито не грустил.

В словах было столько простоты, что стало не по себе. Ульф не видел в старом кузнеце врага или завистника — просто человека, которому больно.

— Дело доброе, — кивнул я медленно. — Иди, конечно.

Ульф расплылся в улыбке, но тут же снова стал серьёзным.

— А Кай? — спросил тот с надеждой. — Кай с Ульфом пойдёт? Вместе здоровья пожелаем. Тито обрадуется. Помиримся.

Я посмотрел в эти чистые глаза и едва сдержал вздох. Святая простота. Для Ульфа мир делился на «хорошее» и «плохое», без полутонов. Он не понимал, что моё лицо для старого Тито сейчас страшнее, чем лик смерти. Я — живое напоминание о его никчёмности. Если приду к его одру с пожеланиями здоровья, тот решит, что я пришёл плюнуть в душу.

— Нет, Ульф, — ответил мягко. — Не пойду.

— Почему? — уголки его губ поползли вниз. — Тито будет рад. Ульф знает. Надо мириться, Кай.

— Не думаю, что он будет рад меня видеть, друг. Ему сейчас покой нужен, а не гости вроде меня.

Ульф секунду обдумывал слова, шевеля губами, потом махнул огромной ручищей:

— Как-нибудь потом! — решительно заявил он. — Сначала Ульф сходит, разведку проведёт. А потом и Кай придёт.

— Договорились, — я не стал спорить. — Иди. Только долго не засиживайся — Норе не мешай.

— Ульф понял! Ульф быстро!

Детина развернулся и бодро зашагал вверх по тропе, сжимая в кулаке деревянную рыбку. Я смотрел вслед, пока его спина не скрылась за поворотом скалы.

Остался один, вышел из-под навеса и сел на деревянную лавку, прислонившись к стене. Солнце клонилось к закату. Небо над морем окрасилось в тревожные багрово-фиолетовые тона, будто за горизонтом кто-то раздувал небесный горн. Вода в бухте потемнела, стала похожа на расплавленный свинец. Редкие чайки с криками возвращались к гнёздам на скалах.

Я прикрыл глаза, давая телу расслабиться после смены. Утром Алекс не пришел. Нет, это бывало крайне редко — в основном же вечер был его временем. Обычно, когда тени становились длинными, на тропе появлялась худощавая фигура рыжего. Он приходил всегда неслышно, ставил на верстак пузырёк из тёмного стекла с составом и молча ждал, пока я выпью эту жгучую дрянь.

Сегодня тропа была пуста. Открыл глаза и посмотрел на дорогу, ведущую к оливковой роще — никого.

Странно. Алекс педантичен до тошноты. За пять лет ни разу не пропустил сеанс, даже когда сам валился с ног от усталости или лихорадки, его одержимость моим лечением была сильнее любых обстоятельств.

«Может, закончились травы? — подумал лениво. — Или Нора запрягла какой-то работой?»

А может, он просто сдался?

Мысль пришла спокойно — мы застряли на девяноста девяти процентах три месяца назад. Рубцовый барьер стоял насмерть, как гранитная скала. Алекс перепробовал всё, что знал. Я видел, как в его зелёных глазах с каждым днём угасал профессиональный азарт, уступая место раздражению. В последний раз он сам заговорил про другого лекаря — практика стадии Пробуждения.

Если тот решил, что дальше нам с ним идти некуда — я его не осужу. Он сделал больше, чем кто-либо мог, но неизвестность царапала. Не похоже это на него — исчезнуть молча. Рыжий скорее швырнул бы мне в лицо пустой флакон и сказал, что я безнадёжен, что больше ничего не сделать, чем просто не пришёл.

Я поднялся с лавки. Подошёл к бочке с водой, зачерпнул пригоршню — вода была ледяной и солёной. Плеснул в лицо, смывая пот и сажу. Соль защипала кожу, прогоняя сонливость.

Нужно сходить и проверить.

Вытер лицо краем рубахи и двинулся по тропе в сторону оливковой рощи. Под ногами хрустела мелкая галька, ветер шевелил волосы. Тропа виляла меж старых стволов олив. В роще вечер наступал быстрее. Густые кроны отбрасывали длинные тени, похожие на скрюченные пальцы.

С каждым шагом шум деревни и прибоя становился глуше, тонул в стрекоте цикад и шелесте листвы. Я шёл быстро. В воздухе висела пыль, запах нагретой за день земли и дикого чабреца, который Алекс так не любил, считая его «сорняком для коз».

Хижина вынырнула из-за густого куста розмарина. Я замедлил шаг и остановился в десяти метрах от плетня.

Тишина. Обычно уже отсюда слышно постукивание пестика о ступку или бульканье кипящих реторт. Обычно над крышей, крытой почерневшим тростником, вьётся струйка едкого дыма, пахнет серой, горечью и чем-то кислым. Сейчас труба была холодной — ни дымка, ни звука, кроме ветра, гуляющего в ветвях.

Я подошёл ближе, толкнул калитку, на сушильной раме под навесом висели пучки полыни.

— Алекс? — позвал негромко.

Ответа не было. Подошёл к двери, что была заперта. Поднял руку, чтобы постучать, но замер, прислушиваясь — внутри тихо.

Стукнул костяшками по дереву.

— Эй, Рыжий. Ты там?

Тишина в ответ.

Обошёл хижину кругом. С задней стороны, где трава росла выше пояса, было маленькое оконце, затянутое бычьим пузырём с крохотной щелью. Я приник глазом, щурясь в сумрак.

Внутри идеальный порядок. Длинный стол, заваленный инструментами, был пуст. Реторты вымыты и перевёрнуты вверх дном на тряпице. Очаг вычищен, на табурете аккуратной стопкой лежали книги. Лежанка заправлена.

Алекса не было. Я отстранился от окна и выпрямился, глядя на темнеющее небо сквозь ветви олив.

«Сдался», — подумал спокойно. Это логично — пять лет парень бился головой о стену, пытаясь сшить то, что, возможно, сшить нельзя. Мой последний процент — проклятый рубец в Нижнем Котле, стал его личным поражением. А Алекс не умел проигрывать — может, сегодня утром проснулся, посмотрел на склянки и понял: хватит.

Я вздохнул, чувствуя, как вечерняя прохлада касается лица.

Взгляд скользнул вниз, сквозь просветы в деревьях, где внизу лежала бухта. Вода уже стала чернильной, лишь редкие огоньки отражались в ней дрожащими точками.

И где-то там ждал Брок.

«Да или нет, Кай?» — звучал в голове хриплый голос.

Если лечение окончено, значит, я либо ищу практика стадии Пробуждения — не просто практика, а лекаря, либо остаюсь таким, какой есть — без Внутреннего Горна, без возможности влить в сталь душу, без силы, способной бросить вызов чудовищу.

Ковать оружие против Левиафана с таким изъяном невозможно. Чтобы пробить шкуру Духовного Зверя, нужна магия, вбитая в металл молотом Практика. Без прорыва барьера, я — просто хороший ремесленник.

Посмотрел на руки — в сумерках те казались серыми, словно вылепленными из глины.

Допустим, скажу «Нет». Странно, но облегчения от такого возможного решения не почувствовал. Наоборот, на плечи навалилась тяжесть.

— Ладно, — сказал вслух пустой хижине.

Надо найти Алекса. Если тот решил уйти или бросить это дело — пусть скажет прямо. Мы не чужие люди, чтобы исчезать по-английски.

Я развернулся и направился вниз по склону, где зажигались первые огни деревни и слышался людской гомон. Возможно, Рыжий там. У Норы или… да больше ему негде быть.

Тропа от оливковой рощи спускалась к деревне крутым зигзагом, под сапогами шуршал щебень. Обычно в этот час, когда солнце тонет в море, в деревне становится тихо. Рыбаки, уставшие от волн и соли, тянутся в таверну или по домам, к очагам и мискам с похлёбкой, но сегодня воздух дрожал от голосов.

Гул поднимался от колодезной площади, и был тревожным, с нотами раздражения и женского визга. Я нахмурился, ускоряя шаг.

Выйдя на утоптанный пятачок в центре поселения, сразу понял причину переполоха. Вокруг старого колодца собралась небольшая толпа — в основном женщины. Их было трое или четверо, но шума те производили, как рыночная площадь в Мариспорте. Пустые вёдра валялись на земле, а деревянный ворот колодца застыл, накренившись набок.

Толстая и ржавая цепь, кованная ещё, наверное, дедом Тито, лежала на камнях. Обрывок болтался на валу.

— О, гляди-ка! — раздался пронзительный голос Джины — жены рыбака, стоило выйти на свет единственного факела, воткнутого в землю. — Кай идёт! Лёгок на помине!

Женщины обернулись, взгляды — требовательные, уставшие и злые. Джина — крупная женщина с руками, привыкшими чистить рыбу быстрее, чем я кую гвозди, упёрла кулаки в бока.

— Ну, слава Морской Владычице, хоть один мастер с руками, а не с трясучкой! — выпалила та вместо приветствия. — Кай, ты погляди, что делается! Воды ни капли, ужин варить не на чем, детей мыть нечем!

Я подошёл ближе, кивнул женщинам.

— Вечер добрый. Что стряслось? Цепь не выдержала?

— Не выдержала⁈ — взвизгнула Джина, пнув пустое ведро. — Да она ещё утром еле дышала! Мы старосте Бартоло говорили: «Отдай Каю, пусть новый подвес сделает!» А он что? «Уважение», говорит! «Тито», говорит, «заказ нужен, чтоб духом воспрял, я ему уже отдал его неделю назад»! Неделю, Кай, неделю!

Она сплюнула на землю.

— Воспрял, как же! Напился, как свинья, работу бросил, а потом и вовсе в петлю полез! А мы теперь с сухими вёдрами стоим!

Старая Мара — самая древняя старуха в деревне — шамкнула беззубым ртом, кивая:

— Грех это, ой грех… Работу взял, а людей подвёл. Раньше за такое, бывало, и камнями гнали.

Я подошёл к вороту, потрогал обрывок цепи. Металл был старым, изъеденным солью и ржавчиной до сердцевины. Звенья истончились в местах трения. Это должно было случиться — железо имеет свой срок, как и люди.

— Мастер, — Джина шагнула ко мне, понизив голос. — Ты бы сделал, а? Мы ж знаем, что у тебя руки золотые. Твои-то крючки вон, три сезона служат и хоть бы хны. Скуй нам цепь, Кай. А со старостой мы сами поговорим, уши ему прожужжим, чтоб заплатил как следует. И вообще, он ещё от общины своё получит, за то, что Старому Тито заказ отдал, а не тебя попросил! За все получит! Разве может староста так поступать⁉

Я выпрямился, отирая ржавчину с пальцев.

— Цепь — это не крючок, Джина, — сказал спокойно. — Это работа на несколько дней. Нужно много железа, нужно варить каждое звено. Прямо сейчас я воды вам не добуду.

— Да хоть начни! — не унималась она. — А то пока этот очухается, мы тут все от жажды передохнем!

Я посмотрел на неё, потом на остальных. В глазах — усталость и надежда. Для них всё просто: старое сломалось, потому что мастер был плохой. Новое должно быть хорошим, потому что новый мастер — хороший.

Староста Бартоло, видимо, хотел как лучше — дать Тито шанс, поддержать старого друга заказом, чтобы тот почувствовал себя нужным. А вышло, что этим доверием он только ускорил его падение. Тито, видимо, понял, что не справляется, запил от страха подвести, и в итоге подвёл всех куда страшнее, чем просто сорванным сроком.

— Я поговорю со старостой, но обещать ничего не буду. Тут порядок нужен. Нельзя просто так за чужой заказ браться.

Джина фыркнула, но отступила.

— Поговори, поговори. Только скажи ему, что если к утру воды не будет, мы к его дому с этими вёдрами придём и греметь будем, пока у него голова не лопнет. Мы назначим собрание! Бартоло ещё свое получит! Нового старосту избирать будем!

Я кивнул и отошёл в тень, оставляя их ворчать у колодца.

Эта сломанная цепь была как символ. Старый мир бухты, державшийся на традициях и уважении к сединам, прогнил и лопнул, и теперь они хотели, чтобы я, чужак с Севера, сковал им новый мир, который не ржавеет.

Я огляделся по сторонам, ища глазами знакомую рыжую макушку — Алекса здесь не было. На площади вообще было мало мужчин.

Где же он? Он редко спускается в саму деревню — не любит людских взглядов. Если его нет в хижине, есть только одно место, куда он мог пойти.

Нора, травница, живущяя на отшибе, у которой отлёживался незадачливый самоубийца Тито. Алекс уважал Нору, иногда обменивался с ней травами. Если кто и знал, где пропадает мой лекарь, то это она. А может, он прямо там, помогает ей? Вряд ли, насколько я понял, там ничего серьезного — ногу ушиб, да шею натер.

Ноги повернули в сторону окраины, к дому, увитому плющом. Если Алекс там — значит, ещё не бросил ремесло, а если не бросил ремесло… значит, есть шанс, что он не бросил и меня.

Дом Норы стоял на краю деревни, где улицы теряли очертания и растворялись в зарослях кустарника и дикого винограда. В сгустившихся сумерках хижина, увитая плющом, выглядела как мохнатый зверь, припавший к земле. Из единственного окна, похожего на жёлтый глаз, лился свет лампы.

Даже с тропинки чувствовал аромат сушёной мяты и камфары. У двери толпились люди.

Я замедлил шаг, вглядываясь в лица — это не шумные бабы с вёдрами, а «тяжёлая артиллерия» Бухты — трое старейшин, бывшие шкиперы и рулевые, чьи лица напоминали кору. Они стояли молча, скрестив руки на груди.

Чуть в стороне от стариков, нервно постукивая каблуком сапога по камню, стоял Марко. Сын старосты выглядел напряжённым — плечи сутулые, челюсти сжаты. Он первым заметил меня, выходящего из тени, и в глазах метнулось что-то похожее на облегчение, смешанное с досадой.

Я кивнул старикам, но подошёл прямо к Марко.

— Как он? — спросил тихо, кивнув на светящееся окно.

Марко покачал головой.

— Хуже, чем думали, — выдохнул парень, косясь на дверь. — Нора говорит, что внутри что-то гниёт. То ли горло себе передавил, когда падал, то ли хрящи раздробил… Дышит со свистом, лицо синее. Плохо, Кай. Очень плохо.

Он помолчал и добавил совсем тихо:

— Рыжий твой там с Норой, пытаются что-то сделать.

Почувствовал, как внутри кольнула совесть. Не вина — нет, я не толкал Тито в петлю. И всё же, главная новость была хорошей: Алекс здесь и работает. Спасает жизнь старому завистливому дураку, который полгода назад орал, что Алекс травит его коз.

— Значит, справятся, — сказал ровно. — Алекс знает своё дело.

Марко вдруг схватил меня за локоть — хватка была жёсткой, не дружеской.

— Отойдём, — бросил парень и потянул за угол дома.

Я позволил себя увести, хотя внутри шевельнулось раздражение. Марко всегда был себе на уме — правильный, серьёзный, будущий староста, но в нём не было той морской широты, что у отца. Бартоло был как скала, о которую разбиваются волны. Марко был как риф — острый и скрытый под водой.

Мы остановились там, где нас не могли услышать старики. Марко отпустил руку и встал напротив, уперев руки в бока.

— Слушай, Кай, — начал тот. — Знаю, мы с тобой не особо ладим. Ты сам по себе, я сам по себе. Но сейчас вопрос стоит ребром. Помоги мне — я помогу тебе.

Я прислонился плечом к стене дома и скрестил руки на груди.

— Слушаю.

— Ты был у колодца? Видел баб? — Марко говорил быстро, глотая окончания слов. — Отец совершил ошибку — доверил Тито заказ на цепь. Хотел как лучше, по-людски — поддержать старика, дать ему заработать, чтобы тот духом не пал. Глупо, конечно, но отец у меня сентиментальный стал к старости.

Он скривился.

— А теперь представь, что будет? Что из-за жалости старосты мы все остались без воды? Что он рискнул благополучием всей Бухты ради пьяницы? Это удар по репутации, Кай. Старейшины и так косо смотрят. Если Тито помрёт, не доделав работу — отца сожрут.

Я молчал, ожидая главного. Марко перевёл дух и выпалил:

— Цепь лежит у Тито в кузне. Он начал её, но там… одно название. Я хочу, чтобы ты её доделал.

Парень шагнул ближе, понизив голос до шёпота:

— Кузня открыта. Пришлю надёжных мужиков, перетащим всё к тебе на уступ ночью. Тихо. Никто не увидит. Ты доделаешь работу — быстро, сегодня же. А утром повесим её на колодец и скажем, что Тито успел закончить перед тем, как… ну, ты понял. Что честь мастера спасена, и долг перед деревней он выполнил.

Я посмотрел на Марко внимательнее — в глазах читался холодный расчёт. Ему плевать на честь Тито, ему нужно прикрыть спину отца и, что важнее, свою собственную, как будущего наследника власти.

— Какая моя выгода, Марко? — спросил прямо. — Ты предлагаешь мне сделать работу, потратить уголь, силы и время, но при этом сделать это так, чтобы все думали, будто это работа другого мастера — того самого, который поливал меня грязью три года. О таком меня ещё никто не просил.

Марко прищурился — наверное, ожидал торга, но другого рода. Он подошёл вплотную, и я почувствовал запах прокисшего вина от одежды.

— Выгода? — процедил тот сквозь зубы. — А ты подумай, Кай. Из-за кого старик в петлю полез? Кто у него хлеб отнял? Кто пришёл сюда чужаком и всё под себя подмял?

Внутри что-то щёлкнуло. Холодная ярость — привычная спутница моей прошлой жизни, подняла голову. Парень решил сыграть на чувстве вины. Глупо.

— Если ты думаешь, Марко, что такой дешёвой манипуляцией заставишь меня почувствовать укол совести — ты идиот, — сказал я тихо. Голос не изменился, но Марко отшатнулся, словно я его ударил. — Я ни у кого ничего не отнимал — просто трудился. И это не сработает.

Марко сжал кулаки, лицо пошло красными пятнами.

— Ладно… — прошипел мне. — Ладно, ты гордый. Но я буду старостой, Кай. Отец не вечен. И когда я займу его место — тебе придётся со мной считаться. А иначе… ты понимаешь. Жизни тебе в этой деревне не будет — налоги подниму, уголь перекрою, людей настрою. Думай, кузнец.

Смотрел на него и не чувствовал страха, только усталость от человеческой глупости. Отлепился от стены и сделал шаг вперёд, вынуждая Марко отступить. Мы стояли нос к носу. Я чуть выше, но дело не в росте — дело в том, что я видел смерть, а он — только свои амбиции.

— Марко, — произнёс, и в голосе зазвучало железо, что я ковал каждый день. — Ты слишком много на себя берёшь.

Парень попытался что-то возразить, но я не дал.

— Ты не достиг ничего собственными руками. Ты собираешься взять должность старосты просто потому, что твой отец — староста. И теперь стоишь тут и ведёшь себя как заносчивый глупец. Думаешь, меня можно запугать тем, что ты «не дашь мне жизни»?

Я усмехнулся.

— Оглянись. Все в этой деревне хотят мои крючки, мои ножи, мои скобы. Пять лет я здесь — уже стал своим, нравится тебе это или нет. Твоя речь или твоё отношение уже ни на что не повлияют. Люди пойдут ко мне, потому что я делаю работу хорошо. А не потому, что ты им разрешишь.

Марко молчал, хлопал глазами, растеряв весь запал.

— Но твой отец, — продолжил я мягче, сбавляя давление, — в отличие от тебя, действительно мне помог. Он принял меня пять лет назад, дал кров, не задавал лишних вопросов, когда мы пришли сюда беженцами.

Я выдержал паузу, давая словам впитаться.

— Так что я помогу твоему отцу. Не потому, что ты просишь — ты просишь по-хамски и глупо. А потому, что я уважаю Бартоло и не хочу, чтобы на его имя легла тень из-за твоей трусости и слабости Тито.

Марко сглотнул, злость сменилась растерянностью. Он понял, что проиграл этот разговор, но получил то, что хотел.

— Но это будет один раз, — отрезал я, глядя ему в глаза. — Один. Кузнец и другой кузнец — это конкуренты. Не важно, в петле один из них или на троне. Я сделаю цепь, но ты запомнишь этот разговор.

Марко медленно кивнул — выглядел так, словно его только что окунули головой в бочку с ледяной водой.

— Присылай людей, — бросил я. — Пусть несут железо ко мне. Я буду в кузне.

— Да… — голос Марко дрогнул. — Хорошо. Через час.

Он развернулся и почти бегом направился к освещённой части улицы, прочь от меня и от разговора, в котором он наверняка почувствовал себя маленьким мальчиком.

Я остался один у стены, увитой плющом.

Повернулся к окну дома Норы — за мутным стеклом двигались тени. Алекс там — работал, боролся за жизнь человека, который его ненавидел. Я не стал стучать, не сейчас — ему нужна тишина и концентрация.

Посмотрел на ночное небо, усыпанное мириадами звёзд, таких ярких, какие бывают только на юге.

«Алекс не сдался, — подумал я. — Значит, и я не должен».

Мысль пришла внезапно, как удар молота по раскалённой заготовке. Все эти годы обманывал себя, говоря, что мне достаточно того, что есть. Что мирная жизнь, простые крючки — это и есть счастье.

Ложь.

Я кузнец, но и практик. Чувствую этот мир через поток Ци, через жар Внутреннего Горна, через дыхание металла. И жить наполовину — это всё равно, что ковать одной рукой.

Мне нужен практик, восстанавливающий каналы, мне нужен мастер стадии Пробуждения — это не просто возможность, о которой говорил Брок — это потребность.

Я хочу вернуть силу — хочу, чтобы мой Горн снова ревел в животе, плавя реальность.

Опустил взгляд на тёмную бухту. Где-то там, в глубине, спал Левиафан. И вдруг понял, что ответ на вопрос Брока уже готов.

— Да, — прошептал в темноту. — Да.

Это «да» не для Брока и не для золота — это «да» для меня самого.