Слёзы. Ненависть. Любовь

Глава 41

Дождь хлестал по окнам машины, за которым скрывался весь мир. Алина сидела, вцепившись пальцами в кожаную обивку сиденья, пытаясь унять дрожь, поднимавшуюся из самых глубин ее существа. Запах дорогого автомобильного салона, кожи и мужского парфюма «Аю» смешивался с призрачным шлейфом ее собственного страха — терпким, знакомым. В ушах все еще стоял сдавленный, испуганный шепот Мельникова: «Мои девочки… Пожалуйста, только не трогайте моих девочек…»

Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Те самые руки, что еще недавно были в боксерских бинтах, пахли кожей и потом, а теперь — чужими деньгами и холодным металлом ключей от чужой квартиры. Она сжала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была реальной, осязаемой, единственным якорем в этом водовороте чуждой ей жизни.

— За нами «хвост». Серая «Тойота», — голос «Аю» прозвучал ровно, без эмоций, как констатация погоды.

Алина медленно, чтобы не выдать внутреннего напряжения, повернула голову. В потоке машин, размытых ливнем, действительно угадывались контуры невзрачной иномарки. Не страх, а странное, леденящее безразличие сковало ее изнутри. Пусть следит. Пусть этот настойчивый следователь Решетников видит, во что она превратилась. Может, тогда он оставит ее в покое.

— Сбросили, — через десять минут доложил «Аю», сделав очередной виртуозный маневр в лабиринте задворок. — Едем на склад?

— Нет, — голос ее прозвучал хрипло. Она прочистила горло. — Домой. Я… Мне нужно побыть одной.

«Аю» бросил на нее короткий, оценивающий взгляд. В его карих, почти черных глазах мелькнуло что-то, что она не могла расшифровать — подобие понимания или легкое презрение. Он молча кивнул, изменив маршрут. Молчание в салоне стало густым, тягучим, давящим на виски.

Глеб Решетников с глухим стуком ударил ладонью по рулю.

— Черт! Потерял!

Он свернул на пустынную улицу и заглушил мотор, оставаясь сидеть в темноте салона. Дождь барабанил по крыше, усугубляя чувство поражения. Они обнаружили слежку слишком легко. Значит, они уже настороже, значит, уровень угрозы вырос.

Он достал телефон. Мельников ответил мгновенно, его голос был тонким, визгливым от паники.

— Ну что? Вы уже едете? Когда вы нас заберете?

— Аркадий Семенович, нужно еще немного терпения. Оформление документов…

— Терпения? У меня его нет! — аптекарь перешел на шепот, полный ужаса. — Я видел, как возле аптеки крутится какой-то тип! Они везде! Вы обещали защиту!

— И вы ее получите. Но если мы действуем слишком поспешно, это всех нас погубит. Держитесь. Я свяжусь с вами завтра.

Он положил трубку, чувствуя тяжелый камень на душе. Мельников был на грани, а ненадежный свидетель был хуже, чем его отсутствие. Глушко по-прежнему требовал «неопровержимых доказательств», словно не понимая, что в мире Темиргалиева главным доказательством был страх.

Глеб завел машину и поехал в сторону «Динамо». Последняя надежда, хоть и призрачная, была на Булавина. Может, он, со своим упрямством и слепой верой, сможет достучаться до Алины, пока она не сгорела дотла в этом аду.

Алексей стоял под ледяными струями душа, пытаясь смыть с себя не только пот и усталость, но и гнетущее чувство собственного бессилия. Образ Алины — застывшей, с каменным лицом, выходящей из той аптеки — преследовал его. Но за этой маской он видел другое — ту же боль, тот же страх, что грызли и его. Она была не монстром. Она была заложницей.

Стук в дверь душевой был настойчивым, почти грубым. На пороге, окутанный паром, стоял Глеб Решетников. Его лицо было бледным от усталости, а в глазах горел тревожный огонек.

— Булавин. Можно поговорить?

— Если вы снова пришли читать мне лекции о том, как я все порчу…

— Нет. Я пришел, потому что ситуация становится критической. Алина только что участвовала в акте запугивания свидетеля. И этот свидетель готов сотрудничать.

Алексей медленно выдохнул, прислонившись к косяку двери. Холодный воздух обжег его разгоряченную кожу.

— Что вы хотите от меня, Решетников? Я ничего не могу сделать. Она сама отгородилась от меня.

— Но ты — единственный, кому она, возможно, еще доверяет. Или, по крайней мере, единственный, кого она не считает врагом. «Козырь» готовит крупную акцию. Война на пороге. И Алина окажется на линии огня.

— Вы хотите, чтобы я уговорил ее стать осведомителем? — Алексей горько усмехнулся. — Вы действительно плохо ее знаете. Она скорее умрет, чем предаст.

— Я не прошу ее предавать. Я прошу ее спасти. Есть программа защиты свидетелей. Мы можем обеспечить безопасность, новые документы, переезд…

— Вы действительно думаете, что они просто так отпустят ее? — Алексей резко выпрямился. — Они ее живьем сожрут!

— У нас есть ресурсы…

— Ваших ресурсов не хватит! — его голос сорвался, эхом раскатившись по пустым коридорам. — Вы боретесь с ветряными мельницами! У них везде глаза и уши!

Они стояли друг напротив друга — два человека, желавших одного, но не веривших в методы друг друга. Два острова отчаяния в бушующем море.

— Хорошо, — наконец сказал Глеб, протягивая визитку. — Мой личный номер. Если передумаешь или… если случится что-то непоправимое. Не геройствуй в одиночку.

Алексей молча взял бумажку. Дверь закрылась. Он сжал визитку в кулаке, чувствуя, как бумага впивается в кожу. Ждать больше было нельзя.

Тимур стоял у панорамного окна своего кабинета, наблюдая, как дождь омывает город. За его спиной «Хан» бубнил что-то о передвижениях людей «Козыря», о складах в порту, о новых метках на карте. Тимур почти не слушал. Его мысли были заняты другим.

— Она справилась? — перебил он своего телохранителя.

— Сломал его в пух и прах, — «Хан» произнес это с оттенком нескрываемого одобрения. — Использовала его дочерей как рычаг. Эффективно.

— Слишком эффективно, — тихо произнес Тимур, поворачиваясь. — Решетников теперь имеет прямую зацепку. И он не из тех, кто отступит.

Он подошел к аквариуму, где медленно плавали экзотические рыбы. Яркие, красивые, запертые в идеальном, прозрачном мире.

— Нужно убрать Мельникова. Аккуратно. Чтобы это выглядело как несчастный случай.

— Уже отдал распоряжение, — кивнул «Хан». — Завтра утром.

— И усиль охрану Алины. Я не хочу, чтобы ее попытались использовать против меня.

Когда «Хан» вышел, Тимур остался один. Он чувствовал, как петля затягивается. «Козырь» снаружи, Решетников изнутри. И Алина… Алина была его новым, острым как бритва, оружием. Но оружие, как он начинал понимать, могло поранить и того, кто им владел.

Он взял со стола фотографию, сделанную скрытой камерой. Алина и Булавин. Он смотрел на нее с такой болью и надеждой, что это было почти физически больно видеть. Она же… ее лицо было маской, но в уголках губ таилась неизбывная усталость, а в глазах — тень того, что она пыталась похоронить. «Все еще тянется к нему», — с горькой усмешкой подумал Тимур. Возможно, Булавин был самой серьезной угрозой. Пока он был жив, Алина никогда не принадлежала ему полностью.

Алина заперла за собой дверь квартиры, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Тишина. Глухая, давящая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя в стекло. Она провела руками по лицу, словно пытаясь стереть с себя маску, которая приросла к коже. Пальцы наткнулись на следы чужих слез Мельникова — мокрые, соленые пятна на рукаве куртки. Она с отвращением стянула куртку и швырнула ее в угол.

Она прошла в ванную, включила воду и умылась, снова и снова, пока кожа на лице не заныла от холода. Подняв голову, она встретила в зеркале взгляд незнакомки — изможденной женщины с темными кругами под глазами и слишком большими, полными немого ужаса зрачками. «Кто ты?» — беззвучно спросили ее губы.

Она расстегнула блузку, сбросила ее на пол. Затем — джинсы. Стоя перед зеркалом в одном белье, она разглядывала свое тело — все те же стройные, но сильные ноги, упругий живот, тонкую талию. Но теперь на этой знакомой карте появились новые отметины — синяк на ребре (спарринг с новым тренером Тимура), тонкий шрам на ключице (память о той ночи с «Козырем»), след от ожога на запястье (неудачное обращение с чайником на бегу). Это тело больше не принадлежало ей. Оно было инструментом, оружием, разменной монетой.

Ей вдруг страшно захотелось почувствовать что-то настоящее, не связанное с болью, страхом или долгом. Она провела ладонью по своему бедру, почувствовав под пальцами мурашки. Прикосновение было живым, своим. Она закрыла глаза, представив на секунду, что это не ее рука, а рука Алексея… Его твердые, теплые ладони, которые когда-то так бережно разминали ее уставшие после тренировки мышцы… Грубоватые подушечки пальцев, скользящие по ее коже…

Резкий, сухой звук удара по стеклу вырвал ее из этого мимолетного забытья. Сердце бешено заколотилось, выброс адреналина ударил в голову. Она мгновенно отпрянула от зеркала, инстинктивно схватившись за лежавший на раковине тяжелый флакон с лосьоном — жалкое оружие.

Подкравшись к окну, она дрожащей рукой раздвинула край шторы.

Под фонарем, в самом центре залитой дождем площадки, стоял он. Алексей. Без куртки, в промокшей насквозь футболке, прилипшей к торсу, обрисовывая каждую мышцу пресса, каждый рельеф груди. Вода ручьями стекала с его коротко стриженных волос по лицу. Он не звал ее, не жестикулировал. Он просто стоял, вцепившись в какой-то камень, и смотрел. Смотрел прямо на ее окно, прямо сквозь стекло и потоки воды, прямо в ее душу.

И в его глазах не было ни гнева, ни осуждения. Там была бездонная, всепонимающая боль. Та самая боль, что жила и в ней.

Она отшатнулась от окна, прислонившись спиной к холодной стене, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Выходить было нельзя. Невозможно. Слишком опасно для него. Но ее ноги, казалось, приросли к полу. Она не могла заставить себя отойти.

Прошло несколько минут. Может, десять. Может, вечность. Она снова, украдкой, выглянула.

Площадка была пуста.

Алексея не было. Как будто его и не стояло там под дождем, как призрак из ее прошлой жизни. На мокром асфальте не осталось ни единого следа.

Она медленно, очень медленно сползла на пол в гостиной, обхватив колени руками. И тогда, впервые за долгие месяцы выжженной пустыни ее души, хлынули слезы. Тихие, горькие, безнадежные. Она плакала не о себе, не о сломанной жизни. Она плакала о том, что только что, глядя в его глаза, потеряла последнее, что связывало ее с тем человеком, которым она была когда-то. Потеряла его. Окончательно и бесповоротно. И теперь ей предстояло идти по этому пути до самого конца. Одной.