Снегурочка для босса

Глава 5

К обеду скука достигла космических масштабов. Гордеев пытался работать на ноутбуке, пока не села батарея. Я перечитала несколько книг на его полке (сплошные биографии промышленников и трактаты по менеджменту) и начала изучать узор на ковре.

— Значит, никаких развлечений? — спросила я, лёжа на диване и глядя в потолок. — Ни настолок, ни колоды карт? Только вы и ваши правила?

— Развлечения — это нерациональная трата времени, — ответил он, не отрываясь от экрана.

— Умирать от тоски — это очень рационально.

Внезапно меня осенило. В холодильнике ещё были яйца, в шкафу я видела муку и завалявшуюся банку сгущёнки. Сегодня же Новый год! Пусть и в заточении.

— Я буду печь блины! — объявила я, вставая со своего места.

Вячеслав Игоревич поднял голову, на лице было полное недоверие моим очередным кулинарным способностям.

— На каком основании? Мне хватило и завтрака в вашем исполнении.

— На основании того, что хочется праздника хоть какого-нибудь. И в этот раз я не собираюсь следовать вашему списку правил.

Оставив его в гостиной, я отправилась на кухню и принялась за дело. Замесила тесто «на глаз» и разогрела сковороду.

— Вы не смазали её должным образом, — раздался голос за моей спиной. — И температура слишком высокая. Вы получите угольный блин, а не съедобное изделие.

— Спасибо, шеф-повар Гордон Гордеев, — буркнула я. — Я как-нибудь сама.

Первый блин предсказуемо прилип и превратился в рваный комок. Второй постигла та же участь. Над третьим я склонилась в немой борьбе.

И тут случилось невероятное. Мой босс, вздохнув, встал, подошёл к плите и практически вырвал из моих рук лопатку.

— Отойдите. Вы наносите ущерб кухонной утвари и продуктам.

Далее мужчина действовал с холодной, хирургической точностью. Смазал сковороду маслом, налил ровное количество теста, сделал идеальное круговое движение. Через минуту он ловким движением запястья подбросил блин в воздух. Тот перевернулся и упал обратно на сковороду идеальной золотистой стороной.

Я застыла с открытым ртом, смотря на него во все глаза.

— Вы… умеете печь блины?

— Это базовый навык, — парировал он, не отрывая взгляда от сковороды. — Как вождение автомобиля или чтение чертежей. Требует точности и понимания процессов.

Гордеев испёк целую стопку идеальных, тонких, румяных блинов. Мы сели за стол. Молчание теперь было другим — не враждебным и напряжённым, а задумчивым.

— Почему вы не доверяете мне на работе? — спросила я вдруг, обмакивая блин в сгущёнку. — Моим идеям?

Мужчина посмотрел на меня, перестав жевать.

— Доверие не является первостепенной категорией в бизнесе. Первостепенны — расчёт, надёжность, предсказуемость. Ваши идеи… — он сделал паузу, подбирая слова. — Они непредсказуемы. Как эта метель, отрезавшая нас от всего мира. Как ваше появление здесь.

— Непредсказуемость — это не всегда плохо, — тихо сказала я.

— Я начинаю это подозревать, — неожиданно признался Вячеслав Игоревич, и его взгляд на секунду задержался на моих губах, вымазанных сгущёнкой.

После обеда, устав от замкнутости, мы решили всё же добраться до генератора. Гордеев вышел в своём идеальном тёмном пуховике и перчатках. Я натянула его старый свитер, который пах им, и мою городскую шубку.

Мужчина копал лопатой выверенными и эффективными движениями. А я пыталась расчищать путь рядом, но больше мешала, чем помогала ему в этом.

— Вы, — сказал он, остановившись, чтобы перевести дух, — копаете, как хорёк в состоянии паники. Бесцельно и с огромными энергозатратами.

— А вы, как робот-экскаватор, запрограммированный на невозможную цель, — парировала я, отбрасывая ком снега, который угодил ему прямо в ботинок.

И вот в самый разгар нашей совместной деятельности я решила «помочь» по-крупному. У сарая с крыши свисала огромная шапка снега. Я ткнула в неё от безысходности длинной палкой, и она мгновенно начала падать. Вся. Целиком.

Тонна пушистого снега накрыла Вячеслава Игоревича с головой. Он исчез в буквальном смысле. И на его месте образовался сугроб в форме человека.

Я застыла в ужасе, смотря на него, не моргая.

— «Всё. Теперь он точно меня убьёт. И закопает тут же», — промелькнуло у меня в голове.

Сугроб пошевелился. Из него показалась рука в чёрной перчатке. Потом вторая. Гордеев медленно, с достоинством короля пингвинов, начал выбираться наружу. Когда его голова, наконец, показалась из-под снега, он был весь белый, медленно моргая и приходя в себя.

Мне больше ничего не оставалось, как зажать рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Но я не смогла справиться с этой задачей, закатываясь смехом так, что слёзы начали течь по щекам.

Мужчина не сказал ни слова на всё происходящее. А лишь медленно, с театральной серьёзностью наклонился, взял в ладони идеально сформированный снежок и не спеша запустил его в мою сторону. Он попал мне прямо в грудь, вызвав волну удивления и громкого возгласа от неожиданности и внезапного холода.

Война началась. Мы кидались снежками, падали в сугробы и громко смеялись, предаваясь детским шалостям. Он перестал быть «Гордеевым» и стал просто «Славой» — азартным, ловким, с искоркой настоящего веселья в глазах. Мы были двумя взрослыми людьми, позабывшими обо всём на свете.

Его смех… Я никогда не слышала, чтобы он смеялся. Это был низкий, грудной, искренний звук, от которого становилось тепло внутри, даже на ледяном ветру.

Промокшие до нитки, мы ввалились обратно в дом. Слава растопил камин, принёс мне сухие носки и свой огромный тёплый халат. Мы сидели на полу перед огнём, грея окоченевшие руки, и молчание наше было таким уютным и умиротворённым.

— Знаешь, — сказал он вдруг, глядя на потрескивающий огонь в камине. — Твой атриум… Он, пожалуй, мог бы стать неплохим рекреационным местом для отдыхающих. Если добавить там раздвижную крышу.

Я удивлённо посмотрела на него. На его профиль, освещённый пламенем. На мокрые волосы, упавшие на лоб.

— Правда? — прошептала я, не зная, как реагировать на это.

— Правда, — он повернулся ко мне, доказывая всю серьёзность сказанных им слов. — И ещё кое-что. Ты, когда смеёшься… у тебя смех, как… как свет в том самом атриуме. Непредсказуемый и обволакивающий всё вокруг.

Гордеев дотронулся до моей щеки своими тёплыми, слегка грубыми пальцами. Но этот жест был таким нежным, что у меня перехватило дыхание. Мы смотрели друг на друга, и мир сузился до треска поленьев и его тёмных, зачаровывающих глаз.

Он наклонился ближе к моему лицу. И я не отстранилась.

Наши губы встретились. И этот поцелуй не был стремительным. Он был медленным, вопрошающим, как будто мы оба проверяли, реально ли всё то, что сейчас происходило между нами.

Вячеслав пах снегом, дымом и чем-то неуловимо родным, чем я не могла надышаться.

И когда мы, наконец, отдалились друг от друга, я тихо прошептала, боясь услышать сожаление в его голосе:

— Так… что насчёт хаоса? До сих пор считаешь, что я источник его, и не боишься стать частью этого?

— Пока что, — он прижал мой лоб к своему, продолжая свою реплику и широко улыбаясь при этом, — но теперь он меня не пугает и более того, кажется довольно эффективной стратегией.