Сокровища Черного Бартлеми

Глава 8 Как я познакомился с неким Годби Дженкинсом, коробейником

Приближалась ночь, когда я добрался до небольшой пивной, что стояла возле самой дороги, уютно окруженная деревьями. В нее-то я и вошел, перебирая в кармане деньги Пенфезера, и был настроен решительно. Но вдруг остановился, потому что, проходя мимо открытой решетки, услышал громкий смех и веселый голос.

– И тут, можете мне поверить, – молвил этот голос, – это так же точно, как вот этот кусок мяса, что лежит передо мной, – да-да, и притом хорошего мяса, зажаренного как раз в меру, хозяюшка, – так вот, там был этот здоровенный верзила, первый задира в деревне Том Баттон, прикованный к позорному столбу, и клянусь вот этим добрым элем, вид у него был прежалкий: под глазами синяки, нос разбит в кровь, камзол порван, а на шее дохлая кошка. Ха-а! Том Баттон, этот горлопан, у которого вечно кулаки чешутся, дай ему только подраться, Том, который наводит страх на всю округу, и вдруг висит, привязанный за шею, и стонет, поверите ли, громко-прегромко! И самое смешное, что ключ куда-то пропал, это так же верно, как и то, что я грешен. Так что им пришлось сломать замок, чтобы выпустить его. И это здоровяк Том, которому нет равных по силе во всей округе!

Но тут веселый голос и смех прервались, и в окне показалась улыбающаяся пышногрудая, румяная женщина, лицо ее (как и голос) было приветливым, и она обратилась ко мне:

– Чего угодно, молодой господин?

– Немного поесть, хозяюшка, – сказал я и надвинул свою видавшую виды шляпу пониже, чтобы прикрыть свое разбитое и распухшее лицо.

– Тогда заходите, господин, заходите… Здесь нет никого, кроме моего Роджера да Годби, коробейника, его все знают.

Я вошел в небольшую, чистую комнату и, усевшись в самом темном углу, ответил на приветствия обоих мужчин, а миловидная хозяйка засуетилась вокруг меня, и вскоре на столе передо мной появился отменный кусок жареной говядины, хлеб и пиво, и я с жадностью набросился на еду.

Оба мужчины уселись, подперев руками подбородок, в дальнем конце стола, один – здоровяк с красным, румяным лицом, другой – невысокий, костлявый человечек, который без конца смеялся и ел, ел и смеялся и при этом все время заводил разговор, так что за ним было очень забавно наблюдать.

– Вы направляетесь в Ламберхерст, господин? – обратился он вдруг ко мне.

– Да, – кивнул я в ответ, не отрываясь от мяса.

– А не довелось ли вам видеть, как развлекались там с цыганом, что был на позорном столбе… с тем, что напал на леди Брэндон?

– Да, – кивнул я в ответ и еще ниже склонился над тарелкой.

– Скверное это развлечение, травить вот так беспомощного беднягу. Я думаю… Не знаю, но я сам там был и, должен сказать, сам запустил в него разок-другой… В свое время я любил это дело, да уж!.. А вы швырялись в этого бродягу, господин?

– Нет!

– И почему?

– Потому что, – сказал я, отрезав себе еще мяса, – я и есть этот самый бродяга.

Тут Роджер, хозяин, изумленно уставился на меня, а его толстушка-жена отпрянула назад, и даже разговорчивый коробейник вдруг замолчал ненадолго, внимательно глядя на меня своими веселыми, проницательными глазами.

– Ах, вот оно что! – произнес он наконец. – Значит, это был ты?

– Да, я!

– Ну и зачем тебе понадобилось нападать на знатную леди?

– Я этого не делал!

– А Грегори клянется, что так оно и было.

– Твой Грегори лжец!

– Что верно, то верно! – кивнув, подтвердил хозяин.

– И притом жестокий и безжалостный человек, – прибавила его жена. – Но бог мой, молодой господин! Что они с вами сделали! Лицо у вас все разбито, даже распухло!

– Да-да! – кивнул Роджер. – Как будто порезано! Вам, наверное, больно. И я, как тут говорил Годби, не смог бы бросаться в вас, если бы был там, хотя в таких случаях это всегда естественно. Как вы думаете?

– Вполне естественно! – согласился я.

– Тогда зачем было, – спросил щупленький коробейник, – выламывать калитку?

– Чтобы войти!

– Так-так! – сказал Годби-коробейник, хитро подмигнув мне. – Наверное, хотел своровать что-нибудь или, может быть, ходил высматривал, а? Скажи уж честно, тут все свои.

– Я не вор, – сказал я, – а также не мошенник, и не соглядатай, и не какой-нибудь там беглый.

– Тише, приятель, тише! Я тоже, знаешь ли, не вор, хотя не испытываю любви к судебным исполнителям, вот и Роджер подтвердит. Я коробейник, и притом, удачливый, чтоб мне пусто было! Да, все любят доброго Годби, особенно женщины и дети… Конечно, ведь у меня всегда найдутся ленты, кружева, подвязки, булавки, пряничные человечки, позолоченые свинки и слоны – все это всегда имеется у доброго Годби, все это для них! И все равно у меня и товар грозят отобрать, и ходят за мной по пятам проклятые судебные приставы, пропади они все пропадом! А все из-за этого проклятого Грегори Брэгга, чтоб ему сдохнуть!

– Чего не знаю, того не знаю, – сказал я, – но в чем я могу поклясться, так это в том, что ты хороший человек, коробейник Годби, и в груди у тебя храброе и доброе сердце.

– Как это? – спросил он, и в глазах его загорелись огоньки. – Как это, мой храбрец, а?

– А кружка воды?

– Которая тебе не досталась, дорогой мой забияка!

– Однако это было весьма мужественно с твоей стороны – поднести ее мне. – Да уж. А Том Баттон разлил ее!

– А ты сбил его с ног за это!

– Клянусь Священным Писанием, Роджер и Сайсли, ловко я это проделал – Том тогда здорово треснулся… да-а, а ведь он не привык валяться вот так, распластанным на глазах у всех, чтоб меня черви съели!

– Давай-ка, – предложил я, отрезав себе еще мяса, – выпьем с тобой пива за все это!

– С удовольствием! – вскричал коробейник.

– Тогда, – продолжал я, выкладывая на стол деньги, – давайте все выпьем за дружбу, потому что пиво, как и дружба, хорошая штука, а хороших вещей не так уж много в этом мире!

– Это точно, сказать по чести! – улыбнулась добродушная пышногрудая Сайсли.

– И лучшего пива, чем наше, не сыскать! – промолвил Роджер.

– В этом я могу поклясться! – рассмеялся коробейник. – Чтоб мне пауков наесться!

Они принесли пива, и Годби, подняв большую пивную кружку с пенящимся напитком, улыбнулся и произнес:

– Чтоб их колики пробрали, всех этих приставов и судебных исполнителей и прочий сброд, всех, отсюда и до самого Лондона! – проговорил он и поднес кружку к губам; но вдруг, так и не отпив из нее, поставил ее и вскочил. – Братцы, я, кажется, попался! – промолвил он. – Вон они, смотрите!

В этот момент узкий дверной проем заслонили собою двое свирепого вида молодцев, у каждого из них в руках было по внушительной дубине.

– Так, – сказал один из них, что поздоровее (голос у него был грубый). – Нас двое, ты один, так что лучше сразу сдавайся – и смотри без фокусов!

– Спокойно, ребятки, тише едешь – дальше будешь! – отвечал Годби, нимало не смутившись. – Годби кроткий, как ягненок… Да что там! Все ягнята, голуби и младенцы просто рычащие львы по сравнению с Годби, так что тише едешь – дальше будешь. Ну, и что на этот раз? Чудаки вы, ей-богу!

– А вот что: четыре часа на позорном столбе, три – под палками и месяц в Мэйдстоунской тюрьме.

– Ну хватит! – прорычал хозяин Роджер, сжимая волосатые кулаки и украдкой поглядывая на ржавый меч, висевший над очагом.

– Да брось ты, Роджер, я само послушание! – со вздохом проговорил коробейник. – И я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности. И потом, у тебя здесь так чисто и опрятно – совсем неподходящее место для мордобоя! Так что до встречи, друзья!

И он повернулся и встал между двух своих поимщиков, готовый идти с ними, но в какое-то мгновение его блестящие глаза встретились с моими, и в них я прочел мольбу.

Едва они вышли за дверь, я тут же вскочил на ноги, и хозяин тоже.

– Что теперь делать? – спросил он, переводя тоскливый взгляд с меня на ржавый меч.

– Вот что, – сказал я, быстро прикинув, как действовать дальше, – ты оставайся здесь ради твоей доброй жены.

– Да, пожалуйста, Роджер! – взмолилась та. – Для нас это будет полное разорение!

– Кроме того, – сказал я, взявшись за свою дубину, – их только двое, так что оставайся здесь.

Я вышел из таверны и вскоре догнал этих двоих, они вели своего пленника, обступив его с обеих сторон, а он шагал довольно смиренно. Когда я приблизился, все трое остановились.

– Что тебе нужно? – грубо спросил один из них.

– Вы!

– И чего тебе от нас надо?

– Вашего пленника.

– Зачем он тебе?

– Он мне нужен!

– Ишь ты! Надо же!

– Да. Так я заберу его?

– Да провались ты пропадом, грязный бродяга!

– Это не ответ!

– Это все, что ты получишь от нас, не считая, конечно, хорошей взбучки, – сказал он и, поплевав на ладони, крепко схватился за свою дубинку.

– Так, значит, я могу его забрать? – спросил я.

– Попробуй, будь ты проклят! – заревел детина. – Эй, Джим, давай живее!

И, подняв дубину, он сломя голову бросился на меня, но я отпрыгнул в сторону, так что он пронесся мимо и мой ответный удар пришелся ему прямо между запястьем и локтем, дубина выпала у него из рук и полетела в придорожные заросли. Изрыгая проклятия, он бросился на меня, чтобы схватиться в рукопашной, но, не подпуская его к себе, я ударил его (весьма удачно) и продолжал бить, куда придется, пока он (с висевшей беспомощно рукой), совершенно забитый моею дубиной, не видя в моих глазах пощады и смекнув, что дело его плохо, не бросился наутек. Я повернулся и увидел, что его приятель лежит на земле, а маленький коробейник, взобравшись на него сверху и придавив ему горло, держит кулак у самого его носа.

– А ну-ка понюхай, понюхай вот этого, Джоб, – говорил он. – Понюхай, приятель. Это кулак человека, который, ей-богу, добрался бы до твоей печенки, если бы не уважение к твоей старушке-матери… разрази меня гром! Так что скажи спасибо своей старушке, приятель, во-первых, за то, что у тебя есть печенка, а во-вторых, за то, что тебе удалось спасти эту самую печенку. А теперь вставай, Джоб, да проваливай поживее, беги, догоняй своего дружка и всем расскажи, какой добрый Годби, потому что хоть и было у него сильное искушение запустить тебе пальцы в самую печенку, но он не сделал этого, и все благодаря твоей старенькой матери… ну, давай, уноси ноги!

Тот вскочил на ноги (вид у него был плачевный) и бросился догонять своего товарища.

– Друг, – сказал маленький коробейник, протягивая мне руку, – теперь мы полностью в расчете за ту кружку воды, которая тебе так и не досталась! Ну, что скажешь?

– Скажу, – ответил ему я, – что надо нам вернуться и выпить доброго эля!

– Друг, – промолвил коробейник, сверкая зубами в улыбке, – с радостью!

Мы вернулись в таверну и увидели, что хозяин стоит и в одной руке держит ржавый меч, а жена его крепко вцепилась в другую. Увидев нас, он уронил оружие и радостно взревел, а Сайсли, бросившись к нам навстречу, простерла руки для сердечного приветствия. Все четверо уселись за столом, и, пока мы потягивали пиво, Годби со всеми подробностями описывал нашу недавнюю стычку.

– Друг, – сказал он некоторое время спустя, через стол протягивая мне руку для рукопожатия, – как твое имя?

– Мартин.

– А что, Мартин, есть у тебя друзья или родственники?

– Нет!

– И у меня нет. Послушай, после того, что случилось сегодня, нам с тобой тут нечего делать. Так я вот что скажу: давай с тобой отправимся странствовать, друг, бродить по дорогам, по чудным, просторным дорогам. А? Что скажешь, Мартин?

– Нет!

– Почему, друг?

– Потому что если после сегодняшней ночи я останусь жив и не попаду в тюрьму, то отправлюсь в море.

– Скверная это жизнь, друг!

– Жизнь вообще скверная штука! – ответил я.

– Нет, друг. Иногда жизнь может быть очень даже хорошей штукой… Да, брат, бывают времена… хорошие времена!

– Какие еще времена?

– Знаешь, Мартин, бывает, лежишь где-нибудь уютненько под кустом, на небе звезды, и костер твой мирно потрескивает, и звезды поблескивают из-за листьев, моргнешь – они задвигаются, и так моргаешь, моргаешь, пока, наблюдая за ними, не забудешь на время обо всех своих тревогах и думаешь только о чем-нибудь светлом. Да-да, много раз лежал я вот так под звездами, они мигнут мне – и все мои волнения долой. Потом наступает время, когда просыпаются птицы, встает солнце, роса блестит на траве, и жизнь пробуждается внутри тебя и снаружи, а птицы – ох, эти птицы, Мартин! Весь мир вокруг заполняется их веселым пением, провозглашающим надежду зарождающегося дня. Сколько раз будили они меня вот так по утрам, и душа моя наполнялась светлой радостью – благослови Господь их клювики и крылышки! А еще есть время душистого запаха сена и трав, вечернее время, когда повсюду разливается нежный, сладкий аромат, сладкий, как первый поцелуй; есть полуденное время, когда до ушей доносится легкий скрежет косы о точильный камень; а есть ночь, Мартин, и длинная, окутанная во мрак, дорога, когда дует ветер, и лишь один луч света падает сверху, да, друг, это добрый свет, напоминающий, что путь окончен и что рядом с тобой приятный спутник, а может быть, и глаза, полные любви, которые…

– Отличный эль! – промолвил Роджер, ставя перед нами три огромные полные кружки. – Нигде нет лучше, чем у нас! Правда, жена?

– В этом я могу поклясться, Роджер! – со смехом проговорил коробейник. – Чтоб мне поперхнуться! Но что касается моря, знаешь, друг Мартин, это собачья жизнь, я тебе скажу.

– Так ты знаешь море?

– Как свои пять пальцев, Мартин. И все из-за того, что отец мой был такой благочестивый. Набожный он был, но и жизнь любил тоже. Когда я появился на свет, ему нужно было как-то назвать меня. Ох, друг, ну и имечко же он мне дал! Такое ни одному путному человеку не пришло бы в голову! Благодаря своему имени я связался с такой отпетой шайкой на побережье, что отец выпроводил меня в море. И если ты спросишь меня, что это было за имя, я отвечу тебе честно и без утайки: Годби Дженкинс-Господь-Свидетель к вашим услугам, а друзья называют меня просто Годби.

Чем больше смотрел я на маленького коробейника, тем больше он мне нравился. Был уже поздний час, и, превосходно поужинав, я поднялся, чтобы снова отправиться в путь.

– Если вам пора уходить, молодой господин, – проговорила толстушка Сайсли, – то знайте, что здесь вам всегда рады. Правда, Роджер?

– Это уж точно! – кивнул хозяин. – Уж такие вещи, как кружка эля да чего-нибудь закусить, у нас всегда бесплатно для друзей!

– Послушай-ка, друг Мартин, – молвил коробейник, сжимая мою руку, – помни, что всегда есть широкая дорога, которая ведет к лучшей жизни, так что если случится тебе передумать, то ищи меня здесь с вечера до рассвета, если завтра не услышишь о Годби в Фокс-Спелмондон. Ну, будь счастлив, мой дорогой друг!

– А ты, – сказал ему я, – если надумаешь плыть со мной, приходи в «Кружку эля», что на пути в Беджбери-Кросс. Нужно сказать «Верный друг» и спросить Адама Пенфезера.

Вскоре я вышел из небольшой таверны, где нашел такой радушный прием, и, свернув с узкой тропинки, направился через поле.

Была приятная теплая ночь, луна еще не взошла, я шагал вперед и любовался сияющими на небе звездами. И, глядя на эти удивительные небесные огни, я не мог не вспомнить слова маленького коробейника, когда он размышлял вслух о «лучших временах» – о временах звезд на небе и пробуждающихся птиц, жаркого полдня и вечерних сумерек, о временах радушного гостеприимства и глазах, полных любви.

И вдруг мною овладела острая тоска и страстное желание, чтобы и у меня наступили такие времена. Но, перелезая через ограду, отделявшую дорогу от полей, я нечаянно коснулся ножа, что висел у меня на поясе, и, усевшись прямо на ограде, я вытащил его и принялся вертеть в руках, понимая при этом, что подобные времена никогда не настанут для меня. И, сидя так с ножом в руках, я почувствовал, что тоска по этим временам прошла у меня и ее сменило яростное и мрачное отчаяние.