Сокровища Черного Бартлеми

Глава 10 Как я вступил в Кровавое Братство

Луна ярко светила, когда я добрался до травянистой лужайки (или это была просто дорожная колея) и увидел перед собой небольшую, уютного вида таверну с дощечкой на двери, на которой была надпись:

Оглядев ее всю от чистеньких белых ступенек перед дверью до аккуратной соломенной крыши, я подивился ее процветающему виду; ибо она стояла здесь, вдалеке от дорог и человеческого жилья, такая затерянная и укрытая среди деревьев (ее окружала небольшая рощица), и трудно было даже представить, что какой-нибудь путник может отыскать дорогу сюда.

В доме было тихо, нигде не было видно ни огонька, и дверь была крепко заперта, и в этом не было ничего удивительного, так как час был поздний. Поднявшись на крыльцо, я громко постучал в дверь посохом, ответа не последовало; тогда я постучал еще раз, и грубоватый голос из-за двери спросил:

– Кто там?

– Верный друг! – ответил я.

Тут дверь внезапно распахнулась, и в самое лицо мне сунули фонарь; я, ослепленный, отшатнулся, но потом, постепенно привыкнув к яркому свету, смог различить в дверном проеме фигуру – это был здоровенный малый с такой косматой гривой волос, что за нею трудно было разглядеть черты лица, и видны были только два круглых глаза да большой крючковатый нос.

– И кого же ты ищешь, Верный друг? – спросил он.

– Господина Адама Пенфезера.

– Тогда проходи, Верный друг! – сказал он и, посторонившись, чтобы пропустить меня, закрыл дверь (которая, как я заметил, была довольно крепкой); заперев ее и опустив засов, он укрепил ее прочным железным бруском, вставив его в основательные углубления, проделанные в стенах по бокам от двери.

– Вы, я смотрю, неплохо тут укрепились! – сказал я.

– Вот что, петушок, – проговорил великан, медленно оглядев меня с ног до головы, – не надо бы тебе кудахтать так много, а будешь кудахтать – мы тебя любить не станем. Так-то, петушок.

– Ладно, – сказал я и тоже оглядел его. – Мне не нужно, чтобы меня любили!

– Ого, петушок! – молвил он, запустив огромную ручищу в косматую бороду и дернув за нее. – Таким ты мне больше нравишься. Никогда бы не подумал. Сюда, петушок.

И он повел меня по широкому, выложенному плитами коридору, потом вверх по просторной лестнице с массивными резными перилами; и, следуя за ним, я понял, что помещение оказалось гораздо более обширным, чем мне показалось на первый взгляд, на стенах здесь была обивка, из чего я сделал вывод, что когда-то это было частью знатного дома. Наконец мы подошли к двери, в которую мой провожатый осторожно постучался и тут же вежливо пропустил меня в просторную комнату, залитую светом восковых свечей, где за столом с разложенными перед ним бумагами и пером в руке сидел Адам Пенфезер.

– А-а, приятель, – проговорил он, указывая мне на стул, – ты пришел даже раньше, чем я ожидал. Позволь, я покончу с этим делом… садись, друг, садись! А ты, боцман, принеси-ка бутыль испанского вина… с черной печатью.

– Слушаюсь, кэп! – ответил тот и, убрав рукой волосы со лба, вышел из комнаты, затворив за собою дверь.

Наблюдая, как Пенфезер сидит, склонившись над письмом, видя его худое лицо с орлиным профилем, такое гладкое и молодое по сравнению с седыми волосами, я был поражен, как изменился весь его облик: теперь он казался не отпетым морским разбойником, каким он представлялся мне раньше, а прилежным студентом, несмотря на пистолеты, что торчали у него за поясом, и длинную рапиру, покачивавшуюся рядом со спинкой стула; и кроме того, во всем его облике чувствовалась какая-то скрытая сила, которой я не замечал в нем раньше.

Вскоре, закончив писать, он встал и потянулся.

– Ну что, приятель, готов побрататься со мною?

– Да! – ответил я. – Когда мы отплываем?

Тут он быстро искоса посмотрел на меня.

– Э-э, вот оно как! – быстро проговорил он, пощипывая подбородок. – Похоже, ветер сменился, ты становишься нетерпеливым… что это с тобой?

– Не важно.

– Знаешь, приятель, – проговорил он, качая головой, – ведь мы с тобой поплывем как братья и как хорошие товарищи, и между нами не должно быть никаких секретов. Так что рассказывай!

– Ну, как хочешь! – сказал я, откинувшись на спинку стула. – Я узнал, что ты будешь капитаном на судне, которое отплывает в открытое море на поиски сэра Ричарда Брэндона, захваченного испанцами два года тому назад. Сэр Ричард Брэндон – тот человек, которого я ищу с тех пор, как вырвался из этого чертова рабства, куда я был продан по его милости. А теперь слушай, Адам Пенфезер, – проговорил я, вскочив и схватив его за руку, – слушай… помоги мне найти этого человека, помоги мне добраться до него, и тогда я твой, и душой и телом… до скончания века! В этом я могу поклясться!

Голос мой охрип от сильного душевного волнения, пальцы крепко вцепились в его руку, а Пенфезер стоял, пощипывая подбородок и наблюдая за мною из-под черных бровей; когда я закончил, он повернулся и принялся расхаживать взад и вперед по комнате, словно это была узкая корма корабля.

– Ах вот оно что! Бог ты мой! Теперь мне кое-что понятно! – сказал он, внезапно остановившись передо мной. – Я моряк и, наблюдая, как ты стонал во сне там, возле «Герба Конисби», я по твоему кольцу догадался, что ты из этого рода, а так как я родился и вырос здесь, в Кенте, то очень хорошо помню местную поговорку «Ненавидеть, как Брэндон, и отомстить, как Конисби», и клянусь Господом Богом, ты, похоже, и впрямь настоящий Конисби! Месть! – проговорил он, и острые черты его лица сделались жестче и суровее. – Да, немало повидал я мести на пиратском судне и на диких островах в Карибском море! Приходилось мне видеть зверства испанской, португальской и кровавые ужасы индейской мести, но чтобы такая хладнокровная, свирепая жестокость, такая неискоренимая жажда мести, только и ждущая своего часа и питаемая смертельной ненавистью, жила в сердце потомка знатного рода, в сердце дворянина!!!

Тут он отвернулся и медленно прошел в конец комнаты, а когда снова повернулся ко мне, от суровости на его лице не осталось и следа, и теперь на нем, как и прежде, было жесткое и в то же время хитроватое выражение, свойственное морским бродягам.

– Черт возьми! – сказал я, нахмурившись. – Ты пригласил меня сюда, чтобы читать мне проповеди?

– А-а, приятель, – произнес он с печальной улыбкой, – то говорил молодой, прилежный студент богословия, много лет назад совершивший грех, ушедший под парусами на Золотой Запад и ставший впоследствии неким Адамом Пенфезером, моряком, о котором можно услышать повсюду – и в Санта-Кит, и в Тортуге, и в Санта-Каталине, и еще во многих и многих местах на самых дальних берегах. А что до тебя, приятель, ну что ж, месть так месть. С ней рано или поздно будет покончено, и тогда… только ветер будет свистеть в парусах! А вот и боцман! Входи, Джо, дружище, входи. Это именно он, мой верный Джоэль Бим, дал мне первый урок по мореходству. Так ведь, Джо?

– Так точно, кэп, – прорычал косматый великан, – клянусь петухом, то-то были времена! Попутный ветер, зоркий глаз, и никаких тебе никчемных любезностей. Да-а, славные были времена, клянусь петушиной головой!

С этими словами он поставил на стол бутыль вина и изящный серебряный бокал и по знаку Пенфезера оставил нас одних.

– А теперь, приятель, – обратился ко мне Пенфезер, наполняя бокал, – бери стул и делай, как я.

Мы сели друг против друга, Пенфезер засучил левый рукав и, выхватив нож, сделал им себе на запястье разрез и выдавил из него несколько капель крови в вино; проделав это, он передал мне нож, и я (хотя это было мне не очень-то приятно) все же сделал то же самое.

– Мартин, – сказал он, – дай мне свою руку. А теперь повторяй за мной слова клятвы!

И вот, сжав друг другу руки, мы торжественно поклялись в Братстве:

1. Ничего не скрывать друг от друга.

2. Всегда и во всем содействовать друг другу и держаться вместе в любом противостоянии.

3. Утешать и поддерживать друг друга в любом несчастье.

4. Быть преданным друг другу до самой смерти.

Потом по его знаку я отпил вина, в котором перемешалась наша кровь, и он сделал то же самое.

– Ну, – произнес он, откинувшись на стуле и глядя на меня с задумчивой улыбкой, – теперь, когда мы побратались, скажи, нравлюсь я тебе?

– Больше, чем раньше, – ответил я под действием внезапного порыва, – хотя ты, конечно, самый необыкновенный плут, которому когда-либо удавалось избежать виселицы.

– Ага, – проговорил он, пощипывая подбородок, – но меня пока еще не вздернули и не убили, и в один прекрасный день, Мартин, ты увидишь меня почтенным членом магистрата, совета старейшин или кворума – custos rotulorum. Вот такие у меня планы на будущее. А что до тебя, Мартин, лорд Вендовер, то что у тебя есть, кроме твоего врага да кровавых замыслов? Что у тебя есть, кроме мести?

– Ну, это уж мое дело! – возразил я резко. – И послушай, раз уж мы теперь друзья, забудь, кто я такой и каков я!

– Хорошо, Мартин, я так и сделаю. Для меня ты несчастный, отвергнутый бродяга, который мог бы быть знатным и богатым, если бы не эта немыслимая затея отомстить во что бы то ни стало. Но теперь ты мой друг и побратим, и я должен верить тебе, верить до самой смерти, Мартин.

– Да, и считать меня достойным, Адам… несмотря на твой проклятый язык.

– Смерть скверная штука, Мартин!

– Так уж? – сказал я и рассмеялся.

– Да-да, – кивнул он, – скверная штука для тех, кто, кроме животных инстинктов, имеет еще и другие желания в жизни. Вот посмотри-ка! – И, расстегнув камзол, он показал мне кольчугу, которая была надета у него под рубашкой. – Она спасет от любого самого острого оружия и прекрасно отразит пулю, насколько мне известно.

– Это уж точно, – произнес я с легкой насмешкой в голосе, – ты же признался мне, что человек предусмотрительный…

– Да, это правда, Мартин. У меня есть и другая такая же кольчуга для тебя. А что касается предусмотрительности, то без нее, друг, никак нельзя, как видишь. Стрела, выпущенная днем, довольно скверная штука, но нож, который разит в ночи, еще хуже. Эта кольчуга уже трижды отразила смертельный удар – один раз в грудь и дважды в спину. Я человек, отмеченный смертью, Мартин, убийца крадется за мною по пятам, он давно выслеживает меня повсюду и, кажется, нашел меня здесь, в Кенте. И знаешь, друг, теперь сталь, предназначенная для меня, похоже, может сразить и тебя.

– Но кому и зачем нужна твоя жизнь?

– Потому что я знаю одну тайну; вот почему (если не считать моего единственного верного друга Николаса Франта, который… который погиб) я был таким одиноким и недоверчивым человеком. Это потому, Мартин, что мне известна тайна сокровища, о котором вот уже многие годы с вожделением мечтает столько искателей приключений, скитающихся по морям. И этому сокровищу нет цены. Многие тщетно пытались найти его, боролись, страдали и погибали из-за него, прошли через сражения и болезни, кораблекрушения и голод, умирали в страшных муках под пытками индейцев, томились в испанских темницах и на галерах, и все это в бесплодной надежде обрести сокровище Бартлеми. И только один человек знает, где это сокровище, и этот человек – я, Мартин. Сокровище это запрятано таким непостижимым образом, что без меня оно так и будет лежать ненайденным, пока не настанет Судный день. Но теперь мы побратимы и настоящие товарищи, и я не могу не поделиться с тобою сокровищем и его тайной.

– Нет, нет, Адам, – сказал я. – Не надо. Оставь свою тайну при себе.

– Все поровну! – ответил он. – Это закон Братства.

– Все равно мне не нужно!

– Таков закон, – повторил он, – и, более того, обладая таким несметным богатством, человек может купить все, что угодно, Мартин, даже месть! Вот посмотри-ка, это и есть тайна нашего сокровища.

С этими словами он сунул руку за пазуху и вытащил небольшой непромокаемый мешочек, висевший у него на шее на тонкой стальной цепочке, и вынул из него небольшой пергаментный свиток.

– Вот то, Мартин, – вкрадчиво проговорил он, – из-за чего множество здоровых и полных сил людей нашли свою смерть. В этом невзрачном, разорванном и испачканном куске пергамента, Мартин, сокрыто целое состояние, слава, почести, все человеческие пороки, все земное зло, и главное среди них – месть!

С этими словами он развернул передо мной свиток, и я увидел, что это была грубо набросанная карта.

– Возьми ее, Мартин, и рассмотри хорошенько, пока я буду рассказывать тебе свою историю.