Сокровища Черного Бартлеми

Глава 6 О том, как я испытал позор и мучения и как потом был освобожден

Очнувшись, я услышал звук, походивший на шум набегающей волны, звук этот все нарастал. Прислушиваясь к нему, я попробовал пошевелиться и очень удивился, когда смутно почувствовал, что это невозможно. Тогда я попытался поднять правую руку – ее что-то держало, попробовал поднять левую – то же самое было и с ней, потом я понял, что горло мое тоже чем-то сжато, и тогда мое удивление и смутное предчувствие возросли еще больше. Когда я открыл глаза, первое, что я увидел, была лужица крови, чуть дальше валялась разбитая репа, еще дальше дохлая кошка, а еще дальше я увидел пару украшенных пряжками туфель, хлопчатобумажные носки, просторные брюки и широкий ремень, на котором висел тонкий меч или рапира с невероятно длинным клинком. Тогда, подняв глаза еще выше, я увидел худое лицо, ото рта до брови рассеченное шрамом, загорелое лицо с живыми, очень подвижными глазами и странными ушами, которые по краям были обрезаны, как у собаки. И вот когда я смотрел на него, мне смутно показалось, что я уже где-то и когда-то видел это лицо раньше. Тем временем шум, который я принял за шум моря, становился громче, так что я начал различать голоса и даже слова и, подняв голову (насколько мне позволяла эта штука, что сжимала мое горло), я увидел вокруг множество лиц – они окружали меня со всех сторон и заполняли собою все пространство до самого церковного двора.

И тут вдруг я понял, где нахожусь: я был прикован к позорному столбу.

– Смотрите! Он приходит в себя! – кричал голос.

– Давно пора! – заорал огромный рослый детина, что стоял ближе всех. – Просто грех тратить такие хорошие тухлые яйца на этого мерзавца, который даже не знает, что в него летит! В такого грех не попасть – тут и ребенок не промахнется!

И, сказав это, верзила запустил в меня яйцом, которое ударилось о доску в дюйме от моего лица, и воздух заполнился удушающим зловонием.

Это послужило сигналом, и тут в меня полетели все отбросы, которые нашлись в деревне. И мне теперь нужно было быть благодарным своей отросшей шевелюре, потому что она хоть как-то защищала меня от ссадин и ушибов, и все же лицо мое вскоре превратилось в сгусток крови и грязи.

Бесполезно было бы рассказывать, какая неистовая ярость охватила меня, когда я стоял вот так, беспомощный, перед ревущей толпой моих мучителей. Главным у них был тот верзила, о котором я уже упоминал, и (так как он был выше всех и у него были самые длинные руки) ему чаще других удавалось попадать в меня. Впрочем, один раз (вне себя от ярости) я поднял голову и обругал его, и тогда он с такой силой запустил в меня чем-то отвратительным, что рот мой наполнился кровью.

– Господи, приятель, ты стойко держишься! – раздался голос где-то совсем рядом со мной. – Держись от них по ветру, не давай им обстреливать тебя – погружай нос ниже. Ниже, приятель, держи ниже и верь своему товарищу Адаму Пенфезеру – я здесь. Терпение, только терпение!

Посмотрев туда, откуда раздался этот голос, я увидел человека, с которым беседовал сегодня утром; наши взгляды встретились; медленно закрыв один глаз, он дважды кивнул мне, повернулся и стал пробираться через толпу, локтями прокладывая себе путь. Не очень-то большую симпатию испытывал я к этому человеку, но, когда он ушел, меня охватило чувство безысходного одиночества, и я, подняв голову, смотрел ему вслед. Но тут тухлое яйцо попало мне прямо в бровь, вызвав поистине невыносимую боль; в этот момент верзила схватил дохлую кошку за хвост и принялся раскачивать ее из стороны в сторону, но прежде, чем он успел запустить в меня свой омерзительный снаряд, чья-то рука отвесила ему сзади такую хорошую затрещину прямо в самое ухо, что шляпа слетела у него с головы; с бешеным ревом он обернулся и изо всей силы ударил того, кто стоял рядом с ним, той омерзительной вонючей штуковиной, что предназначалась мне. И тут же вокруг этих двоих поднялся такой шум и гам, что толпа, напрочь забыв обо мне, плотно обступила их со всех сторон. Некоторое время продолжалась ожесточенная драка, и я, всеми забытый, всматривался в колышущуюся толпу, надеясь увидеть Адама Пенфезера, но он исчез.

Наконец, убедившись, что верзила уже достаточно наказал своего противника, толпа вновь обратилась ко мне и с новой силой принялась мучить и истязать меня. И вот когда я висел так, подвергаемый страданиям и позору, ослабев от боли и сжигаемый нестерпимой жаждой, взгляд мой упал на маленького, худого человечка с веселыми глазами и загнутыми кверху уголками рта, который все время смеялся и жестикулировал; он наклонился, ища, чем еще можно было бы запустить в меня, и тут взгляды наши встретились, и в этих живых глазах я прочел внезапную жалость.

– Слушай, парень, – хрипло проговорил я, – глоток воды…

– Сейчас, приятель, – подмигнул он мне, – я мигом!

Тут он повернулся и исчез в толпе, а я, сгорая от нестерпимой жажды, стал ждать его возвращения, напряженно всматриваясь в толпу; но он все не возвращался, и я, застонав, поник головой. И вдруг – о счастье!.. – в этот самый момент он появился передо мной, неся оловянную кружку, наполненную водою. Держа ее в руке, он поднялся на ступеньки перед позорным столбом и, не обращая внимания на глумящуюся, улюлюкающую толпу, поднес живительную влагу к моим потрескавшимся губам, как вдруг к нему подскочил тот самый верзила и мощным ударом кулака выбил у него из рук кружку.

– Не бывать такому, коробейник! – прорычал он.

Я стонал и распухшим языком облизывал окровавленные губы, а маленький человечек быстро повернулся, и, споткнувшись о расставленные ноги верзилы, бросился прочь, пробираясь сквозь ревущую толпу, которая расступилась, чтобы дать ему пройти.

Нескончаемо долго тянулся день; удушающее зловоние отвратительной грязи, налипшей на меня, жара, пыль и изнуряющая жажда – все это сделало мои страдания невыносимыми; меня охватила ужасающая тошнота, и я почти терял сознание. Я уже находился на последней грани, как вдруг откуда-то позади толпы раздался пронзительный крик: «Пожар!» Крик этот был сразу же подхвачен остальными, наполняя воздух паникой; словно по волшебному мановению, толпа растворилась, так что лужайка и дорога сразу же опустели. Все это я видел лишь смутно (ибо был скорее мертв, нежели жив), и тут я осознал, что кто-то стоит рядом со мной и шепчет мне что-то на ухо:

– Приготовься, приятель, приготовься! Здесь не осталось ни одного из этих мерзавцев – все убежали на пожар. Приготовься отдать швартовы!

– Брось ты, – простонал я, – я мертвец!

– Тут у меня такое, от чего ты сразу зашевелишься, – проговорил Пенфезер, помахав у меня перед глазами огромным ключом. – Вот оно, освобождение из твоей дьявольской ловушки! Мне пришлось изрядно постараться, чтобы достать его.

– Тогда, ради бога, выпусти меня, – простонал я.

– Суши весла, приятель! – сказал он, вертя ключ на пальце. – Вот посмотри-ка, я ведь тихий, робкий человек, а мне за последние полчаса пришлось пойти на немалый риск, и все это ради тебя. Но уговор дороже денег, так ведь?

– Ну… – с трудом проговорил я.

– Тогда, если я освобожу тебя, приятель, ты поклянешься быть моим верным другом? Ну так как – да или нет?

– Нет! – сказал я. – Скверное это дело – вступать в уговор с человеком, который, того и гляди, умрет. Нет.

– Зачем же тогда все это, – со вздохом проговорил он, – и горящая скирда, и проломленная голова Джона Ферди, церковного сторожа, я весь взмок от пота, и все это – увы! – напрасно, потому что тебе хочется остаться в кандалах.

– Дай мне только глоток воды, – попросил я.

– Воды нет ни капли! – сказал он, вертя ключ на пальце перед самым моим носом. – И представь, нет даже кружки доброго пенящегося кентского эля… такого темного эля…

– Ах ты, негодяй! – выдохнул я сквозь пересохшие губы. – Я еще отомщу за эти мучения… я буду жить!

– Человеческие законы, – сказал он, – пустая штука, человеческая сила тоже, а что касается мести, приятель, то как она может быть для тебя важнее, чем богатство?

Тут он помолчал, и поскольку я не отвечал, то он продолжил:

– Ну вот, прежде ты был такой могучий и сильный, настоящий сорвиголова; и что теперь? А теперь ты висишь вот так, беспомощный, жалкий глупец, и умираешь от жажды… Так ведь?

Тут я снова застонал.

– Да к тому же еще и воняешь! – произнес он, зажимая нос.

Тут я выругался, правда несильно, и он подошел на шаг ближе.

– Говорят, леди Брэндон и ее галантный кавалер, сэр Руперт Деринг, – это его ты сбросил с лошади – собираются прийти и взглянуть на тебя; для тебя это, конечно, позор, зато вот будет зрелище! Чтоб мне провалиться!

Тут мною овладела внезапная ярость, и я начал отчаянно пытаться освободиться, так что дьявольское приспособление, к которому я был привязан, закачалось и затрещало; но все мои усилия были напрасными, и я снова бессильно повис, израненный и задыхающийся, а Пенфезер все вертел ключ вокруг пальца, а потом, вздохнув, проговорил:

– Не надоело тебе, приятель, быть связанным? Скажи только слово, и я освобожу тебя, отведу в надежное убежище и угощу отменным элем. Можешь не сомневаться.

– Вот что, – простонал я, – дай мне только до завтрашнего дня покончить с моим делом, и тогда я твой!

– Решено! – ответил он и тотчас же вставил ключ в замок; но едва успел он освободить мне шею, как вдруг негромко выругался. – Спокойно, приятель! – прибавил он успокаивающе. – Потерпи еще немного… вон возвращается этот здоровый балбес, так что я сделаю вид, будто поношу тут тебя последними словами, пока он не уйдет.

Что он тотчас же и принялся делать, называя меня «презренным негодяем» и другими подобными словами. И, подняв голову, я увидел все того же длинного верзилу, главного моего мучителя, который направлялся в нашу сторону по лужайке.

– Всего-то скирда у Фармера Дарелла загорелась, – сообщил он Пенфезеру, – а я сказал: ну и пусть горит, Фармер Дарелл не мой друг. Пойду-ка лучше поразвлекусь немного с этим вот бродягой.

И он наклонился, чтобы поискать, чем можно запустить в меня; а я поднатужился, колодка у меня на шее поддалась, и прежде, чем верзила успел что-либо понять, я быстро подкрался к нему. Он был сбит с толку таким неожиданным нападением, а я, прыгнув на него, повалил его на спину и придавил коленями, сжав пальцами его горло. И так я душил его (и надо сказать, не без удовольствия), пока Пенфезер не схватил меня за руку.

– Бог ты мой! – вскричал он. – Ты что, хочешь задушить насмерть этого дурня?

– Именно этого я хочу!

– И чтоб тебя из-за него вздернули?

– Нет, вряд ли он этого заслуживает.

– Тогда, черт побери, отпусти его глотку!

Я разжал руки и, не обращая внимания на его слабое сопротивление, потащил по траве.

– Ну, что теперь, приятель? – спросил Пенфезер. – Теперь-то что, чтоб мне провалиться?

– Сейчас увидишь!

Я подтащил верзилу к позорному столбу и там приковал его вместо себя, а потом вырвал у Пенфезера ключ и запер замок. Проделав все это, я пнул его пару раз, а потом, подобрав дохлую кошку, повесил ее ему на шею; потом я выбросил ключ в пруд и, повернувшись, направился прочь, оставив его, стонущего, висеть там.