Сокровища Черного Бартлеми

Глава 2 Как я ночью услышал в лесу пение

Я неуклонно продвигался вперед, даже не оглядываясь по сторонам, но вскоре остановился, чтобы отдышаться и отдохнуть, прислонился к дереву и стоял так, преисполненный горьких мыслей. Буря почти прошла, но уныло завывал пронизывающий ветер, и вокруг меня мокрые деревья, словно горестно всхлипывая, роняли капли. И вот, стоя так и прислушиваясь к этим звукам, я только и мог думать о сладком и нежном женском голосе, пробуждавшем в моей памяти воспоминания о лучших днях, о голосе, который погружал меня в полные нежности, несбыточные мечты о будущем. И хотя страдания и позор, которым я подвергался, ожесточили меня, я все же не утратил человеческого лица и теперь (хотя это казалось странным) чувствовал презрение к самому себе и испытывал тоску по вещам возвышенным; и все это только потому, что услышал в ночи звук женского голоса и что ее теплые губы прикоснулись к моей руке. И вот оказывается, что она тоже Брэндон! И вот когда я ощутил всю горечь этого самобичевания, неистовый гнев охватил меня и я разразился отвратительными ругательствами и проклятьями, английскими и испанскими, самой отборной бранью, какой только набрался от разбойников, своих собратьев по несчастью; но, снова почувствовав стыд, перестал ругаться. И вот, прислонившись к дереву, я дрожал, как самый убогий и презренный бродяга, и поистине волчий голод снедал меня. Осознав наконец, что все еще сжимаю в руке оружие, я сунул нож за пояс и, так как было еще очень темно и ничего не видно, другой рукой принялся ощупывать его, чтобы понять, что он собой представляет. И насколько я мог понять на ощупь, создан он был не для честных целей. Вещь эта, сработанная чужеземными руками, с рукояткой причудливой формы и необычайно тонким и длинным трехгранным лезвием, таила в себе смерть. И поскольку у него не было ножен (а он был очень острым), я обернул его от рукоятки до острия в свой шейный платок и, сунув в кожаную сумку, висевшую у меня на поясе, продолжил свой путь, подыскивая место, где бы мог укрыться от пронизывающего холодного ветра. И тут вдруг я услышал нечто такое, что заставило меня остановиться.

Где-то совсем неподалеку пел человек. Это была странная мелодия, и слова у нее были еще более странные; голос был звучный, но густой и мелодичный, и слова были такие:

Не дожидаясь, когда кончится эта дикая песня, я стал поспешно продвигаться вперед и вскоре выбрался в небольшую лесистую лощину, освещенную светом весело потрескивающего костра, благодаря которому мне удалось спуститься вниз по ее крутому склону и осторожно приблизиться к огню. Подойдя ближе, я увидел, что костер горит в небольшой пещере на дне лощины, и, когда я приблизился к нему, песня внезапно оборвалась, а человек, что пел, встал и повернулся ко мне лицом, положив руку сверху на карман.

– Врет твоя песня! Брехня все это! – молвил я, стараясь говорить, как настоящий разбойник. – Здесь нет никого, кроме одного малого, которому нужно огня, чтоб согреться, да чего-нибудь перекусить.

– Ага! – произнес он, всматриваясь через пламя в темноту. – Ну и кто ты? Ну-ка развернись носом да покажись!

Я, повинуясь, встал, протянул руки к огню, и его благодатный жар начал согревать мое дрожащее тело.

– Ну что? – сказал я.

– А ты, – заговорил он, кивая, – довольно крепкий малый, и вид у тебя далеко не святой, похоже, можешь в два счета горло перерезать… Что у тебя, дело какое?

– Дело тонкое, – ответил я.

– Из каких краев будешь?

– Это не важно.

– Хочу только узнать, – насмешливо произнес он, – как тебя до сих пор не вздернули?

– А я хочу только узнать, – сказал я, – откуда моряк знает такой язык?

– Не важно, – ответил он, – но уж коль ты тоже один из Братства, давай садись к огню, здесь довольно сухо, в этой пещере.

Не заставляя долго себя упрашивать, я вошел в пещеру и поудобнее уселся возле огня. Незнакомец был приятной наружности, с живыми блестящими глазами и на вид задиристый; под рукой у него лежал короткий меч, карманы были оттопырены торчащими из них пистолетами, а между колен была зажата потертая, видавшая виды фляга.

– Ну, – проговорил он, оглядывая меня с головы до ног, – что скажешь?

– Поесть бы! – сказал я.

– Закусить совсем нечего, – ответил он, качая головой. – Вот, есть ром. Хочешь, промочи глотку… ха!

– Ни-ни, – сказал я.

– Ладно. Мне больше достанется! – кивнул он. – Ром… ха!..

– У тебя довольно странная песня, – промолвил я.

– Ха! Что, нравится?

– Нет.

– Ну и почему?

– Слишком много смерти в ней.

– Смерти? – вскричал он и, схватив флягу, разразился громким смехом. – Смерть, говоришь… да, скажу я, так оно и есть, в каждой строке – смерть. Эту песню сочинил мертвец, сочинил про мертвецов, для мертвецов и для тебя! – Тут он поднял флягу, отхлебнул из нее и с удовольствием причмокнул. – Сочинил мертвец, – повторил он, – про мертвецов, для мертвецов и для тебя!

– Твоя песня нравится мне все меньше и меньше.

– Сдается мне, у тебя кишка тонка! – громко икнув, проговорил он.

– И пуста к тому же, – прибавил я.

– Эту песню придумали люди, которые гораздо лучше тебя, хоть ты и такой здоровый! – сказал он, бросив на меня свирепый взгляд, и, хотя взгляд его был твердым, я почувствовал, что он пьянеет все больше и больше. – Да, люди, которые гораздо лучше тебя! – повторил он и нахмурился.

– Какие, например?

– Ну, во-первых, есть такой Скряга. О нем ты можешь услышать повсюду в открытом море от Панамы до Святой Екатерины. Клянусь рогами дьявола, что на всем побережье среди Братства не сыскать никого, кто может держать по ветру лучше, чем Скряга. Вот так-то, мой утонченный друг!

– И кто же он?

– Да я, собственной персоной!

Он еще раз отхлебнул из своей фляги и, посмотрев на меня пьяными глазами, торжествующе заявил:

– Знаешь, разборчивый ты мой, если б ты видел смерть так часто, как Скряга, ты бы понял, что смерть не такая уж скверная штука, пока она обходит тебя стороной. По мне, так это хорошая песня и как раз для тебя!

– Ну а еще кто?

– Монтбарз, его еще зовут Истребителем, а еще молодой Харри Морган, славный он малый, потом, Роджер Трессиди и Сол Эйкен, ну, и Пенфезер, чтоб ему ко дну пойти!

– И Абнер, – вставил я наугад.

– Да, и он, это уж точно! – кивнул он, а потом прибавил: – Эй, так ты знаешь Абнера?

– Да, я встречал его.

– Где?

– В таверне, что приблизительно в миле отсюда.

– В таверне! – воскликнул он. – В таверне, чтоб им сдохнуть! А я торчу в этой чертовой дыре! В таверне! А у меня и выпить-то уже нечего!.. Чтоб меня черти задрали! Только-то и осталось, что на один глоток… ладно, выпью его за кровавую рубаху и за береговое Братство.

– Ты пьешь за буканьеров, как я понял? – спросил я.

– Ну и что из этого?

– Говорят, они не лучше пиратов…

– Хочешь сказать, я пират? – прорычал он.

– Хочу.

Во мгновение ока он сунул руку в карман, но пистолет застрял у него в подкладке, и не успел он вытащить его, как я положил на его руку свою, тут он застыл и успокоился.

– Ну-ка, подними свои грабли! – приказал я.

Он послушно поднял руки, а я взял у него пистолеты, открыл затворы и, вытряхнув из них пули, швырнул ему их обратно.

– Чтоб меня змея ужалила! – разразившись грубым смехом, воскликнул он, убирая оружие. – Какой-то паршивый бродяга стал тут на якорь, да еще мешает хорошей выпивке. Я вот что скажу: если человек не хочет глотнуть доброго рома, то это значит, что у него куриные мозги, сердце, как у трусливой собаки, и кишки, как у червя, чтоб ему сдохнуть! Бог свидетель, я видывал глотки и получше, чем твоя жалкая щель. Вот так-то, мой толстозадый приятель!

– Так ты еще, может быть, и налеты совершал, а?

– Ба-а! Да это вопрос не в бровь, а в глаз… но тс! Вот эта рука не ведает, что творит вторая… тсс, парень, тсс!

И, откинув голову назад, он снова затянул свою отвратительную песню:

– Послушай-ка, мой дорогой приятель, если бы я даже предложил тебе все сокровища Бартлеми, чего я сделать не могу… попомни мои слова, ты все равно бы так и не понял, что это был за крюк. Ты скажешь, нет… а я скажу, тсс, парень. И все же это хорошая песня, – проговорил он, сонно моргая перед пламенем костра, – здесь тебе и про драку, и про убийство, и про внезапную смерть, и… ха-а… что еще бывает в песнях… а, и про женщин тут тоже есть!

И тут он принялся петь похабный, непристойный куплет, который я не могу здесь привести, но, разморенный ромом и навевающим дремоту теплом костра, который я все время поддерживал, он наконец зевнул, потянулся, лег и вскоре захрапел, к моему немалому успокоению. А я сидел и ждал, когда забрезжит рассвет. Костер медленно угасал, заполняя пещеру розовым светом, который падал на растянувшуюся на земле фигуру спящего и придавал его красному лицу багровый оттенок, какой мне однажды довелось видеть у человека, умершего от удушения, но, судя по его здоровому, звучному храпу, спал он, по-видимому, довольно крепко. И вот в окружающей тлеющий костер тьме показались тусклые, неясные очертания покатого склона, поросшего стоящими в тумане деревьями. Наступил холодный рассвет, клубящийся туман стелился по земле, как призрак, до краев заполняя лощину и плотно окутывая деревья вокруг. Я поднялся и, выйдя из пещеры, почувствовал, как меня охватила дрожь от холодного воздуха и сильный голод. И тут, вспомнив о своем бедственном положении, я наклонился и, всматриваясь в спящего, почти уже было собирался обшарить его карманы, но внезапно повернулся и пошел, так и оставив его распростертым в пьяном забытьи.