Сокровища Черного Бартлеми

Глава 9 Как я в третий раз побеседовал с леди Джоан Брэндон

Луна была уже высоко, когда, выбравшись из мрачного леса, я достиг стены, высокой и прочной, поросшей мхом и лишайниками; идя вдоль нее, я обнаружил то, что искал – место, где несколько кирпичей выпали из кладки, образовав пролом, благодаря которому можно было без труда взобраться на стену; сколько раз многие годы тому назад случалось мне по ночам забираться по нему наверх ради моих мальчишеских проказ. Какое-то время я стоял и смотрел на этот пролом, а потом, крепко ухватившись за массивную кирпичную кладку, взобрался на стену и спрыгнул в сад. Идя вдоль аккуратных, ухоженных клумб, я вдыхал воздух, напоенный ароматом чабреца и лаванды и тысячами других запахов, воздух, в котором витали воспоминания о солнечных днях моей радостной юности; и при этих воспоминаниях я еще крепче сжал кулаки и ускорил шаг. Я спешил мимо темных деревьев с громадными стволами и ветвями; мимо тихих прудиков, где в отражающемся лунном свете плавали кувшинки; мимо мраморных фавнов и дриад, что выглядывали, словно призраки, из темной листвы; мимо резной скамьи с солнечными часами, мимо заботливо подстриженных зеленых изгородей и извилистых аллей, пока не остановился перед большим красивым домом, и скрытый тенью, задержался, чтобы рассмотреть его. И, стоя на обсаженной зеленью аллее и глядя на его черепичную крышу, я услышал, как вдалеке башенные часы пробили десять.

Огромный темный дом был погружен в безмолвие, и ни одного огонька не светилось в его окнах, кроме самого нижнего. Я терпеливо ждал, не отрывая взгляда от этого огонька, а ласковый ночной ветерок шевелил листья у меня над головой, и шелест этот был похож на чьи-то горестные вздохи.

Так я стоял какое-то время, а свет все горел, и терпение мое иссякло, и, продолжая держаться в тени, я стал осторожно красться вперед, потом, сойдя с тропинки, приблизился к увитому разросшимся плющом крылу дома. Ощупывая поросшую листьями стену, я нашел то, что искал, – прочную скобу, глубоко вбитую между кирпичами, над нею еще одну, а еще выше – третью, которые вместе образовывали нечто вроде лестницы, по которой еще мальчишкой я ночью и днем спускался и поднимался, когда хотел.

Цепляясь за плющ, я тотчас начал взбираться вверх по этим скобам, пока наконец пальцы мои не ухватились за каменный подоконник; и так как оконная решетка была открыта, мне удалось (правда, с большим трудом) забраться в комнату. Это была просторная спальня; искоса падающий лунный свет освещал огромную резную кровать с роскошным тканым пологом. Сейчас эти шелковые занавеси были подняты, и я увидел на постели расшитую всевозможными лентами и кружевом одежду, при виде которой я внезапно остановился. Потом взор мой обратился туда, где на стене вместе с поясом и ремнями висела большая рапира; ее серебряный эфес, гарда и изогнутый клинок поблескивали под лучами лунного света. Я подошел, протянул руку, вынул из ножен рапиру и увидел, что на ухоженном заботливой рукой клинке выгравирован герб Конисби и надпись:

Я стоял и смотрел, как лунные лучи играют на длинном клинке; внезапно мелькнул свет, и я услышал звук быстрых шагов, спускающихся по лестнице за дверью, и голос (тихий и мелодичный), который вдруг запел:

Пение приближалось, а я стоял с мечом в руке и ждал; вдруг песня оборвалась, и нежный голос позвал:

– О, Марджори, разбуди меня пораньше, завтра мне нужно выйти с восходом солнца… Доброй ночи, милое дитя!

Я спрятался за пологом; щелкнула дверная задвижка, и комната заполнилась слабым, мерцающим светом свечи. Вскоре опять послышался голос:

– О, Марджори, утром я надену зеленое платье из тафты. Да, и не нужно мне помогать, я сама разденусь сегодня.

Свет переместился в другой конец комнаты; осторожно приблизившись к двери, я закрыл ее и прислонился к ней спиною. Услышав легкий шум, она повернулась и, заметив меня, отпрянула назад; и я увидел, как свеча дрожит у нее в руке; потом она поставила свечу на резной столик.

– Кто здесь? Кто это? – спросила она, едва дыша, пристально всматриваясь в мое разбитое, распухшее лицо.

– Бродяга, которого вы, бездыханного и безжизненного, втащили на позорный столб!

– Вы? – изумленно выдохнула она. – Вы! Так они приковали вас к позорному столбу? Это было не по моему приказу.

– Это не имеет значения, леди. Такой бродяга, как я, заслуживает этого, – сказал я. – Но сейчас я ищу сэра Ричарда…

– Но… но вы не найдете его здесь.

– В этом я хочу убедиться сам! – проговорил я и положил руку на задвижку.

– Сэр, – произнесла она, все так же едва дыша, – почему вы не хотите мне поверить? Ищите его, если хотите, но говорю вам, сэр Ричард два года тому назад отправился в открытое море и пропал.

– Пропал? – переспросил я и, встретив ее правдивый взгляд, почувствовал охватившую меня дрожь. – Пропал, говорите? Как это – пропал?

– Его судно было захвачено испанцами с «Эспаньолы».

– Захвачено? – переспросил я в крайнем изумлении. – Захвачено?.. С «Эспаньолы»?

И тут, осознав всю жестокость насмешки судьбы, я почувствовал, как неудержимый гнев овладел мною.

– Вы лжете! – вскричал я. – Клянусь Господом Богом, лжете! Должна же быть хоть капля всевышней справедливости! Ричард Брэндон должен быть здесь!

– Кто вы? – спросила она, пристально разглядывая меня широко раскрытыми глазами. – Кто вы, такой сильный, такой молодой, но уже поседевший и так страшащийся слова правды? Кто вы? Отвечайте!

– Вы солгали, чтобы спасти его от меня! – вскричал я. – Вы солгали… да? Признайтесь!

И, сжимая в дрожащей руке длинный сверкающий клинок, я направился к ней.

– Вы собираетесь убить меня? – произнесла она, даже не дрогнув. – Неужели вы сможете убить беззащитную девушку, Мартин Конисби?

Рапира упала на ковер к моим ногам, а у меня захватило дыхание, и так мы стояли какое-то время, не отрываясь глядя в глаза друг другу.

– Мартин Конисби мертв! – произнес я наконец.

Вместо ответа она указала на стену прямо у меня над головой, и, посмотрев туда, я увидел портрет молодого, богато одетого кавалера, серые глаза и мягкие губы которого светились радостной, свойственной юности беззаботной улыбкой; а чуть ниже были начертаны слова:

– Мадам, – молвил я наконец, повернувшись спиною к портрету. – Этот невинный юноша был насмерть запорот кнутами на борту испанского галеаса много лет назад; вот почему я, несчастный бродяга, пришел сюда, чтобы найти того, кто уничтожил его.

– Сэр, – сказала она, в отчаянии заламывая руки и с тревогой глядя на меня. – О, сэр… о ком вы говорите?

– Я говорю о том, кто, убив отца, продал сына в рабство, где в кромешном аду испанской темницы и под ударами кнута на гребной скамье тот прошел через немыслимые позор и страдания, о том, кто справедливостью Божьей должен теперь быть отдан в мои руки, – я говорю о Ричарде Брэндоне.

– О боже милосердный! Мой отец! О нет! Нет!.. Этого не может быть! Мой отец? Тут, должно быть, какая-то чудовищная ошибка.

– Вы его дочь и должны прекрасно знать, что это правда! Вы из семьи Брэндон, и вам должно быть известно о той непримиримой вражде, что с незапамятных времен ведется между нашими родами, об этом нескончаемом кровавом раздоре!

– Да, – прошептала она. – Я это знаю.

– Так вот, мадам, пять лет тому назад или около того мой отец по ложному обвинению в государственной измене был приговорен к смерти и умер в тюрьме, а меня, подмешав мне в пищу снотворное, хитростью затащили на корабль и продали в рабство на плантации, откуда мало кто возвращается… а Ричард Брэндон, обогатившись за наш счет и став влиятельным при дворе, вообразил, что окончательно уничтожил род Конисби и что с вековой враждою покончено раз и навсегда.

– Господи, – произнесла она, гордо вскинув голову. – Я отрицаю все это! Таким подлым и необоснованным подозрением вы позорите сами себя. Вы осмелились ворваться в мой дом посреди ночи, а теперь… О! Теперь вы клевещете на моего отца в его отсутствие, обвиняя его в чудовищных преступлениях… И все это вы говорите мне, его дочери! Достаточно! Не желаю больше слушать! Убирайтесь, или я позову прислугу, и вас вышвырнут вон!

С этими словами она схватилась за висевший на стене шнурок колокольчика и повернулась ко мне лицом. Грудь ее высоко вздымалась, плотно сжатые руки побелели, а пристально смотревшие на меня глаза выражали презрение.

– Звоните! – проговорил я и сел на стул рядом с ее огромной постелью.

– Осталась ли у вас хоть капля стыда?

– Нет, мадам, его выбили из меня кнутами на борту «Эсмеральды». Звоните, мадам! Но я не уйду, пока окончательно не узнаю, здесь ли сэр Ричард или нет.

Тут шнурок выпал из ее рук, и, закрыв лицо руками, она стояла так некоторое время.

– Господи, помоги мне! – со стоном произнесла она наконец. – Я не могу забыть, как вы спасли меня от…

Тут она содрогнулась, затем снова заговорила, но уже едва слышно, почти шепотом:

– Вы смотрели на меня с этого портрета по утрам и вечерам все эти два года и… О, Мартин Конисби, я вас себе не таким представляла!

– Я бродяга, только что вырвавшийся из рабства! – проговорил я.

– Да, – вдруг закричала она, подняв голову и снова окинув меня полным горького презрения взглядом, – и который к тому же оклеветал человека в его отсутствие!

– Оклеветал?! – вымолвил я, поперхнувшись на этом слове. – Оклеветал, мадам? Тогда… откуда же здесь взялся мой портрет… и мой герб вон там, над камином, и щит Конисби на ваших воротах? И что вы делаете здесь, в Конисби-Шин?

В глазах ее вдруг появилось сомнение, растущий страх; затаив дыхание, она отпрянула назад, к стене, и прислонилась к ней, а тревога в ее взгляде все росла.

– Ну, моя милая леди? – продолжал я. – Можете вы ответить?

– Мне сказали… я слышала… что не осталось никого из рода Конисби.

– Даже если так, все равно как достался сэру Ричарду этот… наш дом?

– Нет… нет, я… я мало знаю о делах отца, он всегда был молчаливым человеком, а я… я жила в Лондоне и за границей. Но вы… скажите, зачем вы ищете моего отца?

– Это дело касается только его и меня!

– Вы что, хотите убить его? Значит, это месть? О господи!

Я не отвечал. Она подошла ко мне и положила мне на плечо тонкую руку; я хотел подняться, но не смог.

– Говорите! – прошептала она. – Вы хотите отнять у него жизнь?

Встретив взгляд ее больших, нежных глаз, я молчал какое-то время, не зная, что ответить; потом молча кивнул.

Я почувствовал, как рука ее задрожала на моем плече, потом она отдернула ее, и, подняв глаза, я увидел, что она стоит, сложив руки и склонив голову, словно в молитве.

– О, Мартин Конисби, – шептала она, – слава Господу, что в милосердии Своем Он остановил тебя и не дал совершить убийство!

Так она стояла какое-то время, потом подошла к резному столику, вынула из него какие-то бумаги и подала их мне.

– Читайте! – приказала она.

Изучая эти бумаги, я нашел неопровержимые доказательства тому, что весь свой путь сюда я проделал в самом деле напрасно, что корабль, на котором сэр Ричард уплыл в западном направлении, был захвачен испанцами с «Эспаньолы», а сам он, попав в плен, исчез неизвестно куда.

Прочтя эти бумаги, я порывисто отложил их, поднялся и, спотыкаясь, направился к открытому окну.

– Господи, что же это? – как-то странно и едва дыша, произнесла она. – Что же теперь?

– А что теперь? – устало проговорил я. – Месть пока не совершилась, и, похоже, поиски мои продолжаются.

– Месть? – вскричала она. – Пощади вас Господь! Неужели у вас в жизни не осталось ничего другого?

– Ничего!

– Но месть – это всепожирающее пламя!

– Поэтому я и ищу ее!

– О, Мартин Конисби, одумайтесь! Ведь месть – всего лишь безумие… это как изнуряющий недуг…

– Поэтому я и ищу ее!

– Но для того, кто живет лишь ради мести, этот прекрасный мир блекнет и теряет смысл.

– Мне нужна только месть и ничего больше в этом мире!

– О, несчастный… какой же вы несчастный человек! Мне жаль вас!

– Мне не нужна ничья жалость.

– Но я женщина и буду жалеть вас всегда!

И когда я уже намеревался взобраться на оконную решетку, она заметила меч, который все так же лежал там, где я уронил его, наклонилась, подняла его и вложила в ножны.

– Говорят, когда-то он был вашим, – произнесла она. – Возьмите его, Мартин Конисби, уберегите его от бесчестья и предоставьте вершить вашу месть Господу.

– Ну нет! – сказал я, качая головой. – У меня есть нож, и он больше подходит к моим лохмотьям!

С этими словами я перелез через решетку, так же как и пришел сюда. Спустившись на землю, я поднял голову и увидел, как она в лучах лунного света, склонившись, стоит и смотрит на меня.

– Неужели вы живете лишь ради мести? – мягко спросила она.

– Да поможет мне Бог! – молвил я.

– Тогда мне всегда будет жаль вас, Мартин Конисби! – повторила она и, вздохнув, исчезла.

Я медленно повернулся и снова пустился в свой одинокий путь.