Солнце любви

31

Дедушка, в одних подштанниках, напоминающих кальсоны, полол морковь. «Погоди, закончу». Петр Романович, точно ученый пес на поводке, взявший след, нетерпеливо наблюдал за движениями дичи: как упруго перекатываются мускулы под сизо-рыжим пушком на плечах и на спине. Дай Бог каждому такое здоровье! Философ (и сам силой не обделенный) засомневался, справится ли он, в случае чего.

Наконец уселись за столик в теньке. «Примем по стаканчику?» — «Нет, нет, мне некогда». Одновременно закурили, каждый свои; полковник, как и зять, предпочитал папиросы.

- Ипполит Матвеевич, в свете новых данных, вернемся к вашему твердокаменному «сидению в прихожей» девять лет назад. — Петр Романович пошел напролом и тотчас почуял, как старик напрягся.

- Что за новые данные?

- Вас видели, — сообщил «сыщик» туманно.

- На пушку берешь?

- Клянусь. Свидетель готов дать официальные показания.

- Кто свидетель-то?

- На очной ставке узнаете.

Полковник, также проявив нюх, поверил; очень светлые, как у дочери, холодноватые глаза вонзились в лицо собеседника.

- Да, виноват, — отозвался сдержанно.

- В чем?

- В сокрытии данных.

- Ну?

- Я правда выходил.

- Куда?.. Что молчите?

Бравый старик и впрямь как-то внезапно состарился, съежился, сгорбился. Бьет на жалость!

- Куда?

- Во двор.

- Зачем?

- Мне послышался крик.

- Во дворе?

- Не знаю.

- Никто из свидетелей как будто ничего подобного не слышал.

- Не знаю. Слабый крик где-то в отдаленье.

- Когда это случилось?

- Разве упомнишь.

- Ну, сориентируйтесь! Игорь ушел вслед за Ангелевичем, Ольга ушла.

- Да, после. Ее каблучки процокали. Я плакал, слыша жуткие вопли внука.

- Про слезы мне известно, не повторяйтесь.

- Вдруг — крик. Тихий такой, но очень страшный. И как будто шаги в подъезде.

- Да, да, их слышала Ольга. Дальше!

- Выглянул — никого.

- Дверь к нам была закрыта?

- Не проверял. Не распахнута. Я спустился, вышел: двор пуст. Ну, поднялся и сел на сундук.

- И что это вас туда-сюда носило, когда тут внук загибается?

- Крик напугал.

- Вас? Бросьте!

- Напугал.

- И это все?

- Все.

- Слабая версия. На суде не сработает, ибо сразу возникает закономерный вопрос: почему в свое время вы скрыли сведения, которые могли помочь Павлу?

- Струсил, — пояснил полковник спокойно. — В глубине души я трусоват.

- Да ну? Чего ж вы так испугались?

- Что подумают на меня.

- Это с какой же стати?

- А кто за столом сказал: «Я б таких тварей убивал не дрогнув!»?

- Опять слабенькая мотивировка.

- Да ведь перед тем, как на сундук- то сесть, — прошептал Ипполит Матвеевич таинственно, — я т у д а заходил.

Зачарованный чужим ужасом, философ спросил тоже шепотом:

- Куда?

- В ту комнату.

Старик бредит!

- Я ее видел, мертвую.

Собеседники уставились друг на друга в сюрреалистической паузе. Петр Романович едва вымолвил:

- Почему нас не позвали, милицию не вызвали?

- Я подумал, на меня подумают.

- Да почему, черт подери, на вас?

- Потому что я видел мертвую.

«И в тот момент спятил! — стукнуло в голову новым страхом. — Безумец с распятием! Или прикидывается..» Петр Романович поймал странный взгляд исподтишка и образумился.

- Давайте по порядку. Как вы вошли к нам?

- Взошел на площадку — дверь вздрогнула и приоткрылась.

- Господи! — философ не знал, верить иль нет; мучительная раздвоенность. — Как это?

- Должно быть, сквозняк. Е г о уже не было.

- Кого не было?

- Никого. Увидел я кровь, испугался, ушел и сел на сундук, — полковник говорил и глядел твердо.

- Я вам не верю. И никто не поверит.

- Прости меня, Петя, за Павлика.

- Не прощу. Вы убили Маргариту?

- Нет.

- Кто?

- Не знаю.

«Знает! — понял Петр Романович. — И выгораживает — себя или. нет, невозможно! Слишком жутко. но надо же идти до конца: изо всех сил выгораживает кого-то из близких — мне близких! Дядю? Дочь? Внука?» Последний образ — в воображении возник кузен и высунул язык — сразил абсолютным абсурдом; Петр Романович опомнился, вновь став «сыщиком»: старик явно зафиксирован вот на этом моменте — «увидел мертвую».

- Почему вас вдруг потянуло в нашу квартиру?

- Разве непонятно? Дверь. Крик.

- А теперь опишите подробно, что вы увидели, войдя в папину комнату.

- То же, что и вы все! Она лежала в цветах, в крови.

Петр Романович вспомнил и процитировал Подземельного:

- «Там нечто лежало. Потом. Сначала не лежало, а потом в крови.»

Ипполит Матвеевич напряженно вслушивался и выпалил:

- Я нашел его в прихожей.

- В прихожей? — изумился Петр Романович. — И перенесли в комнату?

- Перенес? — тупо переспросил старик.

- Мы о чем говорим? — прикрикнул «сыщик». — О трупе?

- Что-то мне нехорошо. Погоди минутку. — Ипполит Матвеевич прищурился, притушив блеск глаз, явно собираясь с мыслями. — Сердце, — пояснил.

- Не бейте на жалость, вы всех нас переживете.

Он покивал.

- Есть во мне подлая слабинка, есть. Не труп — цветок увидел я в вашей прихожей, почти в дверях той комнаты, на полу. Подобрал, удивился — моя роза? — и вошел. С тех пор чайные розы как-то печально на меня действуют, — пустился полковник в психологические тонкости, — как увижу, напоминают.

- Музей императора Павла, — отчеканил философ.

- А, ты про то историческое убийство.

- Не увиливайте. Вы вошли. Что лежало под качалкой?

- Ее мертвая голова, больше ничего!

«Там нечто лежало. Он знает, что!» — уверился Петр Романович и выстрелил наугад:

- Распятие!

Полковник дико глянул и отодвинулся на край лавки. «Мне с ним не справиться!» — оценил ситуацию философ трезво, но продолжал на отважной волне:

- Вы сняли со стены крест.

- Я? Зачем?

- Чтобы убить блудницу.

- Петруша, не заговаривайся. Не нужен мне крест, я б с ней руками справился. Но я не убийца, а слабак. В психологическом, конечно, смысле.

- И в этом смысле вы самый сильный и смелый человек из всех, кого я знаю.

- Спасибо на добром слове, но ты ошибаешься.

- Ладно, поверим на минутку.

- Во что?

- В тихий крик. То есть преступление произошло до вашего появления в подъезде. Однако вы знаете или догадываетесь, кто убийца, и покрываете.

- Остановись!

Но Петр Романович довел «дедукцию» до конца:

- Иначе вы не молчали бы девять лет.

Старик неожиданно уступил:

- Догадывался. Потому и молчал. Не слышал я никакого крика, просто пошел за дочкой «скорую» вместе встречать. Невмоготу одному было.

- Но вы же один вернулись!

- Уже во дворе сообразил, что Евгению я нужнее в тот момент. Припадок очень жуткий, редко такие случались. И вот когда я всходил на четвертый этаж.

- Ну, ну! Договаривайте.

Он сказал таинственно:

- Я дверь на предохранителе оставил. И вот она открылась и захлопнулась.

- Ничего не понимаю. Чья дверь?

- Адвокатская. Кумекаешь?

- Вы хотите сказать.

- Кто в квартире оставался, помимо ребенка? Ты и дядя твой, — откровенная злоба прозвучала в голосе старика. — Опытный адвокат!

- Не может быть!

- А почему я молчал, в эту глушь от них сбежал?

Философ словно заледенел.

- Ипполит Матвеевич, вы отдаете себе отчет.

Он перебил в невероятном возбуждении:

- Тогда не отдавал, точнее — не был стопроцентно уверен, и брат твой бедный так убедительно признался. Но теперь — хватит, нет больше сил.

- Дядя не мог оставить ребенка в припадке.

- Значит, мог.

- Он готовился к семейному празднику и не назначил бы свидание.

- Тогда остаешься ты! Или он — или ты. — Ипполит Матвеевич нервно хохотнул. — В общем, разбирайтесь вы вдвоем вместе с дядей своим. А меня оставь, пойду прилягу. — Полковник поднялся и строевым шагом направился к розовому домику, утопающему в розах.

А Петр Романович был до того ошеломлен, что не заметил, как очутился за калиткой и пришел в себя уже в кустах на углу, откуда просматривалась полковничья дача. Таким образом, действия его были машинальны, но не лишены смысла. Через несколько минут Ипполит Матвеевич, уже пристойно одетый, вышел на улицу, зорко озираясь (тайный соглядатай сжался, прячась), и быстро зашагал к станции. Он ни разу не обернулся, казалось, просто не подумал о слежке, но уже в Москве, уже на Садовом кольце возле знаменитого «булгаковского» дома, совершил молниеносный маневр, застав врасплох «сыщика» за цветочным киоском.

- Ну, хватит дурака валять, надоело. Мы оба знаем, что я иду к своим.

- Я с вами.

- Милости просим.

Ипполит Матвеевич, безрезультатно позвонив в дверь, воспользовался своим ключом. В гостиной на столе возле фарфоровой вазы с розами (Не выносит чайных, но выращивает!) записка: «Полечка! Папа в суде, потом в тюрьме, я на корте, обед в холодильнике. Мама».

Тесть провозгласил с сардонической усмешкой:

- В тюрьме! Самое правильное место.

Петр Романович вопросил всерьез, в сомнении:

- Вы вправду верите в виновность зятя или меня разыгрываете?

- Он виновен, — сурово сказал старик, но тут же поправился: — Опять- таки стопроцентно утверждать не стану.

И хозяин борделя давно уже не в себе, и друг мог оказаться свиньей.

Разговор с Тоней в Завидеево представлялся далеким-далеким, почти эфемерным, но последнее слово заставило задуматься: «Свинья-друг»!.. Что я хотел?.. Вспомнил!» Петр Романович прошел в дядин кабинет и взял с полки словарь иностранных слов.