Сонет с неправильной рифмовкой. Рассказы

Холодный сумрак тих

— Снег — это перхоть из бороды дьявола, — сказал мне незнакомый мужик, открыв дверь. Был июнь, так что даже в нашем городе снег уже месяц как растаял, а до следующего оставалось еще как минимум недель восемь. Ну или десять — помнится мне, как-то раз на первое сентября с неба сыпала крупка. Я решил, что ошибся дверью.

Началось все с того, что мне позвонила бывшая одноклассница Липа и попросила зайти. Голос у нее был какой-то напряженный. Ничего удивительного, конечно: мы не виделись больше десяти лет и расстались не сказать, чтобы гладко. В девятом и десятом классе мы с ней, что называется, гуляли — не знаю, говорят ли так сегодняшние подростки. У древних греков вроде бы пары составлял купидон, крылатый такой амурчик — пускал стрелу, которая попадала в сердце и заставляла юношу полюбить девушку и наоборот. В нашем случае роль купидона сыграла классная руководительница Анна Федотовна, дай ей Бог здоровья, если она жива, и земля ей пухом, если нет. Она посадила нас вместе за одну парту, уж не знаю почему, может быть, ей просто было интересно, что получится. Был такой фильм, кажется, французский, где какие-то злодеи рассаживали вместе мальчиков и девочек, чтобы вывести особую породу людей. Не думаю, что наша Графиня (такая у нее была кличка) имела на нас особенные планы: наверное, подобрала бы своей любимой Липочке кого-нибудь поумнее. У меня же в школе было прозвище Бинаду. Понимаете, что это значит? Ну, значит, и вы недалеко ушли в смысле сообразительности. Это если повторять, не делая пауз, «дубина, дубина, дубина» — так и выйдет Бинаду. Не то чтобы я совсем уж тупой, как валенок, но и, конечно, докторскую диссертацию мне защитить вряд ли когда-нибудь доведется. Но я не злобный, не вредный и вроде бы не очень страшный внешне, так что особенно из-за этого не переживаю. Но все равно забавно, какая получилась парочка — Липа и Дубина. Ее имя было (ну и осталось) Олимпиада, сокращенно Липа. Липочка. Не знаю, почему родители так ее назвали — тогда неловко было спрашивать, вроде как она немного стеснялась своего имени, а потом уже и не важно было. Короче, почти два года мы с ней были вроде как парой — не в смысле секса, конечно, — а так, ходили в кино, держались за руки, целовались в подъездах. А потом она меня бросила — ушла от меня к парню из параллельного класса, Владику Долгих. Ну а я кое-как доучился и уехал поступать в Москву. На встречах класса я не бывал, так, кое с кем переписывался в «Одноклассниках». Ну и знал, что она осталась в нашем городе, вышла замуж — не за Владика, а еще за кого-то. Даже сейчас, когда батя позвал меня в мой отпуск с ремонтом помочь, я вроде как думал про себя — не встречу ли ее случайно где-нибудь и даже поглядывал на строительном рынке: вот вроде та похожа немного, нет? Потом сообразил, что я смотрю на девицу лет восемнадцати, а Липка-то — моя ровесница. А на следующий день она сама пишет мне в ватсапе: то-се, помнишь ли меня, можно ли позвонить? У меня, честно говоря, сердце как будто остановилось, хотя никогда я проблем не имел по этой части. «Да, — пишу, — помню, позвони, конечно» (а сам думаю — надо было б написать «не помню, а кто это»). Она сразу и позвонила тревожным таким голосом. Надо, говорит, увидеться, только я из дома далеко отходить не могу, может, зайдешь? Да, говорю, зайду, завтра удобно? Конечно, конечно, записывай адрес. «Дерендяева, семнадцать?» — говорю. Зря я это так сказал, как будто сразу признался, что ничего не забыл. Она словно дар речи потеряла и молчала, наверное, полминуты. «Да, — говорит. — Первый подъезд, квартира 29. Домофон сломан».

Ну я батю предупредил, что назавтра мы кафель кладем до середины дня, а потом у меня типа отпуск в середине отпуска. Он немного поворчал для порядка, но быстро угомонился: сообразил, небось, что может под этим соусом слинять по своим делам и что ничего ему за это от мамы не будет — виноват-то все равно я. Тем более, мама пока на даче, смотрит там за своими клумбами драгоценными. В три часа мы пошабашили, перекусили, после чего я принял душ, оделся во все чистое и пошел к Липке. У меня есть такой пунктик — никогда и никуда не опаздываю, даже когда вроде как положено приходить попозже. Вот кто является всегда в гости тютелька-в-тютельку, а то и немного раньше — тот я, абсолютно. А уж когда встреча какая-нибудь или ехать долго, так что можно в пробку попасть, я всегда с таким запасом выхожу, что иногда за полчаса до срока приезжаю, ну и ничего страшного. Все лучше, чем опоздать. Короче, прошел я по Октябрьскому проспекту, повернул на Преображенскую, поднялся там в горку — и понимаю, что мне еще двадцать минут до назначенного часа. Иду с пустыми руками: явно не просто так в гости меня зовут. Сначала я думал: может быть, букет купить? Или бутылку вина? Но выглядело бы это так… ну не очень красиво. Словно я на свидание иду или, хуже того, собираюсь ее подпоить, а ведь зовет-то она меня явно не для того, чтобы со мной снова замутить. Бывает так, что девушка, чтобы отомстить мужу, специально встречается с кем-то из бывших — вроде как ревность его разжечь. Липа, конечно, не такая, да и мне уж совсем не хотелось бы выступать в качестве пугала. В общем, думал я, думал, нарезал круги вокруг ее дома и потом все-таки решил зайти в «Магнит» и тортик какой-нибудь купить. Черт его знает, как все повернется, но уж сладкое точно лишним не будет. Чаем-то она меня по любому угостит. Правда, если она, как все девушки, сидит на диете, то может выйти неловкость… но меньшая, чем если явиться с вином, а окажется, что она не пьет вовсе. Или от алкоголизма лечится. Мое богатое воображение — большая проблема, конечно, я все время себе что-нибудь думаю такое, вроде как представляю разные варианты развития событий, причем каждый вариант раздваивается и растраивается на множество других вариантов, так что выходит какое-то бесконечно разветвляющееся дерево возможностей. Но тут важно вовремя себя оборвать. Выбрал я торт, причем посмотрел внимательно, чтоб срок годности не сегодня кончался и не завтра, потом постоял немного в очереди, заплатил — и как раз в нужное время был у квартиры. Но вместо Липы открыл мне какой-то мужик.

— Снег — это перхоть из бороды дьявола, — повторил он и посмотрел на меня с вызовом. Был он полноват, румян и наполовину лыс, а оставшиеся на голове волосы зачесывал поперек, чтобы скрыть плешь. Где-то я слышал, что это называется «внутренний заем».

— Вполне вероятно, что вы правы, — ответил я вежливо. — А здесь живет Олимпиада…

Как назло, я забыл ее отчество.

— Не твоя, кума, печаль. Это Каина печать! — рявкнул он, но в эту минуту распахнулась дверь комнаты за ним и в прихожую вышла Липа. Сердце мое одновременно остановилось, ушло в пятки и сразу после этого поднялось к горлу. Не могу сказать, что она совсем не изменилась, вовсе нет. Она была совсем тоненькой, а стала… не толстой, нет, упаси бог, но как-то плотнее: пошире бедра, побольше грудь. Раньше она коротко стриглась, а теперь отпустила волосы и это очень ей шло. В первую секунду мне показалось, что в руках она держит какой-то сверток, и только когда он заорал, я понял, что это младенец. В этот же миг заорал и старикан, стараясь меня выпихнуть, а дальше заорала, увы, и сама Липа, одновременно оттаскивая старикана, гулькая младенцу и что-то извиняющееся говоря мне. Воспользовавшись замешательством, я вошел в квартиру и закрыл за собой дверь.

Ремонт бы тут тоже не помешал — или это мне после недели возни с родительской квартирой так показалось? Пахло едой, ребенком, лекарствами… неблагополучный запах. Что-то тут было нехорошо — впрочем, не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться об этом. Липа увела мужика в комнату слева и притворила за собой дверь: слышны были его взрыкивания и ее успокаивающее воркование. Наконец она вышла.

Идя сюда, я все воображал, как мы встретимся после десяти лет — обнимет она меня? Поцелует в щеку или в губы? Теперь вопрос отпал: с ребенком на руках не наобнимаешься. Он кажется, засыпал: мусолил во рту соску-пустышку и как-то закатывал глаза, как будто все мы ему невесть как надоели. «Проходи направо, на кухню», — сказала она мне шепотом. Я послушался.

Удивительно, что за два года я ни разу не был у нее в квартире, а только провожал до подъезда, наверное, раз пятьсот. В школе же обычно ходят в гости к тому, у кого родители на работе, а еще лучше — уехали на дачу, а то и в командировку. А у Липы всегда дома больная бабушка, а мать работает дома и заодно за бабушкой присматривает, ну так, в общем, и получилось. Да я и не особо просился к ней — зачем? Отец ее был каким-то уче-ным или писателем, а значит, по моим тогдашним понятиям, сильно умным. А у меня с этим делом как раз были проблемы: я сразу представлял, как он спрашивает у меня: «Молодой человек, а что вы думаете про полифонический характер рома-нов Достоевского?» И тут я роняю, например, чашку с чаем, разбиваю ее и заодно кипятком себе что-нибудь незаменимое обжигаю. И, скрючившись, ковыляю в ванную ополоснуться ледяной водой, пока родители Липочки смотрят на меня таким же ледяным взглядом. Про полифонический характер вечно талдычила наша Анна Федотовна, кстати. Что это, я так и не знаю, а вот слова запомнил. Когда инспекция приезжает из министерства и кто-нибудь начинает выступать, что у нас собаки воют в ожидании кормежки, я иногда говорю, что восточноевропейская овчарка имеет полифонический характер и выть ей положено. Так что и от уроков литературы бывает польза.

Прошел я, в общем, на кухню, сел под календарем за прошлый год и сижу. Я много раз замечал, что в квартирах, где что-то нехорошее случилось, время как бы закукливается — и там часто не обновляют календари. Но не успел я эту мысль додумать до конца, как заходит Липа — одна, без ребенка. Я встал, конечно, но она мне так: «Сиди, сиди» — показывает. Я сел. Потом встал — тортик ей отдал, который все это время в руках держал. Она улыбнулась — и снова как будто десять лет долой. То есть она вроде как незнакомая, старше, причем на ней все эти десять лет хорошо видны: морщинки у глаз, складочки на шее, какой-то пушок на губе — светлый, не как бывают усики у брюнеток, но все равно, раньше-то не было. Одета она в блузку и какие-то дурацкие полосатые брюки, которых в Москве никто не носит. Глаза подведены, а раньше она никогда вообще не красилась, не знаю, родители не разрешали или самой не хотелось. А все равно волнуюсь я так, как будто на первое свидание пришел. Причем и свидание-то мое первое с ней же и было, и прекрасно я его помню. Ну да что теперь говорить.

— Как, — спрашиваю, — твои дела?

И сразу сам хочу себе язык откусить за идиотизм, потому что дела эти я только что в коридоре видел. Ну она виду не подала и начала рассказывать. Этот ненормальный, который про бороду дьявола говорил — это, оказывается, тот самый знаменитый ее папаша, профессор и писатель, только слегка подвинувшийся умом. Он и раньше был немного со странностями, а два года назад, когда умерла его жена и, соответственно, мать Липы, совсем тронулся. Пока она болела, еще кое-как крепился, взял на себя все домашние дела, сам за ней ходил, но потом, когда ее уже в хоспис перевезли, он совсем с катушек съехал. Ранняя деменция. То есть он не полностью в отключке: под себя, например, не ходит и ест самостоятельно. Но на улицу отпускать его одного нельзя — заблудится, а, главное, будет приставать к прохожим, чтобы почитать им свои стихи. Он и раньше писал их, но так скорее не то чтобы в шутку, но особого значения не придавал. Его друзья лет двадцать назад выпустили сборник его стихов, и даже была в каком-то московском журнале на него рецензия. Но тут как будто прорвало: все свои прочие дела он забыл и только сочиняет, перечеркивает, опять пишет и читает вслух всем, кому только можно. И будет только хуже.

Странная это штука, деменция. Липа говорит, что он за эти два года внешне помолодел лет на десять и теперь выглядит прямо не как ее папа, а как старший брат, даже седина прошла и волосы опять черные. Врач из диспансера говорит, что так бывает, случаи такие описаны. Липа спрашивает ее: «А что нам делать с ним, так и ходить, как за маленьким ребенком, смотреть, чтобы из дома не убежал?» А та смеется: «Да вы поглядите, в Америке у президента не просто деменция, а атрофия Пика уже во второй фазе. У нас таких принудительно госпитализируют, а там он страной управляет. Так что вам еще повезло». Дали ему инвалидность, то есть не президенту, а папе. С работы, понятно, он уволился еще в самом начале. Говорят, что когда совсем перестанет понимать и разговаривать, придется его в интернат отправить, но пока живет с ними. Даже вот сейчас внука укачивает — и все хорошо, старый да малый.

Я хотел спросить, не боится ли она психического больного оставлять с младенцем, но вовремя язык прикусил и молчу себе. Липа спрашивает, что происходит у меня, и тут я опять впадаю в ступор. Потому что после того, что я увидел и услышал, хвалиться полным комплектом дееспособных родителей — это как-то совестно, а больше мне особо говорить не о чем — не про работу же ей рассказывать. Тут она и говорит:

— Ты, наверное, удивляешься, что я тебе написала? Мне помощь нужна.

В таких случаях обычно речь идет о деньгах, и я сразу мысленно прикидываю, сколько у меня найдется. Не очень-то много, честно говоря, но если кредит взять, то кое-что я бы наскреб. А она продолжает:

— Правду говорят, что ты ментом стал? Ой.

— Ну, во-первых, — говорю, — не ментом, а работником правоохранительных органов, офице-ром кинологической службы. Во-вторых — да, правда. А в третьих — может быть, в какой-нибудь степени и «ой», но я в общем привык. Тем более что мы уже давно не милиция, а полиция, так что «мент» вообще ко мне отношения по факту не имеет. А в чем, собственно, дело?

Меня с самого начала подмывало спросить ее про мужа. Тут, конечно, имеется определенная психология. Сами, наверное, замечали: если девушка идет на вечеринку, где будет ее бывший, она и одежду самую лучшую наденет, и накрасится особенно тщательно — так чтобы он, козел, понял, какого сокровища лишился и как она без него расцвела. Так и тут: мне, конечно, немного обидно было, что она меня променяла на другого, но ушла-то она от меня не к нынешнему мужу, а к Владику! Который, честно говоря, по всем статьям был поглавнее, чем я, — и на гитаре играл, и спортом занимался, и отличник по всем предметам. Короче, подсознательно мне хотелось, чтобы муж ее оказался так себе и чтобы она, сравнив нас, поняла, что со мной порвала зря. А сознательно, наоборот, я желал ей только добра, как в свое время Пушкин А.С. какой-то вертихвостке, о чем нам рассказывала на уроках все та же Анна Федотовна. Так что внутренне я был готов к любому рассказу про мужа — если бы он, например, пил и играл в автоматы, я бы, может быть, втихую порадовался про себя, а если бы оказалось, что он какой-нибудь генеральный директор, то можно было бы поздравить ее с удачным выбором. Оказалось, не то и не то — поскольку муж ее уже пятый день сидит в следственном изоляторе № 1 на улице МОПРа после того, как попытался задушить на улице какую-то гражданку, которую с трудом отбили прохожие.

Пока она мне это рассказывала, я пытался понять, чего она, собственно, от меня хочет. Единственное, что ей сейчас нужно — это адвокат, причем вне зависимости от того, по закону она собирается действовать или нет. Если ей нужен выход на следователя или, там, на эксперта, чтобы попытаться их как-то подмазать, то это тоже надо делать через адвоката, поскольку народ все пуганый и никто с незнакомыми таких дел иметь не станет. Если же она собирается просто ждать суда, то и тогда адвокат будет ей, ну, точнее, ее мужу, совершенно необходим. Но пока я собирался все это ей сказать, я просто на нее смотрел — и в какой-то момент как будто отключился: я ее вижу, слышу ее голос, разбираю даже отдельные слова, а смысла их не понимаю — до того сильно во мне отражается ее вид и интонации.

Еще лет пять назад я очень любил ходить на рок-концерты, все равно — знаменитых групп или начинающих, почти каждые выходные ходил. И там, если ты на танцполе, недалеко от колонок, ты воспринимаешь музыку как бы не ушами или не только ушами, а всем телом: ловишь эти вибрации, особенно от басов, и вроде как немного входишь в транс. Так и тут: во мне поднимается какое-то чувство, которое я даже не знаю, как назвать — но не могу, понятное дело, сказать ей об этом: действительно горе у человека, а я тут лезу со своими позабытыми чувствами, причем один раз уже отвергнутыми.

Тут на кухню опять входит ее папаша. Она: «Что, Димочка спит?» Он кивает и вроде бы хочет чего-то сказать, потом на меня смотрит вопросительно. Липа говорит: «Давайте чаю выпьем, Денис тортик принес» — и тоже глядит на меня умоляюще, как будто я сейчас встану, скажу, что с сумасшедшим за стол не сяду, и уйду! Плохо же ты меня знаешь, Липочка. Тут и псих подает голос — произносит жалобно: «Раз не дали даже шанса, как же тут не помешаться!» — почти к месту, выходит. В общем, садимся мы чай пить, она мне ножик протягивает, чтобы торт разрезать и так опасливо на папашу смотрит, вроде как ожидает, что он сейчас нож этот выхватит и ну давай нас кромсать обоих. Я все порезал и нож поближе положил. Папаша ведет себя чин по чину, только ложечкой орудует — видно, сладкое любит. Липа дальше говорит: оказывается, она ждет от меня не денег и не чего-нибудь такого, а хочет, чтобы я попросил материалы у следователя, ведущего дело, и все за ним перепроверил — типа не мог ее благоверный такое дело устроить.

Ну здесь я, конечно, мог бы поспорить: никто не может не только за своего мужа или жену ручаться, а даже за себя самого. Но главное даже не это: никогда никакой следак не допустит столичного гастролера к своему делу иначе как по непосредственному приказу высшего начальства.

Да и я — полицейский только относительно. Мое дело — с собакой приехать на место и пройтись с ней в поисках взрывчатки, так что в нашей паре главный — Варгас, а я так, обслуживающий персонал, шофер и повар. «Пожалуйте в экипаж, псина, кушать подано, псина, благоволите понюхать там и тут» — вот моя работа. Вообще у нас, в смысле у кинологов, строгая специализация — одни по наркотикам, другие по взрывчатке, третьи — охрана мероприятий и оперативная работа. Наше с псом дело — взрывчатка: если очередной парнишка, чтобы экзамен не сдавать, позвонит 112 и скажет, что школа заминирована — мы собираемся и едем. И пока все четыре этажа не обойдем, никто, кроме нас и взрывотехников, в здание не войдет. Короче, я начинаю ей это рассказывать, но вижу, что ей неинтересно, а тут тем более папаша начинает ерзать и спрашивает — совершенно как нормальный, — можно ли ему прочитать стихотворение. Я, конечно, не против. Он читает:

В те дни, что небо кобальта синей,

Нам бисера не жалко для свиней —

Берем да мечем.

А к вечеру, угрюм и белобок,

В зените светит мрачный колобок:

Заняться нечем.

Иной спешит фортуну покорять

Туда, где штосс, блэк-джек и баккара,

Каре и джокер.

Другой гулять идет как нанятой,

В руке сжимая карандаш, не то

Электрошокер.

Друзья мои! Занятен наш картель.

Наш герб — сова. Наш символ — иммортель.

Нам кошки — серы.

В бессонницу в сени ночных громад

Легко принять цветочный аромат

За дымку серы.

Туманный мир видений и теней

Реальнее, чем буквы на стене,

Чем свет из окон.

Тягучих звуков непрерывный ряд

Мозг нижет, словно нитку шелкопряд,

Свивая кокон.

Ночная смена едет на поля!

О переменах в жизни не моля,

Не угрожая

Тому, в чьем веденье оброк и кабала,

Крестьянский труд без плуга и вола,

Без урожая.

Ну что сказать… Хорошо читал папаша. Я, конечно, в стихах ничего не понимаю, но за душу берет — вот как примерно на концерте, как я выше рассказывал. Что-то в этом роде я ему сказал, и он прямо расцвел: обрадовался, чего-то залепетал, потом убежал куда-то — вернулся, несет мне листок с этим стихотворением, которое только что прочел, — вроде как автограф. Я прочитал еще раз, покивал, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман.

И тут происходит такое: я хочу сказать Липе, что никакого проку от меня не будет и я от ее задания отказываюсь, а выговорить это не могу. Просто, что называется, не поворачивается язык. Если вдуматься, нелепая поговорка: язык же не должен ни поворачиваться, ни подниматься, а почему-то принято так говорить. Вместо этого я начинаю у нее выспрашивать подробности дела — то есть буквально как Эркюль Пуаро или Ниро Вульф, откуда что берется! Впрочем, детективы я всегда любил.

Итак, что мы имеем с гуся. Антон Сергеевич Аверьянов, тридцати пяти лет, бухгалтер военного завода, посередине семейного ужина вдруг встал из-за стола, оставив половину порции на тарелке, вышел в прихожую, открыл входную дверь, спустился по лестнице, прошел вдоль дома, как будто чего-то высматривая (это потом установили по камерам), немного постоял на углу, потом быстрыми шагами двинулся к светофору, но, не доходя до него, накинулся на шедшую навстречу Евгению Яковлевну Мордмиллович и, ни слова не говоря, начал ее душить. Она стала отбиваться, но силы были неравны, так что через тридцать секунд она уже не орала, а еле хрипела. Увидев это, проезжавший мимо таксист такой-то (фамилию его Липа не помнила, не то узбек, не то таджик) остановил машину и бросился ей на помощь. За ним дернули и два его пассажира, близнецы-спортсмены. Втроем они оторвали Липиного мужа от жертвы и сами чуть не передрались между собой, споря о том, кто из них будет делать Евгении Яковлевне, осевшей на асфальт, искусственное дыхание. Вероятно, оценив такую перспективу, она очнулась и от дыхания отказалась. Липа не знала, кто из них (или кто-то из не попавших в протокол свидетелей) вызвал наших, но пять минут спустя на месте уже был наряд, первым делом запаковавший Аверьянова, а заодно и таксиста, как самого подозрительного; впрочем, последнего вскоре отпустили.

Аверьянова, то бишь Липкиного мужа, отвезли в отделение и засунули в обезьянник. Выглядел он так, как будто только что проснулся: на вопро-сы отвечал вяло, говорил что-то несуразное, так что еле-еле вытянули из него его собственное имя и адрес. Следователь, естественно, решил, что он обдолбанный, в смысле под веществами. Взяли у него кровь — вообще ничего. К ночи он пришел в себя и даже разговорился, но при этом не только не мог объяснить, зачем он душил девушку, но даже вроде бы как и не верил, что сделал это. Убедили его только записи с камеры, на которых вся сцена от первой до последней минуты была прекрасно видна. После этого он впал в какой-то ступор, в котором и пребывал до сегодняшнего дня. То есть он отвечал на вопросы, был, что называется, полностью адекватный, но при этом находился в глубокой задумчивости. Свозили его и на предварительную психиатрическую экспертизу, которая заключила, что Аверьянов умственно совершенно здоров, хотя и находится в депрессии. Бедная Липа подумала даже, не мог ли он заразиться от ее отца каким-нибудь помешательством, но врачи ее разубедили.

Самое непонятное было то, что он, в смысле Липкин муж, никогда в жизни до этого не видел этой самой Мордмиллович. Это как раз наши умеют проверять очень хорошо, да и сама Липа говорила совершенно уверенно, что она бы точно об этом знала. Всякое, конечно, бывает, но если принять это за правду, то дело получается совсем дурацкое. Версию о заказном убийстве, конечно, тоже рассматривать глупо — не кидается киллер душить свою жертву под камеру и при свидетелях. Получается, что он действительно внезапно помешался и сразу потом мгновенно выздоровел. При этом, говорит Липа, он вообще в жизни очень спокойный и рассудительный парень: никогда ни на кого не поднимает руки и даже не повышает голоса. Работает бухгалтером, хобби у него — собирать модели паровозов, алкоголь не употребляет, не курит, при мысли о картах падает в обморок (это я уж от себя добавил) — в общем, — совершенно идеальный член общества и примерный семьянин. Не было у него в прошлом, по крайней мере, по ее словам, и никаких романтических историй, брошенных детей, отвергнутых любовниц — вообще ничего. Ну хорошо. Не могу сказать, что мне было приятно слушать, как Липа нахваливает своего суженого-ряженого, но и рассказывать ей, что самые удачливые маньяки обычно как раз притворяются идеальными мужьями, я тоже не стал. А допил свой чай, спросил телефон и имя следователя, после чего откланялся. Папаша, с которым мы уже считай подружились, вышел на площадку меня проводить.

На другой день я снова отпросился у папаши, на этот раз у собственного, и пошел в РОВД. Решил, что по телефону меня скорее отошьют, а так хоть прогуляюсь. Зашел я в здание, дежурному говорю, что хочу повидать такого-то по личному делу. Тут, кстати, сразу видно, как в городе дело поставлено — я пришел-то вроде как население, но сержант вполне себе вежливый, ничего такого, проходите, говорит, а кстати, вот он сам идет, кто вам нужен. Следователь — мужик такой, в годах, толстый, брови хмурит, но тоже достаточно корректно спрашивает, типа чем могу помочь. Ну с этим я уже таиться не стал, протягиваю удостоверение. Он прочитал и так с усмешкой мне: «Что, кинолог, на работу пришел наниматься? Или собаку у тебя свистнули?» (он сказал иначе).

Тут опять психология. Хуже всего начать с ним общаться официально. У него сразу взыграет самолюбие: какой-то парень вдвое его моложе (а ему уже реально на пенсию пора), да еще из Москвы, будет тут у него дело требовать. Поэтому я сразу немного прикидываюсь недотепой — «да нет, работа есть, собака в порядке, я тут без нее», — и у него уже другие включаются инстинкты. У собак, кстати, то же самое: если новый кобель прибьется к стае, то его прежде всего вожак потреплет, чтобы понять — соперник он ему или нет. И тут, главное, для новичка показать, что он вполне согласен на подчиненную роль. Так и тут: я и хвостом немного повилял, и поскулил, и глаза отводил, когда он на меня смотрел — в общем, он убедился, что я его власть признаю, ни на что не претендую и только хочу из личного интереса ознакомиться с ходом следствия.

«Дело я тебе, конечно, не дам, сам понимаешь, не имею права, — говорит он мне, когда мы вхо-дим в его кабинет. Там два стола, два сейфа, но напарника его нет. — Но рассказать могу. Дело это и простое и сложное одновременно. Простое — потому что вот жертва, а вот преступник, вот три свидетеля и записи с двух камер. А сложное — потому что реально непонятно, зачем он ее хотел причморить. Совершенно незнакомую бабу. На ровном месте».

Ну, в общем, рассказывает он мне ровно то, что я уже знаю — и никаких у Аверьянова раньше не было таких историй, и характеризуется он отовсюду с лучшей стороны. И что врачи никаких признаков помешательства не нашли. По ходу даже опросили его одноклассников и одногруппников из школы и института, где он учился, — вообще ничего! Такой положительный, что аж скулы сводит. С родителями его поговорили! Как свидетелей их по закону нельзя призвать, но все равно — вдруг там в детстве у него были какие-нибудь не те наклонности, и тут пусто. Я, десять раз извинившись, спросил еще вот про что: Липа сказала, что он на военном заводе служил — может там что-то неладное? Оказывается, что и эту тему отработали: он вообще никакого отношения к производству не имел и к секретам допущен не был, только зарплату считал для рабочих, да и то не в основном здании, а где-то в филиале. Так что как ни крути, а корячится ему, бедняге, статья сто одиннадцатая, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, а срок по ней до восьми лет. Наверное, толковый адвокат мог бы переквалифицировать на сто восемнадцатую, то же самое, но по неосторожности, но это адвокат, как выразился мой собеседник, «сам себя за жопу искусать должен, чтобы доказать, что можно по блудняку чужую бабу угандошить до полусмерти». То есть, переводя с полицейского на русский, представляется крайне маловероятным.

Ну хорошо. Написал я Липке в ватсап, что у меня есть новости, хотя и не слишком обнадеживающие, ну и сразу предложил зайти рассказать. Это, конечно, мне не по пути, но вряд ли она стала бы придираться. Там все то же: младенец, на этот раз не спящий, и папаша. Ну и она как в прошлый раз — их в комнату, меня на кухню. Сегодня она была в домашних брюках, вроде спортивных, и футболке с веселенькой надписью. Вроде вижу, что дурацкая одежда, явно с рынка, а все равно смотрится на ней, как на фотомодели. Ну и опять, конечно, задумался: то, что она принимает меня в домашнем, значит, что не считает меня за мужчину, что ли? Раз вовсе не старается хоть немного принарядиться. Или, наоборот, видит меня членом семьи, кем-то вроде братика, перед которым не стесняются? Потом сам себя и одернул: у женщины беда, муж вот-вот по этапу пойдет, а ты о таких глупостях думаешь, тьфу. Ну вернулась она ко мне на кухню, сегодня какая-то веселая, меня даже приобняла и в щеку клюнула. Я запах ее вдохнул, который десять лет помнил, и прямо поплыл. Но опять быстро собрался в кучку и слово за слово рассказал все, что услышал от следака. Почему-то ее это обрадовало: «Ну ты видишь, что даже они не верят, что он виноват». Однако. Много лет я пытаюсь понять, каким местом женщины слушают и как так выходит, что ты им говоришь одно, а они совершенно искренне выцепляют из этого другое, чего там, может быть, и не было вовсе. «И что, — спрашивает, — мы будем делать?» Нравится мне это «мы».

— Вспоминать, — говорю, — будем. Копаться в сокровищнице твоей памяти. Если мы считаем, что у отца твоего сына не было причин придушить гражданку Мордмиллович, а просто у него вдруг шарики заехали за ролики, значит произошло что-то, что этот приступ вызвало или стимулировало. Например, пришла в гости соседка и подсыпала ему в компот псилоцибиновых грибов.

— Не было, — отвечает, — никакой соседки.

— Ну, хорошо, — говорю. — Соседка это для примера. Давай медленно разматывать этот день назад, обращая внимание на все сколько-нибудь необычное.

Она начинает вспоминать. Удивительно, сколько бессмысленных подробностей хранит человеческая память. Считается, что в живом организме все устроено по максимуму рационально: какая-нибудь корова представляет собой идеальную машину для переработки травы в молоко и мясо: специальные зубы, которые размалывают растительность, очень сложный желудок, который справляется с грубой пищей и так далее. На этом фоне человеческий мозг — сплошная расточительность, раз не забывает всякие глупости. Липка рассказывает, а я боюсь ее спугнуть, но заодно и любуюсь ей: она увлеклась, старается вспомнить все до последней детали, не знаю — чтобы мужу помочь или просто чтобы показать, какая у нее прекрасная память. Долго-долго мы разбирали последний ужин, посередине которого муж ее отложил в сторону вилку и пошел душить эту Мордмиллович. Что ели, что пили. Папа, как всегда, читал свои стихи. Когда она заваривала чай, то уронила крышечку от чайника. Макароны были с сыром. У них накануне кончился сахар, а купить они забыли. Он порезал хлеб обычным ножом, а она его отругала, что он не взял хлебный.

Тут Липа подозрительно зашмыгала носом, и я испугался, что она расплачется, но она успокоилась и продолжала вспоминать, хотя видно было, что выложила уже все, что знала. «Хорошо, —

говорю, — с ужином все понятно, давай дальше в обратном порядке». Дальше особо вспоминать было не о чем, потому что Аверьянов весь день был на работе, а как пришел — они сразу сели ужинать. Был ли он как-то рассеян или расстроен, когда пришел? Нет, все было, как обычно. Открыл дверь своим ключом, переобулся, поставил портфель под вешалку, сходил поцеловал сына, пожал руку тестю, умылся и отправился на кухню. Хорошо, можно посмотреть, что в портфеле? Конечно. В портфеле журнал «Главный бухгалтер», который он в шутку называл «Юный бухгалтер». Да он, черт возьми, просто король юмора, этот Аверьянов (этого я, конечно, ей не говорю). Хотел я еще в его телефоне покопаться, но решил, что это все-таки слишком интимный предмет. Да и коллеги мои, думаю, его уже проглядели от и до. Забавно — я ведь тут никто, бывший одноклассник, но мне почему-то неприятно при мысли, что они читали его переписку с Липкой. Как, интересно, бухгалтеры называют своих девушек — «моя копеечка»? В общем, проехали, спрашиваю дальше. Что утром было?

Ничего утром не было: у мальца режутся зубки, так что Липка полночи с ним не спала, а утром как раз задремала, так что на работу он уходил сам, без утреннего поцелуя. И завтрак сам себе готовил. Это мне почему-то было приятно, как будто это я лично его оставил без омлета, приготовленного Липиными лилейными ручками. Не понимаю, усмехнулся я, что ли, в эту минуту, но она что-то заметила и мне так с вызовом говорит: «Ну про ночь я тебе, с твоего позволения, рассказывать не буду». Это она вроде как намекает, что ее главбух в постели накануне оказался на высоте. Ну да мне-то что, я вообще могу никаких вопросов не задавать, а вместо этого откланяться. Ладно, прочь обиды, едем дальше.

Предыдущий день во всем был похож на этот: утром ушел (правда на этот раз после совместного завтрака), вечером пришел. Поужинали, посмотрели кино, пока ребенок спит, потом Липка пошла кормить Димочку, а Аверьянов перед сном поиграл со своими игрушечными паровозами. Ладно. А во вторник?

А во вторник он ходил со Светкой на концерт. Ну дратути, как пишут в этом вашем интернете. Что за Светка? Какой концерт? Светка — Липкина лучшая подруга, говорит она, и тут я сразу понимаю, что в прошедшие десять лет у нее была своя собственная жизнь: где-то ведь она училась, где-то работала, где-то подцепила своего Аверьянова — и то, что мне сейчас кажется, что круг замкнулся и все стало, как было раньше, — это пустая иллюзия и что прожитое без меня время навсегда останется огромным куском ее жизни. Это вроде очевидность и ерунда, но меня так поразило, что я некоторое время сижу с этой мыслью и только краем сознания слушаю, как она рассказывает про вечер вторника. Оказывается, мужа ее премировали на работе двумя билетами на концерт, и она договорилась со Светкой, что та придет и посидит с малышом, пока они с мужем проведут вдвоем романтический вечерок в Доме культуры железнодорожников. Тут она пускается в долгие объяснения, что с папой можно ребенка оставить ненадолго, а если больше чем на час, то она опасается, но я ее вежливо обрываю и говорю, что интересуюсь не мотивами, а фактами (уж не знаю, откуда эта фраза выскочила, может, из фильма какого-нибудь, но прозвучало очень солидно). «Ах, фактами», — тянет она, как будто снова хочет обидеться, но я сижу с независимым видом и мешаю ложечкой в чашке.

Так вот, факты таковы: концерт начинался в семь, а в четыре часа у Димочки поднимается температура — вероятно, от тех же самых режущихся зубок. Поэтому, когда Светка, как и обещала, явилась к половине пятого, ребенок уже захлебывался от крика и оставить его с ней не было никакой возможности. Ну и Липка, добрая душа, предложила, чтобы билеты не пропали, сходить Светке с ее мужем. Я, конечно, помню, что по статистике мужья чаще всего уходят из семьи к подружкам жен, но, само собой, помалкиваю и только спрашиваю, что было на концерте. А это нам неизвестно, поскольку ребенка еле-еле удалось угомонить к десяти вечера, а Аверьянов, вернувшись, сообщил только, что концерт — «сплошная скучища» и что лучше бы он остался дома. Это он, конечно, сделал грамотно, но хотелось бы знать подробности. У служебной собаки есть такой момент, когда она вроде бы еще не учуяла нужный запах, но как будто предчувствует его — может быть, первые молекулы вещества уже попали в нос, но мозг еще этого не осознал. Вот что-то в этом роде я в эту минуту ощутил.

Короче, Липа позвонила Светке и попросила ее принять меня с моими вопросами. Та назначила мне встречу в кафе-мороженом — вроде как дома у нее не убрано и гостей она не ждет. Ну и пожалуйста, в кафе так в кафе. Угощу девушку десертом, небось не обеднею. Позвонил я отцу, сказал, что сегодня вернусь поздно, попрощался с Липкой и пошуровал на встречу с ее лучшей подругой. Вот что значит женская солидарность! Я спросил у Липы, как мне ее узнать в кафе, и она долго мне рассказывала: волосы у нее светлые, острижены в каре, в крыле носа — пирсинг с бриллиантиком, но очень маленьким, так что я его сразу могу не заметить, особенно если она повернется ко мне другим профилем — и при этом упустила наиболее заметную деталь ее облика, поскольку была она больше всего похожа на гиппопотама, обряженного в розовое платье с кружевами.

Я много раз замечал, что толстые девушки бывают или очень веселыми, или очень сердитыми — без всяких полутонов. Эта, по счастью, относилась к первой категории: «Это ты тот самый знаменитый Денис?» Я кивнул, хотя, конечно, ужасно хотелось узнать, что ей Липка про меня рассказы-вала. «Я готова к допросу, — говорит, — только без пыток, конечно. Но если купишь двойное фисташковое с шоколадной крошкой и большое латте на соевом молоке с пеканом, то можно и с пытками». «Пытка, — отвечаю, — это запомнить твой заказ. Так что сама его повтори, а я заплачу». Бывает, в общем, что вы с человеком только познакомились, а уже чувствуете себя лучшими друзьями — редкий дар, почти не встречается. Я, например, вовсе не такой. А тут даже официантка ей улыбается, хотя, может, она тут часто бывает.

Сели мы за столик — у нее тарелка фигурная размером с собачью миску, ну и я взял себе шарик шоколадного, чтобы не выглядеть, как кава-лер, который девушку угощает, а на себе экономит. Поскольку я не знал, насколько подробно ей Липа все изложила, я особенно в детали не вдавался, а только сказал, что хочу ее расспросить о том вечере, когда они с Аверьяновым ходили на концерт. Она носик сморщила, как будто ей в мороженом лимон попался, но отвечает типа да, пожалуйста, спрашивай. Я начинаю издалека, типа как ей вообще Аверьянов. «Сухарь, — говорит, — неглупый, но как будто специально от всего мира отгородившийся своей бухгалтерией. И при этом безумно влюблен в свою жену». И посматривает при этом на меня так, как будто в курсе всех наших дел. Ну я, глазом не моргнув, продолжаю. Сначала, чтобы ее память разогреть, спрашиваю, в чем он был одет в тот вечер. В серых брюках, говорит, и в таком же пиджаке, как будто не на концерт идет, а на заседание акционеров. И черных ботинках тридцать восьмого размера. Это откуда такая наблюдательность? А у него ноги маленькие, как у женщины, мы всегда над этим смеялись. Липка несколько раз его кроссовки по ошибке надевала, они ей только немного велики. Тут меня опять как бы накрыло и немного повело, а она, похоже, это заметила и руку на мою кладет этаким сочувствующим жестом. Рука у нее красивая, пальцы длинные, ногти накрашенные, так что и не скажешь, что к такому несуразному телу приделана. И мне так горько от этого сочувствия, что сам чуть не плачу. Но задаю, опять же, чтобы память ее проверить, вопрос, в чем она сама была одета. И она — что значит женщина — сразу переключается как будто на другой регистр и спрашивает меня так серьезно: «Сверху вниз идем или наоборот? С нижнего белья начинать?» «Нет, говорю, нижнее белье опустим». «Да я и сама предпочитаю обходиться без него». — И хохочет. Ну что тут будешь делать!

Если отбросить все эти боковые ходы и отступления (обошедшиеся мне еще в порцию фисташкового и кусок яблочной шарлотки), получается такая картина. Светлана (не знаю, как по отчеству — свидетельница отказалась отвечать) пришла в квартиру Аверьяновых, как и договаривалась, около шестнадцати тридцати и застала там орущего младенца и его затурканную мамашу; старикан куда-то стушевался. В семнадцать с копейками явился товарищ Аверьянов (почему-то она его так называла — вероятно, какая-то общая шутка). В восемнадцать с чем-то он заказал такси, через десять минут оно приехало. Как звали водителя не помнит, что-то мусульманское, машину тоже — какая-то желтая. В клуб приехали в восемнадцать сорок. Платил за машину Аверьянов по безналу, так что сумму она не знает. Его плащ и ее курточку повесили на один номерок, двадцать девятый — это номер Липки-ной квартиры, вот она и запомнила («знаю», буркнул я).

Места их были хорошие, посередине пятого ряда. Да, я бывал в клубе железнодорожников, я же здесь родился. Да, были красные плюшевые. Хорошо, пусть теперь синие, рассказывай дальше. Концерт начался без опоздания. Зал был полный. Сначала выступал конферансье из Москвы, с двойной фамилией, Смирнов-какой-то, с галстуком-бабочкой. Шутил не смешно, но в зале смеялись, так что она даже подумала, что включают запись смеха, как в ситкомах. Товарищ Аверьянов переписывался со своей Липочкой, опустив телефон на колени, чтоб никому не мешать светом от экрана. Потом был дрессировщик с собачками, маленькими, вроде чау-чау. Тут я ее поправляю и говорю, что чау-чау — здоровенная псина, а она, наверное, имеет в виду чихуахуа. Некоторое время мы препираемся, но я вовремя понимаю, что со свидетелем надо поаккуратнее, и мы продолжаем дальше. Собачки бегают, прыгают, считают в уме, играют в собачью железную дорогу и т. д. Потом выступает какой-то певец с гитарой, якобы американский — глаза у него бешеные, не поет, а орет — в общем, Светка такого не одобряет. Потом артист областного драмтеатра читает пьесу Чехова. Я спрашиваю — как это читает? За все роли одновременно? Она говорит, что нет, это такая специальная пьеса, где одна-единственная роль. Монолог. Ладно, говорю, пусть так. Дальше выступает фокусник. Ой.

В каком смысле «ой»? Там задушили женщину, говорит. Так-так-так, давай, дорогая, подробнее и не хочешь ли еще мороженого для поддержания сил. Нет, отвечает дорогая, не хочу, но вот от порции клубничного тортика и еще одного латте не откажусь. На соевом молоке? На соевом. С шоколадной крошкой? С шоколадной. Получила она все это, подкрепилась и рассказывает. Фокусник тоже, как ни смешно, с двойной фамилией, но не такой, как у конферансье, чего-то «с вами» или «свани». Представительный такой мужчина, в костюме, точно как товарищ Аверьянов. Сначала он на сцену пригласил любую девушку из зала. Я, как ты видишь, заводная, поднялась уже, но товарищ Аверьянов меня за руку задержал, типа сиди уж. Пока я пыталась его руку отцепить, уже повалили со всех концов зала другие. Фокусник выбрал одну, маленькую такую, как девочка совсем, вывел ее на середину сцены, что-то пошептал, она раз — и заснула, стоя, представляешь! Стоит, глаза закрыты. Он ей говорит — протяни руку вперед — она вытягивает. Он такой: нет, другую. Она опускает эту и поднимает другую. Тут он дает сигнал, и из-за кулис двое мужиков волокут гирю — реальную гирю, килограммов, наверное, тридцать. И ее поднимают и вешают ей на руку, прикинь! И она стоит — и не шелохнется, реально. Гиря весит больше, чем она сама, наверное. А она стоит с закрытыми глазами, улыбается, и она так висит у нее на руке, представляешь. Постояла так минуту, наверное, потом эти же парни гирю снимают — видно, что тяжелая. Девка все стоит. Наконец фокусник ей говорит что-то не по-русски, она глаза открывает — и видно, что ничего не помнит и не чувствует. Ну он с ней поговорил, успокоил как-то, спасибо сказал — и следующий номер показывает.

Те же, что гирю таскали, выносят на сцену два кресла. Фокусник такой подходит к краю сцены и всматривается в зал. Долго смотрит, так что там перешептываться даже начинают, типа он роль свою забыл. Тут он просит подняться на сцену каких-нибудь парня и девушку, не обязательно, чтоб они женаты были, можно, чтоб просто друзья. Я, конечно, опять товарища Аверьянова толкаю, пошли, пошли, но он снова меня держит. Тут почему-то желающих меньше было — может, потому что парни потрусливее или боятся, что будут глупо выглядеть. Но какие-то двое подняли руку перед нами типа как в школе: «Можно я, можно я». Он улыбнулся так по-змеиному и говорит: «Добро пожаловать, конечно, выходите». Они идут. Он типа добрый доктор, участливый такой, спросил, как зовут, сколько лет вместе, все такое. Сели они в кресло и говорят с ним, а тут вдруг раз — и сначала она замолчала, потом он. Заснули типа. Фокусник встал, прошелся, что-то еще им говорит, а они не отвечают. И тут он как рявкнет какую-то фразу типа заклинание вроде «что ж, Джек, покарай» — и тут парень этот медленно встает, идет к креслу своей жены и вдруг как набросится на нее, прямо прыжком! И давай душить. Прикинь, прямо реально шею ей сжимает! Фокусник ему следующую команду, раз! И он сразу отвалил. Прямо как стоп-слово в БДСМ, знаешь, наверное?

Я кивнул.

— И что думаешь?

— Про фокусника или БДСМ?

— Да ну тебя. Про то, что я рассказала.

— Думаю, что ты умница и заслуживаешь статуи из мороженого в натуральную величину. И что Липе повезло с лучшей подругой.

— То есть это он? В смысле фокусник?

Не знаю. Я вообще не слишком много знаю про гипноз, ну, слышал, как все, наверное. Можно ли, например, загипнотизировать человека случайно или против его воли? Черт его знает. Но мне кажется, что такого совпадения быть не может: сегодня человек присутствует на концерте, где мужика заставляют задушить свою жену, а три дня спустя он сам кого-то душит. Короче, пока Светка допивала свой кофе, я быстро поискал в телефоне — и вот он, голубчик, Сильверсван Грамматикати, выступает в том же ДК сегодня и завтра. Предложил я Свету проводить, но она отказалась — беги, говорит, Липке рассказывай, что узнал. Вроде как расстроилась, что не сама она сообразила про гипноз, а может, просто, как говорится, вожжа под хвост попала.

Короче, я Липке написал, что есть новости — могу зайти рассказать, могу по телефону. Через минуту звонок. Меня это, конечно, слегка задело — я-то думал все подробно пересказать типа как в детективе, но и ее можно понять: муж-то в тюрьме у нее, а не у меня. В общем, я передал ей все то, что услышал от Светки и что сам думаю. А думаю я вот что: сегодня мы на концерт уже не успели, а завтра нужно идти кровь из носу, как Графиня говорила. А то он в другой город переедет, и поминай как звали. В общем, договорились, что я сейчас скатаю за билетами, а на завтра она пригласит все ту же Светку с Димочкой посидеть, а мы с ней пойдем на концерт, посмотрим на этого Сильверсвана, а потом попробуем с ним поговорить. Чудно получается — вроде как судьбе зачем-то нужно, чтобы она на этом концерте побывала, и она ее всеми правдами и неправдами туда заталкивает. У нее тоже, кстати, новости: назначили дату суда над беднягой Аверьяновым. Чего так быстро, говорю — у нас люди по году в СИЗО сидят. Но вопрос скорее риторический — откуда ей-то знать, почему так быстро. Может всех, кто перед ним стоял в очереди, уже приговорили.

На другой день все получилось, как и было задумано — если не считать, что мой батя со мной уже через губу разговаривает: по плану мы сегодня должны были обои клеить, а у нас еще стены не выровнены. Ну с ним-то я как-нибудь договорюсь. Заехал я за Липой, она уже меня ждала, при полном параде. Это я за ней еще со школьных лет помнил — прямо как я, никогда никуда не опаздывает, всегда все вовремя. Одно удовольствие было с ней встречаться — не только поэтому, конечно. Светка ко мне не вышла, укладывала ребенка. Папаша тоже не удостоил. Вызвал я опять же такси, сели мы и поехали. Билеты правда мне достались паршивые, на предпоследний ряд и сбоку, но мы же не развлекаться приехали. Погас свет, выходит конферансье и говорит, что сегодня изменение в программе. У меня прямо сердце остановилось, у Липы, думаю, тоже. Но оказалось, что американец этот с гитарой спешно слинял в свою Америку и вместо него будет певица из Танзании с национальной музыкой. Ну и хорошо.

Как я первые все номера просидел, я даже и не помню. Собачки точно были, прыгали через обруч и носились стаями, танзанийская певица (оказавшаяся, вопреки ожиданиям, не просто белокожей, но прямо иссиня-бледной) тоже была хороша, очень лихо играла на какой-то штуке, то ли банджо, то ли мандолине, и пела очень славно. Потом мужик читал монолог из Чехова, тоже занятно. Я, если честно, больше смотрел на Липку, а она прямо глаз не отводила от того, что на сцене: только потом я сообразил, что это я, свободный человек, могу, когда хочу пойти куда угодно, ну после работы в смысле, а она-то привязана к ребенку и отцу. Не успел я эту мысль как следует додумать, как конферансье объявляет следующий номер — белый колдун и магистр всякой магии Сильверсван Грамматикати, последнее выступление в нашем родном богоспасаемом. Выходит. Невысокий такой мужичок, похожий на нашего завхоза, встретишь такого на улице — не обернешься. Дальше все как Светка рассказывала — вызвал девицу из зала. Я думал, что она подсадная, какая-нибудь бывшая спортсменка, но нет, Светка говорила — тощая и маленькая, а в этот раз была такая, с формами и довольно высокая. Вряд ли он целый набор их с собой возит. Поговорил с ней быстро, в сон ее погрузил — тащат гирю. Мне прямо хотелось подойти и пощупать, точно ли настоящая, но, понятно, с дальнего ряда пока проберешься, все представление закончится. Повесили гирю, сняли гирю, девицу обратно в зал отправили — наступает главный момент. Я подумывал, что может быть нам с Липкой вызваться в подопытные кролики, чтобы, так сказать, следственный эксперимент провести, но решил, что лучше не надо — не хватало и мне вслед за ее мужем в камеру загреметь. Да и наблюдать лучше все-таки со стороны. Тем более что от желающих в этот раз отбою не было — сразу пять или шесть пар ломанулось к сцене, так что ему еще и выбирать пришлось.

Смотрю, конечно, во все глаза, и Липка тоже смотрит. Этот хмырь все делает, как рассказывала Света: поговорил, поспрашивал, усадил, усыпил. Они сидят дремлют, женщина даже голову повесила, и шляпка у нее скатилась. Гипнотизер так аккуратно шляпку подобрал, отряхнул, в руках повертел. Я как раз подумал, что вот бы здорово, если бы он из нее сейчас кролика вытащил, как настоящий фокусник, но нет, положил на стол. Подходит к краю сцены, смотрит буквально мне в глаза и говорит отчетливо: «Штосс. Блэк-джек. Баккара» — вот значит, вместо чего Светке послышалось «что ж, Джек, покарай». Мужик, который спал, вскакивает и бросается на свою жену, а я все стараюсь припомнить, где же я про этот штосс слышал, не от Анны ли Федотовны. И тут вдруг соображаю, что это строчка из стихотворения Липкиного папы! И пока весь зал, затаив дыхание, смотрит, как гипнотизер останавливает мужика и их обоих будит, я сам, как сумасшедший, копаюсь по карманам в поисках бумажки, которую тот мне дал. И нахожу ее, конечно, в последнем из них. Да, все правильно я помнил, есть такая строчка. То есть получается, что каким-то образом так называемый товарищ Аверьянов получил на концерте заряд гипноза, а потом, когда папаша читал стишок, строчка эта случайно сработала — и он поскакал на улицу делать то, что было в него гипнотизером заложено. Слава богу, сразу думаю, что он на Липку не набросился — совершенно не уверен я, что папаша смог бы его оттащить: силы у людей, похоже, под гипнозом увеличиваются. Значит, соображаю я все это, еще раз стишок перечитываю и понимаю, что с гипнотизером надо бы серьезно поговорить. А как с ним поговоришь, если он тебя, например, в жука мо-жет превратить — или, допустим, заставить в окно выкинуться. Можно, конечно, глаза закрыть, но тогда не очень понятно, как допрос вести — да и вдруг он не через глаза действует, а через уши. В общем, ссориться с ним точно не стоило, но вряд ли он с порога начнет на нас метать громы и молнии.

Пока я над всем этим размышлял, концерт и кончился. Я сразу Липку хватаю за руку и тащу к служебному входу, на ходу доставая удостоверение: там, конечно, написано, что я кинолог, но сама корочка МВД на людей так действует, что мелкий шрифт они не читают — в точности, как в кредитном договоре. Протолкались мы между зрителей к какой-то двери без надписи, открываю — то, что нужно: пост вроде тумбочки, за ним старичок, божий одуванчик. «Полиция, — говорю. — Как нам найти артиста Сильверсвана Грамматикати?» Вахтеры или консьержки — это как повезет, иногда заноза в заднице, а иногда — нормальные граждане. Этот оказался адекватным: второй этаж, направо, гримерная номер три. Ладно, идем в гримерную. Выглядит это, конечно, как в кино, только перестрелки не хватает. Стучим, заходим. Сидит этот перец перед зеркалом и ваткой что-то смывает с лица, но, увидев нас, поворачивается и даже встает. На сцене он показался мне невысоким, а сейчас вижу — здоровый мужик и не слишком старый. Но, конечно, в любом случае, до рукопашной дело не дойдет: по тому, как он с людьми на сцене обращался, понятно, что ему заставить нас с Липкой друг другу глаза выцарапать — как про погоду спросить.

«Как, — говорит, — вам понравился концерт, молодые люди? Вы ведь сидели в девятнадцатом ряду слева, если не ошибаюсь?» Ну то есть сразу дает понять, что не просто так хлеб свой ест: зал там, наверное, на тысячу человек — и он что, всех запомнил? Удивительно. Ну Липка сразу как-то отстранилась и только глазами его пожирает, а может, он ее уже и в транс погрузил, ну а я кое-как пытаюсь объяснить. Удостоверение ему протягиваю. Он так покивал и спрашивает, типа чем обязан приятнейшему знакомству: как-то так, но еще более заковыристо. Я спрашиваю: вот когда он произносит «штосс, блэк-джек и баккара» — это он цитирует кого-то или как? Он плечами пожимает: просто названия карточных игр. Раньше было «фараон и преферанс», потом он поменял. Но он, говорит, заинтригован: не тот это вопрос, который ожидаешь от представителя правоохранительных органов. Я, как могу, рассказываю всю историю: вот ее муж, показываю на Липу, был во вторник на вашем выступлении, потом… тут он меня перебивает:

— Минувший вторник? А где сидел, не знаете?

— В пятом ряду, где-то посередине.

— Рядом с такой полноватой симпатичной барышней с бриллиантиком в носу?

Этим он меня второй раз удивил.

— Да, — говорю, — с бриллиантиком.

— Очень, очень серьезный молодой человек. Мочки ушей просто изумительной формы.

И Липка такая кивает, дескать, да, да, изумительной. Тьфу. В общем, рассказываю я всю историю дальше — и дохожу до места, когда Аверьянова оттаскивают от его жертвы и волокут в отделение. И тут — вы не поверите — гипнотизер начинает хохотать. Просто стоит и тупо ржет, как будто у него истерика. Прямо заливается от смеха. Сцена длится, кажется, минут пять: он хохочет, потом лезет за платком, вытирает слезы, чего-то сказать пытается, потом опять начинает смеяться. Мы стоим как идиоты и на него смотрим. Наконец, отсмеялся. «Да, — говорит, — не повезло бедняге, ох, не повезло. Приношу свои глубочайшие извинения». Извинения — хорошо, отвечаю, но парень вроде в тюрьме сидит, может, как-то сделать, чтобы его освободили?

— А как? — спрашивает он, и я понимаю, что в общем-то он прав. Даже, допустим, поедем мы сейчас все вместе к следаку, напишет он чистосердечное признание в том, что случайно внушил товарищу Аверьянову навязчивую мысль — и? Нет у нас в уголовном кодексе такого понятия и ситуации такой тоже нет. Но пока я это обдумываю, слышу, как Сильверсван спрашивает у Липки, нет ли еще даты судебного заседания, и та отвечает, что есть. А когда? А двадцатого июня, через две недели. «Ну так и прекрасно, — говорит, — у меня этот день как раз свободен, я прилечу. К вечеру муж ваш будет дома. Приготовьте ему что-нибудь вкусненькое и чистую пижаму». А как, — спрашиваем мы в один голос. — А если вам не поверят? Или вообще слова не дадут? Вы что, говорит, правда не понимаете? Мы качаем головами. «Я просто загипнотизирую судью».