Сонет с неправильной рифмовкой. Рассказы

Еще страшней, еще огромней

Лет пять назад под влиянием череды случайных событий, подробный рассказ о которых увел бы нас чересчур в сторону, я увлекся коллекционированием предметов мелкой финно-угорской пластики. Это особого рода металлические фигурки, бляшки, подвески, пряжки и тому подобное, как правило, выполненные в виде людей, животных или сказочных существ, порой довольно необычного вида. Изготавливали их примерно с седьмого или восьмого века до Рождества Христова вплоть до 1200-х годов уже нашего времени на всей огромной территории расселения финских племен, от Урала до норвежской Лапландии. Предназначение их неизвестно: очевидно, что они участвовали в каких-то ритуалах, но никаких подробностей за отсутствием письменности не сохранилось: разве что некоторые из постоянно возникающих образов вроде человеко-оленя находят параллели в фольклоре, дожившем до наших дней и зафиксированном учеными. Иные из графических элементов финно-угорской пластики оказались необыкновенно живучи: до сих пор на избах в Рязанской, Ивановской или Кировской областях можно увидеть, например, орнамент наличников с двухголовыми лошадками — а, между прочим, это один из самых старых и часто повторяющихся мотивов древних артефактов. Вся эта археологическая мелочь объединена удачным термином «пермский звериный стиль»: действительно, предметы такого рода попадаются в основном на приуральских раскопах, а фигурки по большей части изображают какое-нибудь зверье, хотя зачастую и антропоморфное.

Здесь нужно сказать, что, по неприятной советской традиции, до сих пор еще не изжитой, коллекционер и антиквар вечно ходят у нас в подозреваемых, хотя степень административных угроз сильно разнится в зависимости от объекта собирательства. Хуже всего тем, кто коллекционирует советские награды — это прямо запрещено законом, так что всякая торговля ими по умолчанию носит криминальный характер. В советское время тяжело было собирателям икон: впрочем, сами они тоже немало для этого постарались, организуя целые экспедиции в полузаброшенные деревни, чтобы правдами и неправдами (чаще неправдами) изымать их у законных хозяев. Солоно приходилось и нумизматам, поскольку их невинные кругляшки подпадали под действие рестрикций, касающихся оборота драгоценных металлов. При этом открыточники и филателисты практически блаженствовали, ибо их деятельность прямо поощрялась государством (есть в этом что-то от практики перевода героиновых наркоманов на облегченные и контролируемые аналоги). После исчезновения советской власти картина немного поменялась: так, собирательство икон сделалось занятием довольно респектабельным, а нумизматы, что называется, вышли из тени — хотя, конечно, милицейский фактор никуда не делся.

На этом фоне коллекционирование предметов археологии (или, как у нас говорят, копанины) находится примерно посередине шкалы, чуть ближе к тому ее концу, где слышится звон наручников и тихое пение «С Иркутска ворочуся…». Во-первых, по закону, все, что ты нашел в ничейной, а даже и в своей собственной земле, изначально принадлежит любезному отечеству. Во-вторых, есть какой-то дополнительный закон об охране археологических памятников. При этом сам оборот древностей не воспрещен, так что формально владение ими, продажа и покупка преступлением не являются. На деле все сложнее: хотя черных копателей, тягловых лошадей практической археологии, никто не любит, в практическом смысле они тысячами невидимых нитей связаны с археологией официальной — здесь мы вступаем на весьма тонкую почву (метафора, ввиду предстоящего рассказа, довольно рискованная), так что, как писали в старину, набросим покров умолчания на эту тему. Для дальнейшего важно, что любой человек, обладающий минимальными знакомствами в антикварной среде, без всякого труда отыщет себе поставщика археологического товара. Конечно, рекомендующий вам контрагента гарантирует только, что тот при составлении очередной негоции не зарежет вас и не уйдет, помахивая неправедно добытым бумажником. Подлинность предметов или легальность их происхождения каждый покупатель определяет или обсуждает самостоятельно.

Меня это вполне устраивало: на волне нового увлечения я собрал небольшую библиотеку исследований, посвященных этим железкам (включая прередкий финский атлас, долго тащившийся малой скоростью из далекого Оулу), так что общее представление о «пермском зверином стиле» имел, полагаясь в остальном на интуицию и четвертьвековой антикварный опыт. Несколько осторожных звонков и вскользь брошенных замечаний заставили вскоре материализоваться из небытия человека по имени Василий, специалиста как раз по тому сорту предметов, который был мне нужен. Василий носил днем и ночью, не снимая, дымчатые очки на пол-лица, ездил на затрепанном огромном «Додже», которым явно гордился, и вообще, похоже, черпал жизнестроительное вдохновение из низкопробных американских фильмов: сам я кино не люблю и в нем не разбираюсь, но такая плотность образа, кажется, невозможна без референсных отсылок, а ничего похожего в доступных мне областях я не находил. Впрочем, все это не важно. На заднем сиденье «Доджа» (все наши встречи происходили в его прокуренной машине, обитой розовым плюшем, навевавшим мысли об утробе) он возил чемодан-дипломат из шкуры искусственного крокодила, в котором лежали коробочки с живо интересующим меня содержимым. Думаю, кстати, что менты, духовно окормлявшиеся в том же культурном слое, должны были тормозить его постоянно. Как сейчас помню, в первую нашу встречу я купил одну особенно поразившую меня фигурку, очень распространенную среди пермских иконографических типов: человеческую семью, только очень вытянутую, как будто сделанную местным финно-угорским Эль Греко, в окружении чело-веко-лосей. Каким-то неземным спокойствием веяло от нее, удивительным чувством защищенности: всем тем, чего нам так не хватает в жизни.

Наши встречи с Василием сделались постоянными. Приблизительно раз в две-три недели он звонил мне, причем чуть ли не каждый раз с нового телефона, и говорил хриплым голосом: «Давид? Это я, Вася. Сегодня в три где обычно?» График у меня свободный, так что я почти всегда соглашался. К трем часам я подходил к большому универсаму недалеко от моего дома; обычно «Додж» уже стоял там, пыхтя мотором и нагоняя внутрь машины, смотря по сезону, прохладный или теплый воздух. Впрочем, клубы табачного дыма, испускаемые Василием, делали климатические обстоятельства несущественными: думаю, что, если бы он подвесил сзади на веревочку стайку каких-нибудь скумбрий, к концу поездки они были бы уже копчеными. «Сигаретку?» — спрашивал он меня и на этом светская часть заканчивалась. Дымя, как индейцы, мы начинали перебирать и разглядывать привезенные им фигурки. Вел он себя для антиквара вполне прилично: цен не задирал, разбавить подлин-ные вещи фальшивыми не пытался и, вообще, был, кажется, не слишком алчен: впрочем, я, привык-нув находиться на его стороне прилавка и хорошо представляя, какие черты особенно неприятны в покупателях, старался его не раздражать.

Так за полтора-два года я собрал неплохую коллекцию. Тема моя хороша была двумя обстоятельствами (помимо того, что нравилась лично мне): своей экзотичностью и постоянным притоком новых вещей. Для тех, кто далек от собирательства, поясню: человек может коллекционировать что угодно, хоть пивные банки, дело в любом случае хорошее, но минимальное денежное наполнение собрание получит, лишь если его предмет так или иначе связан с искусством. Нет, конечно, и конфетные фантики через сто лет начинают чего-то стоить, но я говорю про нормальный собирательский цикл: коллекция — каталог — продажа — и все это при жизни одного индивидуума. Как всегда бывает в сложных системах, любое правило требует множества оговорок: понятно, что честному миллионеру ничего не стоит собрать, например, коллекцию утюгов, успешно ее замузеить и даже брать деньги за вход, но все это будут случаи маргинальные, я же говорю о системе. И если уж вы собрались коллекционировать искусство, принципиально важно, сколько людей потоптались на этой полянке перед вами, а сколько топчутся одновременно прямо сейчас. Так, например, если энтузиаст из Балашихи решает в 2020 году коллекционировать старых мастеров, то даже при неограниченных финансовых ресурсах он никогда не сможет конкурировать по качеству экспонатов не только с крупными, но и с вполне заурядными муниципальными музеями. Не говоря уже про количество фальшивок, на которые он обречен: вопреки стереотипам, почтенные европейские аукционные дома напичкают его подделками с тем же энтузиазмом, что галерейщики из Бронкса, разве что лица у них будут честнее, а комиссионные больше.

В этом отношении мои финно-угорские культовые безделушки были идеальны: на них существовал хоть и ограниченный, но вполне действующий спрос (Василий явно не бедствовал, а я был далеко не единственным его покупателем), но направление это было не слишком модным. Кроме того, бригады черных археологов бороздили бескрайние просторы Приуралья в поисках новых экспонатов, что обеспечивало их постоянный приток. И вот со временем, как это обычно бывает, мысль о том, что самое лучшее из накопанного уходит на сторону прямо из суровых старательских рук, стала меня одолевать. Иногда доходило до того, что я всерьез собирался купить металлоискатель, лопату и отправиться непосредственно на место, чтобы копать самостоятельно. Ну как собирался! В наше время большинство затей подобного рода начинается и заканчивается чтением в интернете. Так и я подписался на какие-то мутноватые археологические дневники и прочитал бесконечные простыни взаимных оскорблений, которыми осыпали друг друга любители на форуме «Раскопыч. Ру». Главным практическим следствием этого оказалась смена репертуара контекстной рекламы: до этого мне настойчиво пытались продать раритетные виниловые пластинки с записями Джи-Джи Аллина, а после зрительного контакта с копателями меня завалили предложениями наполнителя для кошачьих туалетов — не знаю, как это работает, но, кажется, у искусственного разума просто шарики заехали за ролики. Коньки, кстати, мне предлагали тоже.

Из прочитанного я уяснил для себя, что соваться в этот рискованный бизнес самостоятельно — дело столь же глупое, столь и нездоровое. Оставалось просить Василия свести меня непосредственно с поставщиками моих драгоценных фигурок. По антикварным понятиям это, конечно, было верхом неприличия — все равно, что спросить у европейского или американского профессора, какая у него зарплата (а может быть, и сверх того), но я приготовил для Василия довольно сложное предложение, которое должно было затронуть и честолюбие, и алчность. Говоря вкратце, я предлагал ему ощутимую сумму за знакомство непосредственно с кладоискателем, плюс постоянный процент за все, добытое и приобретенное в результате этого знакомства. Репутация в нашем взбалмошном цеху у меня достаточно хорошая, чтобы Василий понимал, что кроить его долю я не буду: кроме того, он не сомневался, что в случае отказа я предприму все усилия, чтобы выйти на этого (или другого) копателя самостоятельно — и тогда он получит дырку от бублика (или, если угодно, уши от мертвого звероящера). Возможно, для человека со стороны эти умозаключения покажутся нелогичными, но, будучи знатоком и блюстителем понятий, я ручаюсь, что они совершенно конгениальны нашим неписаным конвенансам.

Василий, обдумав это, может быть, не в таких выражениях, пришел к тем же выводам — и продиктовал мне телефон некоего Алексея из Перми, предупредив, что почти все короткое лето тот проводит на раскопах, где сотовая связь отсутствует начисто, так что нужно его ловить, как философа Сковороду, в редкие минуты, когда он возвращается в город, чтобы выложить добытое и запастись продуктами и бензином. С тех пор я взял за правило ежедневно около полудня выслушивать неприятный женский голос, сообщающий мне, что абонент находится вне зоны действия сети, а возможно, его уже задрал медведь или удавили древние духи, обиталище которых он кощунственно потревожил (последнее я добавлял мысленно от себя). Наконец через две с лишним недели ежедневных звонков Алексей ответил. Я кратко отрекомендовался, сославшись, естественно, на Василия, и попросил взять меня в очередную экспедицию. По неистребимой советской привычке мне не хотелось называть по телефону вещи своими именами, но как-то я дал понять, что готов не только купить оптом всю будущую добычу по их обычным ценам, но и могу все мероприятие профинансировать. Алексей, минуту подумав, сообщил, что ему нужно посоветоваться с партнером и он мне перезвонит.

Звонка от него не было двое суток, и я уже решил, что дело не выгорело, когда он написал мне в Whatsapp’е (между прочим — без единой ошибки и даже со всеми запятыми), что они выходят послезавтра на рассвете и, если я успею, — могу к ним присоединиться. Я посмотрел расписание — оказалось, что в Пермь самолеты летают чуть не каждые два часа. Быстро купив билет на дневной рейс, я сообщил Алексею, что непременно буду и, по-шел собираться.

Благодаря многолетней привычке к походам это заняло у меня считанные минуты: вся снаряга у меня лежит, выстиранная и рассортированная по назначению. Я побросал в баул палатку, коврик-надувастик, весенне-осенний спальный мешок, средство от комаров, плащ, две смены белья, аптечку, налобный фонарик, то, что советские туристы называли «клмн», то есть кружку-ложку-миску-нож (как удивительно под лопухом профессиональных терминов сохраняются забавные языковые архаизмы), еще какие-то мелочи, собрал рюкзачок, который поедет в ручной клади и занялся обыденными делами. Предупреждать о своем будущем отсутствии мне было некого, но на всякий случай, как это всегда бывает перед потенциально опасным путешествием, я отправил пару распорядительных мейлов приятелям-душеприказчикам. Содержание их ничем не отличалось от аналогичного годовой давности, когда я собирался сплавляться по Амазонке: коллекции — в музеи соответствующего профиля, деньги — на собачьи приюты, квартиру продать и вырученные средства отправить туда же, вычтя небольшой процент в собственную пользу за труды. Зная ребят, я уверен, что они так и сделают. Впрочем, учитывая особое чувство юмора, свойственное мирозданию, думаю, что кондратий навестит меня в свой черед при каких-нибудь скучнейших обстоятельствах, например в библиотеке или супермаркете, так что последнее, что я увижу, будет не сочная растительность джунглей, а ряды картонных коробок с корнфлексом, уходящие за горизонт. Надеюсь, до этого еще далеко.

Суровый страж авиакомпании «Разгром», наметанным взглядом выхватывавший из очереди бедолаг, имевших несчастье хоть на дюйм превысить дозволенные размеры ручной клади, на меня даже не посмотрел, так что я спокойно протолкался до своего ряда, плюхнулся на сиденье и погрузился в чтение книги о бронзовых табличках с надписями, найденных в XV веке где-то в Умбрии (мне, по очевидным причинам, хотелось почитать про археологию, а эта монография подвернулась сама собой). В полете ощутимо трясло, хотя вроде бы по пути не было ни гор, ни моря, но я с определенного возраста к этому равнодушен — да и смешно было бы, отправляясь в неведомую глушь в компании незнакомых уголовников, трепетать от небольшой турбулентности. Летая преимущественно за границу, я всегда испытываю странные чувства, оказавшись на внутреннем рейсе: как же так, нет паспортного контроля, все говорят по-русски, да еще и такси можно заказать! Чтобы опередить других пассажиров, я вызвал машину, едва только самолет коснулся колесами бетона, так что к моменту, когда я выхватил баул с карусели и вышел прочь, на счетчике уже натикала небольшая сумма за ожидание. За какие-то полчаса мы добрались до отеля, где я отпустил возницу, решительно отвергнув его попытки помочь мне донести багаж. Поселившись, приняв душ и немного полюбовавшись через огромные — во всю стену — окна на лес, начинавшийся прямо под окнами, спустился в ресторан, где вкусил местных кулинарных вычур («уральская шаньга с кижучем» — скажите пожалуйста!), после чего обошел для моциона большим кругом вокруг гостиницы, поднялся в номер и заснул беспокойным сном.

Благодаря особенному устройству головы, я всегда просыпаюсь за несколько минут до будильника — так что в четыре двадцать пять я уже был на ногах. Утренние сборы занимают у меня двадцать пять или тридцать минут — в зависимости от того, буду я в этот день бриться или нет. Рассудив, что будущие спутники вряд ли будут особенно привередливы насчет дресс-кода, бритвой я манкировал, так что без нескольких минут пять возвращал ключ отчаянно зевавшей девице — ночному портье. Забавно, что на вызов приехал все тот же водитель: совпадение, в миллионном городе почти немыслимое (а настоящий параноик решил бы, что и невозможное). Мне всегда ужасно обидно, когда мой запас везения тратится на такие пустяки: вероятность выиграть в лотерею миллиард и получить в библиотеке читательский билет с шестизначным счастливым номером примерно одинакова — почему же мне время от времени достается что-то в роде второго и никогда — первое? Возможно, потому, что я не покупаю лотерейные билеты.

Тут я вынужден достать из кармана цензорские ножницы и несколько раз ими энергично щелкнуть: Алексей велел не только никому не рассказывать, где именно мы встречаемся, но и отпустить машину за пару кварталов. Поэтому для знающих город намекну, что ехали мы долго, очень долго — и виды, особенно к концу маршрута, были самые духоподъемные. Пешком на дальней пермской улице в благоухании садов… А дальше? Дальше не знаю, потому что человек с баулом, который пыхтя и поглядывая на часы, топает по этой — совершенно пустынной — улочке в пять часов утра выглядит одновременно подозрительно и по-идиотски. Наконец я нашел обещанный спуск к реке и, рискуя сломать себе шею, спустился вниз. Над рекой клубился туман, так что не видно было не только противоположного берега, но и ближайших ста метров. Лодка была на месте и около нее хлопотали двое мужчин, которые при моем приближении бросили свои занятия и уставились на меня вопросительно. Тут только я впервые подумал, что, может быть, ввязался не в свое дело.

Один из них был постарше меня, крупный, даже толстый, с умным лицом, чеховской бородкой и острыми, сверлящими глазками; второй — то-щий юноша, настолько внешне соответствующий образу малолетнего низкорангового бандита из неблагополучного района, что казался больше пародией, чем оригиналом. Оба были одеты в соответствии со стереотипами: старший — в полинявшую туристическую униформу и резиновые сапоги с какими-то мушкетерскими ботфортами, младший — в спортивный костюм с тремя полосками и драные кроссовки. «Алексей?» — вопросительно буркнул я куда-то между ними. Выяснилось, что Алексеи — оба, но один из них откликается на «дядю Лешу», а второй на «Леху» — и что я чудом успел вовремя, потому что неведомый мне Кондрусь обмишулился (они выражались яснее) с топливом. Последовали несколько минут любовного экскурса в генеалогию Кондруся, после чего с расторопностью злого духа воплотился и он сам — прикатил с тележкой и горой канистр в ней по вьющейся вдоль кромки воды тропинке.

Каждый раз в архетипической сцене, когда профан присоединяется к конклаву профессионалов (в какой бы области это не происходило), случается одно и то же: чередой вопросов и замечаний ему настойчиво указывают на его место в иерархии (самое низкое) и на демонстративность его праздности на фоне тяжело и бескорыстно трудящихся вокруг. Как и всякий рудимент древних ритуалов (в данном случае — обряда инициации), этот процесс неотменяем, так что нужно его просто перетерпеть. Я смиренно отвечал, что вещи мои уложены в гермопакеты, что мне случалось бывать на большой реке, что у меня своя палатка и запас продовольствия, но только нет газа для горелки, поскольку я прилетел на самолете, куда с газом не пускают. На столь же ритуальные вопросы о Москве я тоже отвечал что-то примиренческое. Кондрусь, сперва участвовавший в беседе на общих правах, был вознагражден за топливо и изгнан. Тюки и пакеты (среди которых мне тихонько подмигнул истертый сак из французского «Intermarché», неизвестно какими ветрами сюда занесенный) были уложены в лодку среди канистр. Тощий сел на корму, я пристроился на средней банке. Дядя Леша внимательно осмотрел берег на предмет забытого, после чего с очевидной натугой оттолкнул нас от берега и последним движением запрыгнул на металлический нос лодки. Я хотел немного отойти на веслах, но он, раздобыв откуда-то шест, оттолкался сам. Юный Леха дернул несколько раз за веревочку стартера, мотор откашлялся и взревел, окутав нас клубами выхлопа. Капитан с обезьяньей грацией перелез через плексигласовый барьер и уселся на водительское место (что было чистой фикцией, поскольку все управление было в руках пащенка), мы перешли с рева на вой, описали красивый полукруг и весело поплыли в туман.

Здесь стоило бы принять бывалый вид и сообщить, что раз я поклялся никому не говорить о нашем маршруте, то вынужден буду сейчас напустить словесного туману, соперничающего с нерукотворным. Но, увы, я действительно в тот момент понятия не имел о географических координатах цели нашего путешествия. Вообще, как ни обидно, но больше всего мне запомнилась скука. То есть сперва я с удовольствием следил за тем, как от носа нашей лодки расходятся особенные волны, напоминающие сомовьи усы; как обращается в клочья и исчезает туман над водой; как покачиваются на воде рыбачьи посудины; разглядывал встречные баржи и далекие зеленые берега с редкими следами человеческого жилья, — но через час-другой все это перестало меня развлекать. Любую доставшуюся нам дорогу, вне зависимости от ее протяженности, можно скрасить каким-нибудь из привычных способов. В самолете я извлек бы ноутбук, в поезде — электронную книжку, на пароходе, в конце концов, завалился бы спать. Но здесь я сидел на холодном, твердом и как-то демонстративно неудобном сиденье, обдуваемый прохладным ветром и время от времени осыпаемый тучей брызг. Разговаривать было невозможно из-за рева мотора, телефон уже находился вне зоны сети, да и отчего-то совестно мне было его слишком часто доставать. Пейзаж же, при всей его декоративности, был бесконечно однообразен — да и не будешь четырнадцать часов подряд любоваться окружающими видами.

За дорогу мы сделали всего три остановки — ради того, что наш капитан эвфемистически называл «технический перерыв». На негнущихся ногах, совершенно задубевший от ветра, речного холода и неловкой позы, я выходил на берег с незамысловатой целью, внутренне раздираемый двумя противоречивыми мыслями: мне было иррационально тревожно, что мои спутники уплывут без меня и одновременно мне неистово хотелось от них удрать, закончив эту уже опостылевшую мне поездку. Каждому, наверное, случалось ощутить, насколько склад наших мыслей зависит от физического комфорта: вероятно, нужно обладать фанатизмом святости, чтобы сохранять ровное настроение души в момент, когда твоя тленная оболочка подвергается даже самым незначительным испытаниям, чуть выходящим за рамки обыденности. Все во мне отзывалось раздражением как прикосновение к больному зубу. Вряд ли, конечно, мои товарищи могли бы это оценить: даже если бы я, свихнув на минуту с ума, попробовал бы им изложить свои ощущения, они, скорее всего, пожали бы плечами и переглянулись, а то и насупились бы: если мне рутина их существования кажется нестерпимой, то какого же черта я напрашивался? Сам себя успокоив этой отрицательной риторикой, я смиренно лез обратно в лодку. За все эти «технические перерывы» мы не обменялись и двумя фразами.

Наконец к вечеру мы причалили к деревянным мосткам какой-то деревни, аккуратно раздвинув своим железным носом скопление деревянных лодочек. Перед этим мы несколько раз поворачивали, последовательно сменив реку-гиганта на реку поменьше, потом зайдя из реки поменьше в совсем небольшую протоку и уже аккуратно, на самой малой скорости, протарахтев немного по ней вверх по течению. От мостков, куда я, кряхтя и спотыкаясь, выбрался, видны были несколько изб, приводивших на память полузабытое слово «повапленные»; среди них была одна поновее прочих, рядом с ней стоял столб со спутниковой тарелкой. В пароксизме необоснованного оптимизма я проверил свой телефон — он не работал. «Ну ты погуляй немного, надо тут повидать одного», — сообщил мне капитан (по мере удаления от цивилизации он как-то видимо опростился), и они вдвоем пошаркали по крутому берегу вверх. Я присел на пенек рядом с мостками и закурил.

Очевидно было, что для местных явление нашей лодки — что-то вроде прибытия английской эскадры в Петроград в 1915 году, так что я совсем не удивился, когда через четверть часа ко мне пожаловали первые гости. Были они втроем, как на подбор, словно иллюстрация из какого-нибудь антропологического атласа или рекламного плаката: красивая девочка, некрасивый мальчик, ужасно некрасивый мальчик. Они стояли на тропинке чуть выше и смотрели на меня, я курил и смотрел на них. В мое время деревенские дети были, кажется, попроще и погрязнее, а уж одевались точно похуже… Хотя я сам был одним из них, так что судить об этом сейчас сквозь оптическое искажение полувека мудрено. Были они, как положено, босиком, причем некрасивый по-мартышечьи почесывал себе левую голень правой грязной ступней. Комаров пока было не видать. «Вы из Москвы приехали?» — подарила наконец девочка. «Да», — отвечал я. «Чернику покупать?» Я где-то читал, что один из краеугольных камней местного благосостояния — летний сбор ягод, которые оптом закупаются ушлыми умельцами для перепродажи на молокозаводы, и что при наличии известного энтузиазма можно составить на этом недурной по здешним меркам капиталец. «Нет». «А что, грибы?» — продолжала девочка, и видно было, что возможный список поводов для появления пришельца близок к исчерпанию. «Охота запрещена», — строго сообщила она, не дожидаясь моего ответа. Не люблю я детей и не понимаю, как с ними разговаривать. «Я просто путешествую, — произнес я, подумав. — Скоро поплыву дальше». Это не произвело на них никакого видимого впечатления, и мне почему-то стало обидно. Если бы к нам в детстве приплыл по реке непонятный человек и сказал бы, что он путешественник, мы, думаю, забросали его вопросами про дальние моря и страны, даже если бы оказалось, что он — серебряный значкист (так тогда говорилось) общества «С рюкзаком по родному краю». Эти же младенцы, мудрые как змеи, были до обидного прагматичны. «А что вы нам привезли?» — спросил хриплым басом мальчик, который пострашнее. Девочка посмотрела на него с уважением. Есть такой тип мужской красоты, носители которого больше всего напоминают гориллу, ради невинной шутки обряженную в человеческий костюм: выдающиеся надбровные дуги, низкий лоб, крепкое сложение. Глядя на мальца, который явно собирался вырасти в подобную переходную ступень от высшего примата к высочайшему, я подумал, что необыкновенная привлекательность этого типа для женщин должна быть атавистичной и, следовательно, как всякий атавизм, необоримой. В обычной ситуации я потянулся бы за телефоном, чтобы это сразу на всякий случай записать, но тут было неловко. Из зернышка этой неловкости сразу выросла другая: я вспомнил, как брал с собой в Непал пакет грошовых мелочей для угощения местных детишек и внутренне на себя посетовал, что в этот раз ничего подобного не пришло мне в голову. «Двести рублей хватит», — подхватил мою мысль первобытный мальчик. «Каждому», — быстро добавила девочка, но не успел я покорно полезть за деньгами, как все трое одновременно уставились вверх и, очевидно, что-то заметив или услышав, бросились прочь. Через минуту наверху показались мои спутники.

— Не заскучал ты тут? — дружелюбно спросил меня старший. Были они, похоже, уже немного выпивши. — Давай брезент натягивать — ночуем здесь, завтра дальше поплывем уже на вишерке.

— Вещи оставляем?

— Да, конечно, никто не возьмет.

Я не был в этом так уж уверен, но, чтобы не выглядеть глупо, взял с собой только рюкзак с документами и деньгами. Мы затянули большим куском прорезиненной ткани все наше имущество и побрели вверх, прихватив сумку, издававшую характерное позвякивание. Деревня, как и казалось с воды, состояла из семи изб разной степени заброшенности, как будто иллюстрация из какой-то этнографической книжки: от практически нового дома до совершенных руин. Рыжая остроухая собака побежала в нашу сторону, потявкивая, но, что-то неочевидное разглядев, передумала и вернулась к своим делам. Мы зашли, разувшись, в новую избу. За огромным столом сидел, прислонившись к бревенчатой стене, насмерть пьяный мужик с русой бородой. Время от времени он приоткрывал осоловевшие глаза, как будто надеясь, что мы исчезнем. У выбеленной русской печки хлопотала, звеня железом, раскрасневшаяся женщина со стянутыми в пучок черными волосами. Похоже, мы застали конец семейной ссоры, которая окончательно утомила главу семейства и только взбодрила его жену. В углу радио бурчало что-то неразборчивое.

— Ну? Люсь, мы только поужинаем и пойдем спать к Левашовым, — примиренчески проговорил старший из моих Алексеев.

— Да и чтоб вы сдохли там у Левашовых, — охотно отозвалась Люся совершенно, впрочем, беззлобным голосом.

Застольная беседа таким образом завяла, не успев начаться, но оказалось, что рефлексы гостеприимства укоренены в психологии крепче минутных обид. Через несколько неловких минут, которые я провел, считая, чтобы развлечь себя, бревна в стенах (были они проложены, вероятно для тепла, каким-то мхом, от которого в избе стоял слегка дурманящий запах), хозяйка стала небрежными ловкими движениями накрывать на стол. Явилась вареная картошка в чугунке, яйца вкрутую, постное масло в глиняном кувшинчике, тарелка грубо поломанной брынзы и мисочка с зеленью. Дядя Леша, покосившись на хозяйку, достал из сумки бутылку водки, отчего мгновенно воспрял хозяин, словно почувствовал какие-то особенные эманации, загулявшие над столом. Оглядев нас мутным взглядом, он сосредоточился на мне, уставившись в лицо так, словно увидел призрак. «Это Давид из Москвы, он с нами копать едет», — поспешил объяснить дядя Леша, словно опасаясь, что хозяин попробует упромыслить меня серебряной пулей (святую воду я бы пережил легко). Хозяин нахмурился. «Тоже француз, что ли?» — хрипло осведомился он. Тут неожиданно подал свой визгливый голос Леха-маленький: «А кто еще тут француз?» Все дружно расхохотались: очевидно, я угодил в водоворот какой-то кружковой шутки. Впрочем, то, что евреев у нас называют иногда французами, я знал — здесь сказывается какая-то особенная деликатность, встречающаяся в далеких деревнях: сроду не видав живого еврея и почитая, может быть, в глубине души это слово бранным, мужики не рискуют обозвать так в лицо живого человека, внешне от них не слишком отличающегося — вот историческая память, теплящаяся небось с наполеоновского нашествия, и подобрала этот забавный термин.

Как это обычно бывает, совместная трапеза растопила намечавшуюся неловкость — и даже хозяйка выпила с нами рюмку, бонтонно отставив мизинчик: вероятно, не без расчета на стороннего зрителя. Застольная беседа гуляла вокруг неизвестных мне реалий и лиц: Витька чуть не утопил трактор, невестка Григолюка вернулась из Кирова, а в Фейербаховом лесу медведь задрал корову. Последнее показалось мне ономастически оправданным, но я не стал встревать со своей репликой. Говорили о погоде, о видах на урожай, о тарифах какого-то Гупа, опять о погоде. «Вот ты, — обратился вдруг ко мне глава семейства. — А правда, что в Москве все троллейбусы убрали?» Я подтвердил. «Глупо они это». Мне не хотелось встревать в разговор об экологии транспорта, так что я пожал плечами. Оказалось, что в юности он, возвращаясь из армии, побывал в Москве, больше всего из столичных соблазнов оценив троллейбус, причем не только в качестве средства передвижения, а скорее в его мистическом аспекте: вопреки Марку Аврелию, утверждавшему, что из ничего не выходит ничего, троллейбус, не используя ни дров, ни жидкого топлива, не только двигался, но и согре-вал салон. (Естественно, в оригинальной реплике Марка Аврелия не было.) На это дядя Леша сказал, что в атомном ледоколе тоже не расходуется дизель и даже не нужны провода. Заговорили о том, когда наконец атомные двигатели станут ставить на лодки или хоть на грузовики.

Наконец беседа стала явно клониться к закату, да и за окном давно стемнело. Люся зажгла керосиновые лампы. Хозяин снова задремал. Я попытался помочь Люсе убрать со стола, но здесь, вероятно, это было не принято, так что она посмотрела на меня странновато, но без неприязни. Уверен, что, если бы мне почему-нибудь пришлось бы остаться тут на неделю-другую, я внес бы немного тепла и света в ее жизнь, невзирая на перспективы рукопашной с бородачом, но, конечно, ради нее одной задерживаться тут явно не стоило. Подсвечивая дорогу фонариком, нашедшемся в кармане у дяди Леши, мы добрели до соседней избы с темными окнами, но, не остановившись у нее, проследовали к сараю. Он оказался весь забит сеном. Пахло там одуряющее. «Если курить — на улицу, а то сгорим», — сообщил дядя Леша, образно пояснив, какого рода огненная смерть нас ждет. Удивительно, что в деревне, кроме еле теплящегося окошка наших хозяев, не было ни единого огонька. «А кто тут живет еще?» — спросил я. «Здесь — больше никого. В этой избе жила семья, но угорели насмерть еще в позапрошлом годе. Километрах в двадцати леспромхоз бывший и село при нем». «А дети?» «Какие дети? Нет здесь никаких детей и уж много лет не было».

Подумав, я решил не рассказывать своим спутникам о встреченных у пристани малютках. Если считать, что это были призраки, то лишний раз волновать Алексеев ни к чему — все-таки одно дело — навязанный чужак, а другое дело — он же, но крепко больной на голову. С другой стороны, думал я, ворочаясь в сене (которое оказалось на удивление уютным, хотя и каким-то пыльным), если так, то, может быть, и сами мои спутники представляют собой в той же степени плоды моей фантазии, равно как и вся ситуация в целом, а я в действительности, например, лежу у себя дома на диване или, допустим, на больничной койке, весь опутанный трубочками и проводами. Не знаю, как у других, а у меня бывает, что я в какую-то неприятную минуту, например во время неловкой медицинской манипуляции или на сильном холоде, представляю, что дело это происходит не со мной, а с кем-то еще, а я просто наблюдаю за муками этого индивидуума посредством своей бессмертной души. Погрузившись в мысли этого рода, я сам не заметил, как задремал, проснувшись от тихого разговора моих спутников. Не понимая ни слова из их речи, я подумал было, что пробудился не до конца, но, прислушавшись, понял, что говорили они на неизвестном мне языке. Откашлявшись, я пожелал им доброго утра. Они пожелали мне его же. Хозяев решили не будить, чтобы лишний раз не злить черноволосую Люсю. Едва только начинало светать: над темным лесом светилась ярко-голубая полоса с оранжевым исподом, но полная луна, висевшая над рекой, почти не успела еще поблекнуть. От реки тянуло сыростью, и трава была вся покрыта крупной росой. Ближе к лесу лежали клочья сероватого тумана. Мне почудилось какое-то движение у ближайших к нам деревьев, но, сколько я ни вглядывался, деталей разглядеть не мог.

Спустились вниз. Несколько стесняясь своих спутников, я почистил зубы прямо из реки и пригладил волосы. Дядя Леша обошелся тем, что плеснул несколько горстей речной воды себе в лицо; юный Алексей гигиеническими процедурами манкировал, просто закурив. Вдвоем они быстро перекинули вещи и канистры из нашей лодки в соседнюю: деревянную, узкую и длинную, больше всего похожую на гигантскую сигару; впрочем, к концу сигары был прилажен маленький моторчик в четверть нашего. «С Богом», — буркнул старший, отталкиваясь нашедшимся на дне шестом. Моторчик зажужжал, и мы поплыли вверх по течению.

По сравнению с предыдущим днем эта дорога, если можно так выразиться, была медленнее, но разнообразнее. Несколько раз мы утыкались в завалы из перепутавшихся деревьев, оставленных здесь весенним паводком. Один раз, не вылезая из лодки, удалось проделать проход с помощью бензопилы, обнаружившейся в одном из мешков. Еще в одном случае пришлось всем троим вылезать из лодки и протаскивать ее на бечеве, чтобы обойти завал сбоку по мелководью. Теперь я понимал смысл перемены лодки: ту, в которой мы плыли из города, мы бы физически не смогли провести по этим узким местам. В какой-то момент изменился сам лес вокруг. Твердые берега исчезли — и мы оказались посередине гигантского болота, в котором граница между водой и землей оказалась почти полностью размыта. Река еще существовала, но скорее в качестве напоминания о себе: узкая полоса коричневой воды, прихотливо извивавшаяся среди деревьев. Двигались мы очень медленно, вероят-но, опасаясь наткнуться на невидимое бревно или обеспокоить водяного. «Почти приехали», — подал голос юнец, и в тоне его мне послышалось что-то глумливое. Не без печали подумал я о том, что мне придется неизвестное количество времени сосуществовать рядом с этими совершенно чуждыми мне людьми, деля с ними незамысловатый быт и поддерживая непредставимую пока беседу. Конечно, мысль о будущих находках развлекала меня: инстинкт собирательства, явно относясь к древнейшим, способен ввергнуть человека в полное безумие и тотальную нищету (мне хорошо известны подобные примеры), не говоря уже про то, чтобы отправить в экспедицию вроде моей. Но все равно настроение было безрадостным.

Невеселы были и мои спутники. Бог весть, о чем они думали и что вспоминали: дядя Леша сидел нахохлившись, опустив руку в воду и глядя, как коричневая струя обегает его пальцы; Леха, хмуро посматривая вперед, аккуратно управлял лодкой, ловко проводя ее между еле видными под водой препятствиями. «Скоро Ропаскина изба», — проговорил старший, чуть разлепляя губы. «Угу», — отвечал ему рулевой. «Жила тут одна старуха, — сообщил мне дядя Леша, хотя я ни о чем его не спрашивал. — Медведей как котят убивала. Плясала потом, вымазавшись в звериной крови, и черепа на забор втыкала». Я хотел спросить, будем ли мы ночевать в сарае у почтенной Ропаски, но посовестился. «А шкуру распялит и поставит сушиться… Заворачивай!» — заорал он вдруг на рулевого так, что тот дернулся и машинально прибавил газу. Теперь мы плыли прямо между деревьями в сторону от основного русла.

Странное было ощущение — как если бы мы, например, выплыли в лодке на городскую улицу или, напротив, поехали бы на автомобиле прямо по реке; что-то было фарсовое, ненастоящее, хотя все органы чувств в унисон сигнализировали о действительности впечатлений: мы медленно двигались вперед, бурча мотором и огибая исполинские стволы; сильно пахло болотом. Вдали тяжело взлетели и, грузно хлопая крыльями, удалились две большие птицы. «Левее прими», — скомандовал старший и, не дожидаясь реакции, подхватил со дна шест и стал слегка менять направление. Было совершенно непонятно, как он выбирает дорогу: с тех пор как мы покинули нашу речку, которую, может быть, справедливее было бы титуловать уже ручьем, мы двигались среди пейзажа, лишенного индивидуальных черт, если не запоминать каждое дерево в лицо. Между тем оба моих спутника явно ориентировались в нем, лишь время от времени перебрасываясь непонятными мне замечаниями. Наконец вдали между деревьями стала вырастать гряда невысоких холмов, еле заметных возвышений, уходящая вдаль; Леха повернул к ней и даже немного прибавил скорость, за что тут же получил выговор от капитана. Когда мы подплыли ближе, оказалось, что это часть довольно обширного плато, большого острова или полуострова, полностью окруженного с нашей стороны разлившейся водой.

Лодка мягко ткнулась носом в берег и даже чуть-чуть проскользила по нему, словно не в силах была поверить в существование тверди (на вторые сутки пути и для меня это было непросто). Сидевший на носу дядя Леха вылез первый и первым делом тщательно привязал лодку за носовое кольцо к замысловатому, похожему на чертика, пеньку, торчавшему из зарослей нетронутой черники. Ноги мои сильно затекли, так что, встав с лавки, я чуть не сверзился за борт, но все-таки устоял. От нашего импровизированного причала вела тропинка, заканчивавшаяся метрах в ста на поляне, имевшей отчасти обжитой вид: костровище, след от палатки и даже сложенные аккуратной пирамидкой несколько поленцев. В три приема мы перетаскали сюда все имущество и снова закрыли лодку брезентом. Была еще только середина дня, поэтому решили быстро поставить лагерь и уже сегодня сходить на первую вылазку. Я выбрал себе место под палатку метрах в десяти от костра и стал аккуратно расчищать поверхность: поскольку планировалось, что мы пробудем здесь достаточно долго, имело смысл подготовиться получше. Я убрал все камни, шишки, потом сходил нарезать лапника с ближайших елок (лес был по преимуществу хвойный) и настелил его в несколько слоев. Товарищи мои обходились без подобных ухищрений, так что к моменту, когда я только развернул свою одноместную «MSR», их жилище уже было готово. Хотя они и поглядывали искоса на мои манипуляции, вслух ничего не говорили. Решено было пока обойтись сухомяткой, чтобы сэкономить время и сразу идти за добычей. Предполагалось, что завтракать и ужинать мы будем из общего котла, а дневной перекус у каждого будет свой, но есть в одиночку было как-то неловко, так что и эту трапезу мы разделили на троих. Наскоро закусив, мы отправились в путь.

Как я понял из их разговоров (специально мне никто ничего объяснять не стал, а я не спрашивал), они раз за разом планомерно обыскивали новые участки этого плато, тянувшегося вглубь болота на несколько километров. Выглядело это так: на относительно ровной поверхности примечалась неровность, вроде осевшего холма. Предполагалось, что это останки древнего дерева-исполина, которое использовалось древними обитателями этих мест в ритуальных целях. Что они делали с этими фигурками, никто не знал (тут мои спутники счастливо совпадали с теоретиками, рассуждавшими о культовых практиках древних финно-угорских народов), но концентрация их в подобного рода всхолмиях явно повышалась, хотя встретиться они могли и на ровном месте. Дальше они включали металлоискатель на максимальную чувствительность и медленно водили его проницательным кругляшом прямо над слоем елового опада. В более освоенных цивилизацией областях мы, как выразился Леха-младший, «хер бы чего нащупали из-за помех»: там, где культурный слой состоит из медяков, пивных крышечек, проводов, труб, консервных банок, ржавых болтов и прочей дряни, по которой будут судить о нашей мусорной эпохе, внимание металлоискателя поневоле рассеивается на пустяки, так что приходится настраивать его на узкую цель и это осложняет поиски в целом. Здесь же, где захожий металл представлен лишь остатками туристического лагеря, почти любой писк прибора означает находку.

Вскоре я сам в этом убедился. На четвертом (кажется) холмике раздалось прерывистое попискивание. Обследовав ближайшие метры, они локализовали источник сигнала и взялись за лопаты, которые тащили с собой от самого лагеря. Нет ничего глупее, чем стоять столбом, пока другие работают, так что я успел уже пожалеть, что не попросил взять из города инструмент для себя, но тут дядя Леша кинул мне пару резиновых перчаток со словами «перебирай, чего стоишь» — и так я тоже оказался приспособлен к делу. Мужики откидывали куски грунта в сторону, а мое дело было измельчать его руками, чтобы не пропустить предмет. Неудивительно, что первая находка досталась мне: сперва мне показалось, что это полуистлевшая шишка, только необыкновенно тяжелая, но потом я в коме земли ощутил явно рукотворные детали. Сердце мое ухнуло. «Нашел!» — даже не воскликнул, а проскрипел я. Алексеи, прекратив копать, надменно на меня уставились. «Ты с каждой заколебешься кричать, — сообщил дядя Леша. — Обчисть ее и в мешок, на берегу помоем».

Как почти всегда вокс попули оказался до известной степени воксом деи: когда я слегка отчистил вековые отложения, оказалось, что у меня в руках вполне банальная фигурка, на которую я в Москве и ухом бы не повел. Про себя я называл такой тип «звероящером» — нечто между броненосцем и диплодоком. Интересно, конечно, в каких кошмарных повторяющихся снах древние мастера его подсмотрели: броненосцы водятся за тысячи километров отсюда, а с диплодоками они разминулись на двести миллионов лет, но, вопреки очевидности, зверушка эта встречается вполне регулярно. Занятно было бы обнаружить, что являющийся нам в кошмарах бестиарий конечен — составить своего рода путеводитель по шизофреническому зоопарку. Наверное, в сонниках это давно уже проделано. Так, мысленно рассуждая об отвлеченных предметах, я нашел вторую штуку — сильно изъеденное ржавчиной, но все же опознаваемое навершие посоха. То есть это мы (археологи, в том числе самопровозглашенные) считаем это навершием посоха, а в действительности, может быть, это была, скажем, рукоятка факела — но против авторитета науки не попрешь. Мне пришло в голову, что какой-нибудь склонный к небанальному мышлению археолог или историк мог бы попробовать вызвать на спиритическом сеансе дух свидетеля интересующих его событий и попытаться его опросить. Интересно, зачли бы эти сведения на ученом собрании или нет. Впрочем, если бы удалось добиться у него каких-нибудь доказательств, на тот момент неизвестных… «Не спать!» — прикрикнул на меня дядя Леша, явно входивший в роль научного руководителя при двух аспирантах. Увы, больше в этом раскопе ничего не оказалось — и вновь включенный металлоискатель подтвердил, что оба имевшихся там объекта перекочевали в наш мешок.

Забросав вынутым грунтом получившуюся яму, мы перешли к следующей кочке, за ней к другой и третьей. Со стороны это выглядело, вероятно, так, словно мы влагали в посадочные ямы что-то странное, например семена секвойи или доисторического древовидного хвоща, — с той только разницей, что мы, вопреки Евангелию, не сеяли в добрую землю, а, напротив, изымали из нее посеянное не нами. Следующие несколько точек оказались пустыми, а на шестой или седьмой волшебный прибор вновь запищал. Здесь клад лежал глубже, но был, в общем, пустяковым: некогда большая подвеска, к которой цепочками из грубых звеньев прикреплялись утиные лапки. За прошедшие столетия часть колец истлела, а часть просто разорвалась, плюс один из моих товарищей зацепил ее лопатой, так что на поверхность были добыты одни руины. Зато рассыпавшиеся мелкие детали продолжали фонить из-под земли, так что пришлось перекидать чуть не кубометр, пока все отдельные фрагменты не оказались на поверхности. «В этой землянке и перезимуем, если что», — пошутил старший. Младший, по-прежнему меня дичившийся, скривился.

Когда явно начало темнеть, мы вернулись в лагерь. Первым делом разобрали добычу: дядя Леша самолично выполоскал каждую из фигурок в воде озера и разложил их на мусорном мешке. Всего вышло семь артефактов (разрозненные лапки и колечки мы брать не стали, «проще в металлолом сдать»): два звероящера, основа подвески, навершие, замечательная, прекрасно сохранившаяся птица с раскинутыми крыльями, сильно пострадавшая плакетка с человеколосями и какой-то водоплавающий зверь вроде бобра с наполовину отломанным хвостом. Я не мог понять по интонациям моих спутников, насколько такой дневной улов типичен, но, кажется, они были вполне довольны. В моем же сознании что-то происходило: все эти предметы, свежедобытые, прямо из лесной земли воспринимались совсем не так, как при прежних покупках. Конечно, этого следовало ожидать: зоолог, всю жизнь изучавший какую-нибудь ехидну по косточкам и шкуркам, обязан испытать культурный шок, когда она выскочит на него прямо из-под австралийского куста. Думаю, что и студент, занимающейся биографией современной поэтессы, поневоле спасует, если встретится случайно с предметом своих ученых занятий где-нибудь в Доме творчества. Но здесь было нечто другое: как если бы, например, дикарь, всю жизнь коллекционировавший дверные ключи, вдруг впервые увидел бы замочную скважину. Мне сделалось очевидным, что, для того чтобы открыться во всей полноте, моим фигуркам нужен был ландшафт и медиум (может быть, и зрители тоже, но зритель был я): без этого они представляли собой лишь треть от целого. Вне этой серенькой природы с ее валунами, болотами, соснами, хвоей и тенью невыносимой зимы, они были спящими зернами — здесь они жили. Поймите меня правильно, я совершенно не совестился тем, что мы извлекаем их из их черных могил и что я собираюсь увезти их домой и там разложить по бархатным коробам: дело было в осознании, а не в стыде — это совершенно разные эмоции, которые в эволюции разъединены тысячами лет.

Из размышлений о том, знали ли шумеры концепцию стыда, я был выведен грубоватым окриком: оказывается, настала моя очередь отправляться за дровами. Признаться, я не подозревал даже, что такая очередь существует, но скандалить по пустякам точно не стоило, да и думать про шумеров я мог и по пути. Поэтому я взял протянутую мне складную одноручную пилу и пошел за валежником: все ближние запасы были, похоже, истреблены в предыдущие приезды, так что идти пришлось метров двести. Если они ожидали, что я как-нибудь облажаюсь — сломаю, например, ножовку или отпилю себе палец, то их ожидало разочарование: со всеми туристическими инструментами я управляюсь если и не виртуозно, то достаточно ловко. Через двадцать минут я вернулся с вязанкой дров и не обнаружил никого: ни дяди Леши, ни юного Лехи — полная и абсолютная пустота.

Честно сказать, я несколько опешил. Сперва я, естественно, решил, что они, наскучив меня ждать или раздосадовав на мою мешкотность, разбрелись сами по ближайшему лесу, чтобы набрать хоть небольших веток на растопку. В таком случае вряд ли бы они могли удалиться особенно далеко и их, вероятно, было бы слышно: в лесу, особенно почему-то вечернем, звуки разносятся далеко. Я присел на бревнышко у костровища и прислушался. Лес жил своей собственной жизнью: недовольно перекликались птицы, в кронах слегка шумел, налетая, ветерок; что-то дышало и булькало в воде: может быть огромная рыба, а может быть, и бобр, праправнучек того, что служил моделью для найденной нами фигурки. Не было слышно ни шагов, ни голосов — ничего. Как любой человек с оскверненным цивилизацией умом, я в следующую очередь подумал, что делаюсь жертвой розыгрыша — и собрался вести себя как ни в чем не бывало в ожидании, пока они с хохотом выскочат из-за кустов (теперь-то я понимаю, что сама такая мысль была патологической: ничего в их предшествующем поведении не намекало на склонность к идиотическим шуткам, но так глубоко в нас зашиты эти паттерны, что сопротивляться жанровому ожиданию невозможно). Что ж! К счастью, у меня все нужное было с собой. Я подбросил часть принесенных дров в весело полыхавший костерок, достал из баула на всякий случай прихваченную походную кастрюльку и пачку вечной корейской лапши. Мой высокотехнологический котелок нельзя использовать с открытым огнем (я исходил из того, что они возьмут свой), но я кое-как его пристроил на бревнышке и, дождавшись, пока вода закипит, залил кипятком ужин и заварил в кружке чай.

Тем временем совсем стемнело. Шутка стала казаться мне все более глупой, так что я несколько раз позвал своих спутников — без всякого, конечно, результата: только какая-то птичка издевательски, как мне показалось, почирикала из темноты. Новая мысль пришла мне в голову и я, засветив налобный фонарик, поспешил ее проверить — и вовремя, чтобы пустить догадки по новому руслу. Лодки не было. То есть это скорее всего означало, что, покуда я возился с дровами, произошло что-то такое, что заставило их, побросав все свои вещи и не затушив огня, спешно прыгнуть в лодку и отплыть. Выглядело это полным бредом. Они не могли получить никаких известий из дома, поскольку никакой связи тут не было (с напрасным оптимизмом я выхватил из кармана телефон и проверил: увы). Если бы, например, наш лагерь накрыли бы какие-нибудь археологи еще более черные, неже-ли мы, нашим бы явно дали время собраться, да и ритуальная беседа вряд ли окончилась бы за те несчастные полчаса, что меня не было.

В юности я несколько раз ходил на охоту с другом моих родителей — опытным спокойным мужиком, много лет проработавшим промысловиком в Восточной Сибири. Много чего полезного запомнил я из этих походов, но один совет особенно врезался мне в память. «Если заблудился, — говорил он мне, — или вообще какая-то непонятная ситуация, но прямо сейчас жизни ничего не угрожает — главное не спешить. Сядь, покури, а если можешь, и чаю сделай. Но главное — покури. Даже если не куришь — все равно надо пачку сигарет на такой случай с собой таскать». Припомнив это, я послушно выкурил сигарету. Многоочитая ночь, как учили нас в университете, взирала на меня со всех сторон. Как бы я не обдумывал сложившуюся ситуацию, я твердо понимал единственную вещь — что прямо сейчас я сделать ничего полезного не могу и в любом случае мне нужно дождаться завтрашнего утра. Не могу сказать, что мне вовсе не было страшно — конечно, было. Но, прислушиваясь сам к себе, я понимал, что, впустив панику хоть в щель задней двери своего сознания, я рискую гораздо больше, чем просто плывя по течению времени в ожидании нового дня. С этой благодетельной мыслью я сгреб тлеющие угли в кучу, чтобы не подпалить опад, и пошел в палатку.

Проснулся я среди ночи от того, что услышал пение. То есть сперва послышался какой-то звук вроде жужжания комара или свиста ветра, когда он сквозит через не полностью закрытое окно, но вскоре, по мере приближения, он делался все более и более разборчив. Нежный женский или детский голос негромко пел тягучую грустную песню на неизвестном мне языке. Возникнув где-то над болотом (моя палатка стояла так, что я лежал ногами к воде), звук медленно приближался ко мне и наконец остановился совсем рядом с моим изголовьем. И тут произошло то, ради чего, вероятно, я и рассказываю эту историю: я испытал такой чистый, дистиллированный ужас, которого до этого не чувствовал никогда в жизни. Это было ощущение, родившееся где-то в мозжечке или спинном мозге: наверное, что-то подобное возникает в темном сознании мыши, угодившей в лапы совы или быка перед резником. Я лежал с широко раскрытыми глазами, парализованный страхом, в спальном мешке, в своей темно-розовой с белым палатке и слышал как в нескольких сантиметрах от моей головы за тонкой стенкой нежный голосок выводит свои рулады. Оно докончило, наконец, припев и замолкло. Я услышал тихие шаги, удаляющиеся от палатки. Никакие сокровища мира не заставили бы меня открыть полог и выйти. До рассвета оставалось еще часа четыре, но иррациональное чувство не позволяло мне затеплить мой киндл и провести их за чтением, так что я лежал, таращась во тьму, пока не провалился вдруг в сон без сновидений.

Утром все было по-прежнему, если исключить толстый слой росы, покрывший за ночь все мое и наше имущество. Дальнейшее рассказывать, признаться, скучновато, так что я обойдусь пунктиром. Преодолевая неловкость, я перебрал вещи моих бывших спутников, чтобы изъять необходимые для сплава припасы, срезал шнуры с их палатки, спилил десяток молодых сосенок, разделав их на примерно трехметровые хлысты равного размера. Связал хлысты веревками, пустив в дело и завалявшийся у меня в бауле моток. Вырезал длинный шест, после чего, собрав свои вещи и прихватив нашу скромную добычу, пустился в путь, ориентируясь по вполне работающему GPS. На третий день меня догнали туристы на катамаране, согласившиеся за скромную мзду доставить мое имущество и меня самого до цивилизации. Сперва они явственно дичились и даже, пошептавшись, выставили на привале ночного часового, но разговорившись, мы обнаружили кое-каких общих знакомых, так что лед отчуждения вскоре растаял. Несмотря на это, всех подробностей своей истории я им не рассказывал.

Через четыре дня пути я был в Перми, а на следующий день — у себя дома. В деревушку, где мы ночевали по пути туда, я на всякий случай заезжать не стал. Василий, мой поставщик копанины, с тех пор мне не звонил, а спустя несколько месяцев я узнал, что он умер — покончил с собой, выстрелив себе в глаз сквозь дымчатые очки, которые он никогда не снимал. Обо всем приключении напоминают мне только девять привезенных фигурок, две из которых я на всякий случай храню отдельно от прочей коллекции — за тяжелой дверью сейфа.