Соседка снизу. Подарок на новый год

19 глава

Мирослав.

— Мирослав Вячеславович, я всё понимаю, сроки поджимают, завтра Новый год, но от Москвы нет никаких новостей, — тихо, даже виновато, как будто сама в чём-то провинилась, произносит Наталья, моя секретарша. Её голос сквозь динамик звучит устало, будто и она уже выдохлась в этой предновогодней беготне.

— Документы все отправили им на почту? — спрашиваю, почти рыча от нетерпения, пока выруливаю руль в заснеженный двор к маме. В голове уже крутятся цифры, графики, даты — всё это меркнет перед одним проклятым «нет новостей».

На часах восемнадцать сорок пять. Успеваю. Надо только заскочить, забрать Мию, а потом поехать к Насте…

— Конечно, еще в тот день, когда вы сказали! — Наталья слегка обиженно отвечает, будто я посмел усомниться в её профессионализме.

— Понял, тогда ждём! — говорю резко, почти отрывисто. — Если появятся новости, сразу мне звони! Неважно, день или ночь.

— Хорошо, Мирослав Вячеславович. С наступающим! — её голос становится мягче, теплее.

— И тебя, — бросаю уже чуть спокойнее и уже хочу сбросить вызов, как вспоминаю важную деталь, касающаяся Насти. — Наташа, договор составили, который я просил?

— Да-да, на имя Алёхина Анастасия Сергеевна, — голос секретарши становится деловитым, в нём слышится легкий щелчок клавиатуры. — Владислав Николаевич этим лично занимается.

— Хорошо, спасибо. — Отключаю вызов попрощавшись.

Тишина в салоне накрывает меня, как тяжёлое одеяло. В голове стучит одна мысль, злая, гулкая: Москва. Они так торопили с документами, гнали, как скотину на убой, а теперь сами замерли в праздничном оцепенении. Им, видимо, неизвестно что для кого-то эти бумаги не просто формальность, а билет в другую жизнь. Или, может, очень даже известно, и потому тянут, играют в свои бюрократические шахматы, где я всего лишь пешка.

Злюсь, молча, сжав пальцы на руле. Злюсь на них, на эту систему, на себя, за то, что до сих пор позволяю этому каменному молоху Москвы диктовать ритм своей жизни.

А за окном снег, тихий и белый, словно пытается усыпить всё это безумие. А еще дома меня ждут две женщины, одна маленькая, с синими глазами и верой в новогоднее чудо, и другая, с холодным взглядом, как уральская сталь, но оттаивающим, когда смотрит на Мию и на меня.

И почему-то от этой мысли злость медленно тает, уступая место чему-то более теплому, более важному.

Двор тонет в вечерней синеве, фонари уже зажглись, отбрасывая на снег длинные жёлтые пятна. Подъезд знаком до каждой трещинки на плитке.

Посидев несколько секунд в машине, глушу двигатель и выбираюсь на мороз. Подхожу к подъезду, нахожу ключи и захожу. Поднимаюсь на третий этаж, не спеша, чувствуя, как за спиной понемногу тает напряжение рабочего разговора.

Открываю дверь, захожу в квартиру и попадаю в зону тактического хаоса. По коридору на пластиковом джипе с мигалками несётся Мия, громко сигналя и объезжая расставленные на полу «аварийные» кубики. Она поднимает голову, замечает меня и её лицо вспыхивает такой радостью, что у меня на миг перехватывает дыхание.

— Папа! — она вскакивает, джип благополучно врезается в плинтус, и бежит ко мне, но на полпути останавливается, будто вспомнив какой-то важный ритуал. — Я тебя ждала! Мы с бабулей пирог яблочный делали, и я сама тесто раскатывала!

— Вижу, вижу, — говорю я, присаживаясь на корточки. На её щеке прилипшая крошка, на руке пятно муки. Беру её маленькое личико в ладони. — Ты у нас уже совсем хозяйка.

Мама стоит в дверном проеме кухни, вытирает руки о полотенце. На ней фартук в мелкий цветочек. Она смотрит на нас с Мией, и в её глазах знакомая смесь нежности, гордости и лёгкой грусти, которая бывает только у матерей, чьи дети выросли и теперь приезжают в гости как «гости».

— Ну, наконец-то явился наш капитан дальнего плавания, — говорит мама, и в голосе звучит та же теплая ирония, что и много лет назад, когда я приходил с прогулки в разодранных штанах. — Раздевайся, заходи, пока чай не остыл, а пирог не решил, что его не оценили, и не зачерствел от обиды.

Снимаю куртку, вешаю, скидываю ботинки. Мия тут же хватает меня за руку и тащит в гостиную, где на ковре развернулась целая стройка: куклы в окружении конструктора, два плюшевых зайца в роли крановщиков.

— Садись, папа, сюда, на диван! Я тебе покажу, что мы с бабулей сделали!

Мама приносит поднос: чайник, две чашки, кусок пирога на тарелке. Пахнет корицей, печёными яблоками и чем-то неуловимо домашним, тем самым запахом детства, который пахнет как «всё будет хорошо», даже если за окном полный хаос.

— Ну что? — спрашивает мама, садясь в кресло напротив. Голос у неё спокойный, но взгляд острый и изучающий. — Москва продолжает молчать, или там уже шампанское открыли, забыв про твои бумаги?

Я вздыхаю, отламываю кусок пирога, он рассыпчатый, тёплый и тает во рту.

— Молчит. Как будто все разъехались и забыли, что у кого-то там жизнь на этом решении зависит.

Мама медленно кивает, наливает чай в мою чашку.

— Ты знаешь, Мирослав, — говорит она, глядя не на меня, а в свою чашку, где кружатся чаинки, — иногда я думаю, что эта твоя вечная гонка, она не только ради Мии, и даже не ради денег. Ты всё ещё что-то доказываешь. Может быть… ей. Может быть, себе. Что ты можешь без неё, что ты справился.

Воздух в комнате на мгновение застывает. Мия, сидящая у моих ног, что-то бормочет своим игрушкам, не вслушиваясь в наш разговор. Но я чувствую, как каждое слово мамы падает на дно души, как камень в колодец.

— Мам, — начинаю я, но она поднимает руку, жест, знакомый с детства: «стоп, не прерывай, я ещё не всё сказала».

— Я не осуждаю. Боже упаси. Ты сделал для Мии больше, чем многие отцы делают за всю жизнь. Ты купил дом, бизнес, дал ей всё. Но дом это не только стены. И семья это не только ты и дочь. — Она отпивает чай, ставит чашку с тихим звоном. — Я видела, как ты смотрел на эту девушку… Настю. — Мама произносит её имя мягко, я бы сказал почти ласково. — У тебя в глазах была жизнь. Как будто ты не просто живешь, а снова начал чувствовать. И это меня пугает и радует одновременно.

— Почему пугает? — спрашиваю тихо. Мия поднимает голову, смотрит то на меня, то на бабушку, потом снова углубляется в игру.

— Потому что я знаю, как сильно ты можешь болеть, — говорит мама просто. — После Лены… я боялась, что ты никогда больше не откроешься, что закроешься в башне из графиков и договоров. И вот теперь… теперь ты рискуешь снова. Но я горжусь тобой за это и одновременно боюсь за тебя. Знаешь, как в том анекдоте: «Сынок, я хочу, чтобы ты был счастлив, но не слишком быстро, а то у меня сердце не выдержит такого шока».

— Она не Лена, — наконец говорю я, и звучит это немного грубо. Не хочу вспоминать бывшую, от слова совсем не хочу. — Она… она другая. Она не сбежит.

— Я верю, — кивает мама, ее глаза становятся влажными. — Я видела, как она на Мию смотрела, как гладила её по голове. Это не игра.

Мама вдруг улыбается, и морщинки у глаз складываются в лучики.

— Ты знаешь, что Мия мне сегодня сказала? «Бабушка, а Настя будет теперь с нами всегда? У неё глаза добрые, даже когда она сердится». — Мама качает головой. — Дети чувствуют фальшь и искренность.

Я опускаю взгляд на Мию. Она строит кукле дом из кубиков и сейчас что-то ей нашептывает. Лицо у неё сосредоточенное, серьезное.

— Я боюсь её напугать, — признаюсь я шёпотом. — Она вся такая… хрупкая. Независимая. А я лезу в её жизнь с потопом, ремонтом, своей настойчивостью.

— Ты не лезешь, сынок. Ты предлагаешь, — поправляет мама. — И она, судя по всему, соглашается. Только она, наверное, забыла, как это доверять.

Мама встает, подходит ко мне, кладет руку на плечо.

— Не тяни, Мирослав, и не играй в долгие переговоры. Завтра Новый год, вот и скажи ей то, что чувствуешь. Не бойся.

Поднимаю на маму взгляд. Она стоит надо мной и выглядит в этот момент мудрее всех вместе взятых.

— Ладно, — говорю я, поднимаясь. — Нам уже пора.

Мама кивает, идет на кухню, и возвращается с контейнером, прозрачным, через который видно золотистую, румяную верхушку пирога,

— Пирог возьмите с собой, Настю угостите, — произносит мама, глядя на Мию, подмигивая ей. — И что если что, у меня есть ещё тесто. И жизненные советы тоже.

— Спасибо, мам. — Беру контейнер и обнимаю ее.

Мия, услышав, что мы уезжаем, тут же начинает собирать своих зверей в сумку, деловито, как начальник штаба перед вылетом, а лицо у неё очень озадаченное.

— Папа, а мы все вместе будем завтра салют смотреть?

— Все вместе, — отвечаю я.

Мама провожает нас до двери, стоит на пороге, смотрит, как мы спускаемся. Когда я оборачиваюсь внизу, она всё ещё там, в рамке света.

— Береги их, — говорит она тихо, но я слышу. — И себя тоже.

Киваю, соглашаясь, потому что это единственная задача, которая имеет значение сегодня. И завтра. И всегда.