Соседка снизу. Подарок на новый год

4 глава

Пока мастера гремят, откачивая воду из провисших натяжных потолков, и устанавливают гудящие промышленные осушители, я удаляюсь на балкон в квартире Насти — единственное место, где можно говорить, не перекрикивая натужный гул техники. Набираю Стаса — мою правую руку и единственного человека, которому могу позвонить в час ночи.

— Привет. Слушай, друг, беда, — без прелюдий врубаюсь в суть, когда он берет трубку после второго гудка. Объясняю ситуацию в двух словах: потоп, соседка, испорченный ремонт, необходимость все восстановить в срочном порядке. — К завтрашнему дню мне нужны отделочники. Хорошие. С материалами. Я знаю, что это ад и издевательство, особенно за несколько дней до Нового года, но иначе нельзя. Ценой не стесняйся.

В трубке наступает пауза, которую заполняет лишь ровное гудение городской ночи и удаленный гул осушителей.

— Понял, — наконец говорит Стас, и в его голосе я слышу уже деловой расчет. — Обзвоню всех, кого знаю. А что, Мия-то молодец, — его тон внезапно становится ироничным. — Нашла тебе, значит, Снегурочку на праздник. А то все один да один, как монах-отшельник.

— Не неси ерунду, — фыркаю я, но уголки губ предательски дергаются. Массирую двумя пальцами переносицу, где пульсирует начинающаяся головная боль. — Это не Снегурочка, а разъяренная фурия, у которой я разгромил только что отремонтированное жилище.

— Тем интереснее, — смеется он в трубку. — Хорошо, когда с характером. Ладно, не отвлекаю. Будут тебе твои рабочие к утру.

Кладу трубку, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу окна. Слова Стаса отзываются странным эхом внутри. «Нашла тебе Снегурочку». За последние пять лет у меня никогда не доходили отношения до чего-то серьезного. Были встречи. Мимолетные, удобные. Проведенные вместе ночи, которые заканчивались с первыми лучами солнца. Но никого я не знакомил с Мией. Никогда. Даже в мыслях не допускал. Наш с дочкой мир, наш островок — я охранял его как дракон, не подпуская никого близко. Почему? Потому что боялся. Боялся новой боли, нового предательства. Боялся, что кто-то посторонний нарушит эту хрупкую идиллию. А сейчас эта самая «Снегурочка» с ледяными глазами сидит в моей квартире. И дочь, вместо того чтобы бояться, тянется к ней. Ирония судьбы — жестокая, но идеально выверенная.

— Мирослав Вячеславович? — в приоткрытую дверь балкона заглядывает бригадир, Сергей, мужчина лет пятидесяти с усталым, но доброжелательным лицом. За его спиной слышно громкое, монотонное гудение осушителей.

Поворачиваюсь к нему, переводя мысли с личных тревог на рабочие рельсы.

— Мы закончили. Воду из потолков откачали, что могли. Просушки установили в каждой комнате, — он делает паузу, вытирая испачканную руку о комбинезон. — Нужно, чтобы они крутились всю ночь без перерыва, иначе плесень пойдет по стенам. Завтра с утра приедем, проверим влажность.

— Понял. Хорошо, — киваю я, оценивая скорость и качество работы.

— Только вот что… — Сергей немного мнется. — Кто-то должен быть на месте. Приборы мощные, шнуры, розетки… На всякий пожарный. Я могу парня оставить дежурить, если нужно.

— Не надо, — почти сразу отвечаю я. Мысль о чужом человеке, тем более незнакомом рабочем, остающемся ночью в квартире Насти, вызывает у меня глухое внутреннее сопротивление. — Я сам. Разберусь.

Бригадир смотрит на меня с легким недоумением, но пожимает плечами — платят хорошо, значит, и причуды заказчика терпеть можно.

— Как скажете. Завтра позвоним перед выездом.

Провожаю ребят в прихожую, рассчитываюсь наличными. Это мелочь по сравнению с тем, что предстоит. Парни неспешно собирают свой инструмент в огромные сумки.

Выходим в подъезд. Они, перебрасываясь усталыми репликами, направляются к лифту. Я жду, пока металлические двери закроются за ними с глухим стуком, поглотив шум их голосов. Тишина подъезда кажется вдруг оглушительной. Поворачиваюсь к двери Насти, проверяю, хорошо ли она закрыта, затем медленно, с каким-то странным чувством тяжести в груди, отправляюсь к себе. Остаток ночи мне предстоит провести между двумя дверьми. Осознание этого почему-то не пугает, а, наоборот, придает странную, четкую определенность. Есть задача. Нужно ее выполнить. Все просто.

Тихонько захожу в квартиру, и меня обволакивает густая, теплая тишина. Только звук тепловой пушки разрушает тишину, что я включил просушить пол ванной и в коридоре. Мия, конечно же, уснула без задних ног — время давно перевалило за детское.

Скидываю кроссовки в прихожей и прохожу на кухню. Она пустая. Приглушенный свет подвесных ламп мягко падает на столешницу, где стоит одна-единственная кружка — та самая, из которой пила кофе Настя. Она вымыта и поставлена на сушилку, сверкая каплей воды на ручке.

Дальше, почти на цыпочках, иду в спальню дочки. Дверь приоткрыта, из-за нее льется мягкий свет ночника в форме луны. Я заглядываю внутрь — и замираю на пороге. Дыхание перехватывает, а сердце делает внезапный, болезненный кувырок, будто споткнувшись о невидимое препятствие.

Они спят. На широкой кровати, утопающей в розовом покрывале с единорогами. Мия превратилась в безмятежное, умиротворенное облачко. Она практически лежит на Насте, уткнувшись личиком в ее шею, а одной рукой крепко обхватила ее за талию. А Настя… Настя, вся такая строгая и неприступная несколько часов назад, спит, повернувшись к Мие.

И в этом мягком свете я не могу отвести от нее глаз. Она просто прекрасна. Длинные ресницы отбрасывают тени на щеки, губы, которые до этого были плотно сжаты, теперь расслаблены, приоткрыты. Светлые волосы растрепались по подушке, одна прядь упала на лоб. Линия ее плеча, обнаженная из-под сползающего рукава свитера, кажется невероятно хрупкой и женственной. В спокойствии ее лицо теряет всю ту защитную броню, за которой она пряталась, и становится удивительно мягким, открытым, почти беззащитным. Я смотрю на нее и понимаю, что никогда не видел ничего прекраснее этой картины — моя дочь, доверчиво прильнувшая к этой девушке, и эта девушка, обнимающая ее с такой естественной нежностью, будто делала это всегда.

Стою, не смея пошевелиться, боясь разрушить эту хрупкую картину. Что-то в груди сжимается — что-то щемящее, теплое и бесконечно сложное. Впервые за долгие годы я чувствую не тяжесть ответственности, а… умиротворение. И страх. Дикий, иррациональный страх от того, насколько легко этот мир, который я так яростно охранял, принял в себя чужого человека.