Соседка снизу. Подарок на новый год

2 глава

— Извините, я сейчас быстро разберусь тут, — киваю внутрь квартиры. — И сразу спущусь к вам, чтобы оценить ущерб.

Соседка — пронзительная блондинка — молча испепеляет меня глазами. Кажется, воздух на площадке трещит от напряжения. Она резко, почти демонстративно, поджимает губы, разворачивается и уходит к лестнице, оставив за собой шлейф сладких духов и ледяного негодования.

— Твою ж мать… — тихо выдыхаю я, проводя рукой по лицу. Отчаяние и злость — на себя, на ситуацию комом подкатывают к горлу.

— Папочка, кто пришёл? — из комнаты выбегает Мия, уже переодетая. Ее огромные, как у матери, синие глаза смотрят на меня с такой виноватой тревогой, что сердце сжимается.

Захлопываю дверь, отсекая внешний мир, и медленно подхожу к дочке. Паркет противно хлюпает под ногами. Присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Беру ее маленькие ладошки в свои и сдерживаю дрожь — не от холода, а от сметающей всё на своем пути ярости и усталости. Господи, лишь бы не сорваться. Лишь бы не напугать ее.

Мии и так несладко. Потому что у нее только один родитель. Бракованный отец, который вечно не успевает, вечно работает и не может даже нормально елку нарядить. А все почему?

Потому что Лена… Моя бывшая жена, женщина, в которую я был когда-то по-идиотски влюблен, после того как Мии исполнился год, она хладнокровно собрала свои «манатки» в чемоданы и свалила в закат. С врачом-гинекологом, что вел ее беременность. Ирония судьбы, да?

Бывшая, не моргнув глазом, возложила всю ответственность за годовалую дочь на меня. Бросила ее, как ненужную вещь, и за эти пять долгих лет — ни одного звонка. Ни одного робкого «как она?». Ни одной открытки на день рождения.

Конечно, я с лучшими адвокатами добился того, чтобы Лену официально лишили родительских прав. Добивался с каким-то почти животным остервенением, вычеркивая ее из нашей жизни раз и навсегда. Но знаете, что самое обидное? Она даже на это не отреагировала, ни слез, ни протестов. Просто исчезла, как будто ее никогда и не было. Лишь оставила мне на руках хрупкое счастье в розовых платьях и с печальными глазами, в которые я сейчас смотрю.

— Соседка заходила, рыбка, — говорю я, и голос садится на непослушную хрипоту.

Поднимаюсь, и веду Мию в ее комнату, стараясь не смотреть на хлюпающие под ногами следы. Усаживаю на кровать, покрытую розовым покрывалом, и присаживаюсь рядом.

— Солнышко, то, что ты сделала… — начинаю я, выбирая слова с осторожностью сапера. — Ты хотела сделать Барби хорошо, да? Устроить ей отпуск?

Мия кивает, а нижняя губа подрагивает.

— Это очень доброе дело — хотеть порадовать другого. Но видишь, наша ванна — не предназначена для этого. Вода не понимает, где можно быть, а где нельзя. Она пошла гулять по всему дому. Испортила наш красивый пол. И… — я делаю глубокий вдох, — она пошла вниз, к нашей соседке.

Мия смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— И, наверное, испортила что-то и у нее. Ее красивые вещи, мебель, книги и, может, технику. Представляешь, как ей сейчас обидно и грустно? Она ведь не виновата. И папе теперь придется не только наш дом чинить, но и помогать ей. Потому что мы с тобой причинили неприятность, даже если не хотели.

Я смотрю ей в глаза, стараясь донести мысль без упреков, но чтобы она поняла главное — последствия выходят за стены нашей квартиры.

— Мы все живем очень близко, в одном доме, как в большом муравейнике. И то, что мы делаем у себя, иногда может мешать другим. Понимаешь?

Мия молча кивает, её взгляд становится серьезным. В синих глазах появляется не просто вина, а первое, крошечное понимание ответственности.

— Прости, папа. Я больше не буду.

— Я знаю, — глажу ее по волосам. — Я знаю, рыбка. Но теперь нам с тобой надо это исправить. Вместе. Хорошо?

Она кивает, прижимая к груди мокрую Барби. А у меня в голове уже мелькают картинки сложного разговора с той самой блондинкой, чей ремонт теперь находится под угрозой. И все это в преддверии Нового года.

После уборки в своей квартире, которая больше напоминала сражение с водной стихией, я беру Мию на руки и отправляюсь на этаж ниже. В душе еще теплится слабая надежда, что все не так критично, что я преувеличил масштаб катастрофы.

Подходя к квартире, замечаю, что дверь не захлопнута до конца, приоткрыта на сантиметр, и сквозь щель доносится приглушенный, но отчетливый голос, срывающийся на высокой ноте, граничащей с истерикой.

— … просто какой-то кошмар! — слышу отчаянные слова. — Я только-только закончила этот чертов ремонт, вложила последнее! У меня элементарно нет сейчас свободных денег, чтобы все это снова переделывать! Только за ипотеку заплатила…

Голос обрывается, и я слышу короткий, надломленный вздох, в котором слышны и злость, и отчаяние, и беспомощность. Стоя в полумраке подъезда, с дочерью на руках, я чувствую, как по спине бегут мурашки. Это не просто испорченный ремонт. Это — финансовый удар по человеку, который, судя по всему, и так находится на пределе. Я не просто затопил соседку. Я обрушил на нее новую проблему в момент, когда она была к ней совершенно не готова.

Громко стучусь, давая ей понять, что я здесь. Мое собственное раздражение и усталость мгновенно растворяются в горьком осознании: я не только создал эту ситуацию, но и подверг стрессу и без того, возможно, отчаявшегося человека.

Соседка распахивает дверь так, что та с глухим стуком бьется о стену. На ее лице — готовый выплеснуться наружу ураган злобы. Но взгляд, скользнув по мне, натыкается на Мию. Девушка резко замирает, ее брови взлетают от удивления, а затем она недовольно хмурится.

— Проходите, — сквозь зубы произносит она, делая шаг назад, пропуская меня внутрь с таким видом, будто впускает в свое святилище прокаженного.

Я переступаю порог — и меня ударяет в лицо волной тяжелого, сырого воздуха, пахнущего мокрой штукатуркой и безнадежностью. Картина, открывшаяся взгляду, заставляет сердце упасть куда-то в ботинки. Белоснежные натяжные потолки в прихожей и гостиной провисли громадными, безобразными пузырями. Обои, нежно-серые с едва заметным узором, вздулись пузырями. Находиться здесь не просто неприятно — это опасно и душу выворачивает от вида этого внезапного упадка.

Мы с Мией в своей квартире отделались, в сущности, испорченным настроением и мокрым полом. А здесь… здесь был только что законченный ремонт, и теперь он уничтожен.

— Меня зовут Мирослав, — представляюсь я, с трудом отрывая взгляд от разбухшей стены.

— Анастасия, — отрезает она, и в этом имени слышится столько затаенной обиды и недовольства, что кажется, будто воздух от этого звенит.

— Приятно познакомиться, жаль, что в таких условиях, — искренне признаюсь я, и тут же ловлю на себе ее взгляд — серый, холодный, как лед в февральской луже, полный немого вопроса: «И это всё, что ты можешь сказать?». — Всю финансовую часть я беру на себя, — сразу, без раздумий, выпаливаю я, понимая, что любые оправдания здесь будут звучать как насмешка. — Все ремонтные работы, все материалы.

— По-другому и быть не может, — фыркает Настя, еще плотнее скрещивая руки на груди в защитной позе. Ее пальцы с идеальным маникюром впиваются в предплечья. Я абсолютно уверен, что не будь с нами Мии, ее сдержанность лопнула бы, и меня бы покрыли трехэтажным, душераздирающим матом.

— Я сейчас вызову службу, чтобы откачали воду с натяжных потолков и просушили помещение, — говорю я. — Тут невозможно будет находиться, не то что уснуть. У вас есть где переночевать? А утром разберемся с остальным. Сначала — экстренная просушка.

Настя, дослушав меня, громко и беспомощно вздыхает. Звук этот — не просто раздражение, а целая история усталости, отчаяния и крушения планов.

— Не беспокойтесь об этом, я как-нибудь разберусь, — резко высказывается она, отводя взгляд в сторону вздувшихся обоев. — Занимайтесь лучше устранением проблемы.

— Тётя, оставайтесь у нас! — неожиданно подает голосок Мия. Она смотрит на Настю с такой искренней надеждой, что та невольно отступает на шаг. — Папа приготовит блинчики в знак извинения. А еще даст сгущёнку! — серьезным тоном, как опытный дипломат, заключает дочь.

Уголки губ Насти непроизвольно приподнимаются, и на ее лице, словно луч солнца сквозь грозовую тучу, проступает короткая, но настоящая улыбка.

— Ты очень милая, но я останусь здесь, — произносит она, и в голосе появляется несвойственная ей до этого мягкость.

— Пожа-а-алуйста! — не унимается Мия, растягивая слово и складывая ручки в умоляющем жесте.

— Рыбка, так нельзя, тётя же нас совсем не знает, — пытаюсь я объяснить ребенку на ее языке, но сам ловлю себя на мысли, что предложение дочери не лишено странной логики.

— Познакомимся! — быстро, как будто это самый очевидный выход из положения, отвечает дочка, и ее синие глаза смотрят на нас с безграничным доверием к этому миру.

Между нами повисает густое молчание. Я обдумываю ситуацию. С одной стороны — безумие. С другой — если Настя побудет у нас и приглядит за Мией, пока я буду разбираться с аварийной службой… Это было бы не просто удобно, а идеально.

— Давайте… сделаем так, — осторожно начинаю я, ловя на себе удивленный взгляд Насти. — Вы посидите у нас, пока я вызову и размещу здесь мастеров? Хотя бы пару часов. Вам же всё равно сейчас тут делать нечего, только нервничать.

Настя молчит. Ее взгляд мечется: то на меня — оценивающий, недоверчивый, то на Мию — смягчающий, то на стены — наполняющийся новой волной тоски. Она думает мучительно долго, эти несколько секунд растягиваются в вечность. Вздыхает еще раз, уже не так резко, а с обреченностью.

— Ладно, — наконец произносит она, и в этом слове слышится капитуляция перед обстоятельствами и детским обаянием. — Только если… блинчики будут со сгущёнкой. Как обещали.