Соседка снизу. Подарок на новый год

6 глава

Смотрю на Настю, и в её глазах, таких ясных и открытых сейчас, читается слабая, робкая надежда. Надежда на то, что мой разговор не имеет к ней никакого отношения. Но увы. Это имеет к ней самое прямое, самое горькое отношение.

Стас не смог никого найти. Все, абсолютно все приличные бригады, с которыми мы работаем, забиты под завязку. У всех один девиз — успеть к Новому году. Квартира с ее бедственным положением в этот график не втискивается.

— Насть… — обращаюсь я, и сам отмечаю, как само собой сорвалось это «ты». Не «Анастасия», не «вы». А просто — Насть. Как будто знаю её сто лет. — Перейду сразу к делу. Все наши рабочие заняты. Новость, я знаю, отвратительная. Но я что-нибудь придумаю. Обязательно.

Стараюсь говорить мягко, гася внутри себя яростный ропот на всю эту нелепую, сбивающую с ног ситуацию. Нужно оставаться спокойным.

— Что… что это значит? — Настя медленно моргает, широко распахивая глаза. В них сначала непонимание, а потом нарастает чистейший, леденящий ужас. — Я… я Новый год буду встречать в своей затопленной квартире? Боже…

Она выдыхает это слово обреченно, как приговор, и накрывает лицо ладонями. Плечи её ссутулились, будто под невидимой тяжестью. И этот жест беззащитности, этой крошечной катастрофы в ее личной вселенной бьет по мне сильнее любых упреков.

Смотрю на неё, на то, как она пытается спрятаться от мира, и в груди что-то сжимается в тугой, горячий узел. Мне в мгновение ока хочется невозможного — найти этих чертовых рабочих, снести стены и возвести новые, сделать так, чтобы на её лице снова появилась та самая улыбка, что мелькнула сегодня утром.

Про ночь я постоянно думаю. Тогда, в дверном проеме, глядя на нее с Мией, во мне будто что-то важное и ржавое щелкнуло, встав на свое место. Я совершенно не знаю эту женщину. Но в тот миг я с дикой, животной ясностью понял — хочу узнать. Всё. Каждую мысль, каждую улыбку, каждое раздражение.

— Я сам всё сделаю, — выпаливаю я быстро, почти перебивая её тихое отчаяние. Слова опережают разум, но, кажется, это единственно правильные слова. — Раз вина моя, то и исправлять буду своими руками. Не переживай. Я успею. У меня… есть опыт.

Говорю это, внутренне уже просчитывая график: ночные авралы над проектом, сжатые сроки по «Омеге», и вот теперь — ремонт в ее квартире. Безумие. Но иного выхода нет.

— Как… как ты один всё сделаешь? — Настя опускает руки. Ее лицо бледное, а глаза, поднятые на меня, наполнены не слезами даже, а целым морем непролитой влаги, которая блестит на ресницах и сводит с ума. — Это же…

— Сделаю, — перебиваю я твёрдо, уже не допуская сомнений. Обхожу барную стойку и подхожу к ней вплотную. Нужно быть ближе. Нужно, чтобы она поверила. — Там не так страшно, как кажется. Больше всего досталось коридору и части гостиной. Потолки сушатся, стены надо зашпаклевать и переклеить. Полы, к счастью, не пострадали. Значит, план такой. — Делаю паузу, ловлю её взгляд и держу его, передавая свою уверенность. — Ты идешь к себе, переодеваешься и возвращаешься сюда. Как раз Мия проснётся. Мы все вместе завтракаем, а потом… — я почти улыбаюсь, предлагая авантюру, — потом едем в строительный гипермаркет. Выбираем новые обои. Самые красивые. Какие ты захочешь. И с сегодняшнего дня твоя квартира — мой вечерний и ночной объект. Обещаю.

Смотрю на Настю, и мой взгляд скользит по её лицу, выискивая, запоминая каждую деталь. На глаза, в которых читается странная, щемящая смесь горечи и невольной благодарности. На розовые, сочные губы, которые сейчас слегка приоткрыты. В которые так безумно, так первобытно хочется впиться, сдавить их своими, стереть с них эту печаль и прикусить нижнюю губу, чтобы услышать её вздох. Просто чтобы ощутить их вкус и на миг забыть обо всём на свете.

— Ладно, — произносит Настя устало, как будто капитулирует перед неизбежным. — Переживу. Пусть после праздников рабочие всё доделают.

Она поднимается со стула, но пространство на кухне за барной стойкой тесное и мы оказываемся вплотную. Буквально в сантиметре друг от друга. Настя зажата между моим телом, столешницей и спинкой стула. Воздух между нами становится густым, горячим, наполненным электричеством.

Настя запрокидывает голову, чтобы взглянуть на меня снизу вверх — разница в росте заставляет ее это сделать. Глаза, все еще блестящие от невыплаканных слёз, сейчас широко открыты и смотрят прямо на меня. В них читается не страх, а какое-то оцепенение, предчувствие.

— Давай… ключи, — её голос звучит глухо, почти шёпотом. — Я пойду домой.

Настя говорит это, но не делает ни малейшего движения, чтобы отстраниться. Она замерла. Ждёт. Вызов? Приглашение?

Я не даю ей ключи. Вместо этого моя рука сама поднимается. Я касаюсь щеки, проводя большим пальцем по её скуле. Кожа шелковистая, горячая. Она замирает под моим прикосновением.

— Насть, ты не будешь встречать Новый год в затопленной квартире. Это я тебе обещаю.

Палец скользит к губам, слегка касается их. Снегурочка вздрагивает, и губы слегка приоткрываются. Я смотрю на её рот, потом поднимаю взгляд на глаза.

— Потому что… — продолжаю я, наклоняясь чуть ниже, чтобы наши лица оказались совсем рядом. Её дыхание смешивается с моим. — Я не позволю. — Слова глохнут где-то в сантиметре от её губ.

Мой взгляд прикован к её рту. Она не отводит глаз, не отстраняется. Веки Насти тяжелеют, ресницы опускаются на мгновение, а когда поднимаются, в голубых глубинах читается уже не растерянность, а ответный огонь, такой же дикий и нетерпеливый.

Я медленно, давая ей время остановить меня, сокращаю и без того ничтожное расстояние. Чувствую, как дыхание становится прерывистым, горячим на моей коже. Наши губы вот-вот соприкоснутся. Уже слышен её тихий, сдавленный вздох предвкушения. Я закрываю глаза…

— Папа! Настя! Я проснулась!

Резкий, звонкий голос, как ледяная струя, обрушивается на нас с порога кухни. Мы отстраняемся в стороны, как два школьника, пойманные за руку. Настя, вспыхнув ярким румянцем, резко отворачивается к окну, делая вид, что с интересом разглядывает утренний город. Я, сгребая остатки самообладания, поворачиваюсь к дочери.

Мия стоит в пижаме, уткнув кулачки в боки, а светлые волосы торчат в разные стороны, как одуванчик.

— Блинчики еще теплые, солнышко, — говорю я, и голос мой звучит хрипло, неестественно громко. — Иди умойся, а я пока налью тебе какао.

Настя, не оборачиваясь, поправляет воображаемую прядь волос. Между нами висит невысказанное, густое, как этот утренний воздух, и пьянящее, как недопитой поцелуй. И я понимаю — это был только первый акт. А пьеса только начинается.