Спасибо за покупку

Глава двенадцатая

Этого дня Юлька ждала почти целый месяц: сегодня приезжает Олег!

Но, как часто случается, бочка меда не обошлась без капли дегтя: Юльке приходится стоять за прилавком, идет ее неделя. Ежедневные смены продавцов до сих пор не введены, материальщики тянут, ссылаясь на болезнь Антонины Сергеевны, ждут, когда она выйдет на работу. Но Антонина Сергеевна по-прежнему на больничном. Отпрашиваться Юльке тоже как-то неудобно, так что встретиться с Олегом она сможет только вечером. Конечно, катастрофического в этом ничего нет, да и освобождается она раньше, чем остальные. Но хотелось бы побыстрей. Тем более от Олега вчера пришла телеграмма из Курска — он уже почти на самых подступах к Москве. Телеграмма веселая, но за ее смешными строчками Юлька угадывает нетерпение, желание увидеться как можно скорей. Телеграмма, как и всякая телеграмма в мире, напечатана на бланке прописными буквами. Но если соответствующим образом расположить строчки, то получится стишок. Вот такой:

Почему Олег решил, что она сегодня не работает? Перепутал расписание смен? Придет к ее дому, будет стоять, ждать, а она не появится. Нехорошо! Можно, конечно, позвонить ему часов в двенадцать. К этому времени Олег уже должен быть в Москве, если собрался ее встретить «у подъезда в два». Так и надо сделать!

Долгожданный, торжественный этот день начался как обычно.

В магазин Юлька пришла в половине восьмого, чтобы до открытия успеть подготовить рабочее место. Тут ведь тоже целая наука со своей терминологией, своими тонкостями. Разместить товары следует так, чтобы избежать во время работы лишних, нерациональных движений, не метаться в легкой панике из стороны в сторону, не ползать туда-сюда в поисках нужных продуктов. Юлька должна еще успеть проверить, не нарушена ли «композиция» в витринной части прилавка. Словечко «композиция» в магазине сделалось модным с легкой руки художников-декораторов. Прежде говорили просто — выкладка, крутили розочки на брусках масла, и тем дело кончалось. Художники долго объясняли и показывали, какие способы укладки товаров в прилавочных витринах существуют, как необходимо сочетать их размеры, форму, цвет, вид упаковки, чтобы все вместе создавало эту самую композицию.

Без десяти восемь Мария Степановна тоже, как всегда, вышла в торговый зал, чтобы убедиться, на всех ли товарах имеются ценники, а также выверить весы, поставить их «на нули», если стрелки сбились.

Сейчас Алексей Андреевич распахнет входные двери и торжественно провозгласит: «Магазин открыт! Проходите, граждане, мы вас ждем!» И толпящиеся у входа граждане поспешно устремятся за покупками, чтобы затем набить ими эмалированные утробы своих отощавших за прошедшие сутки холодильников.

— Третий раз спрашиваю: вологодское есть?

Увы, вологодского нет, но Юлька сейчас сожалеет об этом никак не меньше, чем нетерпеливая покупательница. Ей, Юльке, как никогда, хочется, чтобы всем вокруг было хорошо, а неприятности — большие и малые — оставили бы людей, не отягощали их хоть один-единственный день, и чтобы днем этим был, разумеется, день сегодняшний.

В звяканье молочных бутылок, урчании касс, глухом гомоне торгового зала — во всех этих ставших уже привычными звуках нынешним утром бьются для Юльки особые ритмы и слышится даже некая музыка. Она звучит у Юльки внутри, внося в ее движения стремительность и необыкновенную легкость, придавая невесомость телу и тем нарушая скучные в своей незыблемости законы всемирного тяготения. Движутся по циферблату часовая и минутная стрелки, движутся вдоль прилавка покупатели, дрожа, скользит от деления к делению стрелка весов: ноль, двести, снова ноль и затем двести пятьдесят, опять ноль и опять двести…

В двенадцать Юлька извинилась перед очередью и побежала в подсобку к телефону. Марии Степановны не было, стояла тут одна Калерия и пристально рассматривала сквозь высоко посаженное окно мглистое московское небо.

— Ты это чего? — спросила она Юльку. — Чего веселая?

— По телефону можно позвонить?

— Ежели коротко. — Калерия Ивановна продолжала пытливо в Юльку всматриваться. — У тебя день рождения, что ль?

— Просто день, никакой не рождения. — Юлька набрала номер Олега, знала она его на память. Зуммер длинно и нудно проныл и три раза, и семь, и восемь, но к аппарату никто не подошел. Трубку пришлось положить. — Я в декабре родилась.

— Еще до-о-олго, — протянула Калерия Ивановна, и это ее «до-о-олго» прозвучало почти как «никогда». — Ты аккуратней будь с весами-то, внимательней. Нас с Маней чтоб ненароком под монастырь не подвесть.

— Не бойтесь.

— Бойся не бойся, а к ответу в первую голову матерьяльщиков притянут. — Она усмехнулась: — Пожалей нас, не угробь, будь добра!

«Вас угробишь!» — подумала Юлька без всякого, кстати, раздражения, продолжая прислушиваться к музыке, которая в ней не смолкла, но в которую вплетались теперь тревожные ноты.

До обеденного перерыва Юлька трижды бегала к телефону, но все безуспешно — аппарат молчал. Происходило что-то непонятное. По всем расчетам Олег и его родители должны давно быть в Москве.

Что же случилось? Испортился телефон? Выехали из Курска позднее, чем собирались? Дорога забита транспортом и двигаться приходится черепашьим шагом?

Юлька перебирала причину за причиной, нанизывая их, как бусинки на нитку, — сначала покрупней, потом помельче.

В час дня в магазине грянул звонок и кассирши счетами закрыли изнутри окошечки своих касс. Обед!

Оставив за прилавком куртку и берет, Юлька выскочила на улицу к телефону-автомату. Здесь она может набирать номер Олега столько, сколько захочет, не то что в магазине. Она и набирала его бесконечное число раз, беспрерывно вращая диск с какой-то тупой обреченностью. Снова и снова Юлька повторяла про себя семь цифр телефонного номера, как семь магических символов, составлявших для нее сейчас нечто вроде волшебного пароля.

Однако пароль не действовал, время катилось к двум, и бесполезность ее упражнений с телефонным диском была очевидной. Но все-таки Юлька не отступала, а продолжала свои занятия до конца обеденного перерыва. Она уже давно перестала на что-то надеяться, но так было легче — беспокойство переливалось в ряд простых механических движений.

Ровно в два она была за прилавком, подтвердила немудреную Лизину догадку о том, что весь обеденный перерыв пробегала по универмагу, и, наконец, полностью сосредоточилась на выполнении своих прямых обязанностей, четко и недвусмысленно сформулированных в «Правилах работы магазина», которые изучила вдоль и поперек.

Музыка в ней больше не звучала.

Это случилось в три, а быть может, чуть раньше или чуть позже. Молодой человек вполне стандартного вида в стандартном же сером костюме подал чеки и назвал продукты, которые желал бы получить: триста граммов сливочного масла, столько же шоколадного, три веса разных сортов сыра — угличского, российского, степного, без нарезки, кусочками, и еще пакет молока. «Что-то много сыров», — подумала Юлька и мельком взглянула на покупателя. Стоял он в позе безучастной и даже скучающей, терпеливо ждал. «Странно», — мелькнула у Юльки мысль, хотя ничего странного в покупателе не было, а владевшее им состояние духа вовсе не редкость для нормального человека, простоявшего некоторое время в очереди. Тут ведь так: либо пчелиное раздражение, либо сонливая оцепенелость осенней мухи. И все-таки ей на секунду почудилось, что он как бы демонстрировал эту свою скукотищу и предъявлял отчужденность, словно была она его удостоверением личности.

Выкладывая готовые свертки на верхнее стекло прилавка, она снова посмотрела на покупателя. И надо же такому случиться! Именно в этот момент, когда Юлька подняла глаза на индифферентного ко всему обладателя серого костюма, входная дверь открылась и в магазин вошел Олег.

Войдя, Олег остановился там же у двери, взглядом сразу отыскал Юльку, улыбнулся широко-широко и вскинул чуть согнутую в локте руку на манер древнеримских гладиаторов: «О, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!»

Юлька тоже смотрела на Олега и тоже улыбалась освобожденно и радостно.

Был Олег в пузырившихся на коленях затрепанных джинсах, в повидавших южные виды кроссовках и в белой трикотажной майке с изображенными на ней физиономиями битлов в полном их комплекте. «Значит, домой не заезжал, — думала Юлька, рассматривая наряд Олега. — Значит, прямо сюда».

По-прежнему оставаясь у входной двери, Олег все смотрел и смотрел на Юльку, и взгляд этот, казалось, был плотным, почти материальным, он ощущался как нежное и счастливое прикосновение, в котором заключалось множество самого разного и хорошего: и торжество долгожданной встречи, и радость предстоящих им беспрерывных, бесконечных встреч, и еще одна радость — радость миновавшей разлуки, счастье возвратившегося в свою гавань корабля…

Слова, сказанные серым костюмом в тоне жестком и непререкаемом, не сразу достигли Юлькиного сознания. Но все-таки они туда пробились, эти слова, поразив ее своей нелепостью.

— Контрольная закупка!

Она сразу вспомнила симпатичного шофера далеких рейсов, заново услышала звон разбившейся банки, в памяти всплыл испуганно-затравленный Клавин взгляд.

— Шутка такая? — добродушно спросила Юлька и осеклась.

Она в ту же секунду сообразила, что дядя в сером очень далек от желания затевать какие бы то ни было мистификации.

Если Юлька и испугалась, услышав и осознав слова «Контрольная закупка!», то очень не надолго. Да и бояться-то было в сущности нечего. Делала она все правильно, взвешивала покупки, соблюдая нужную меру аккуратности, так что ошибки практически исключались. Чего же тогда бояться? Зато стесненность, чувство неловкости перед покупателями и, конечно же, перед Олегом охватили ее липким тропическим жаром.

А тем временем перед ней и уже без всякого ее участия развивалось четко отлаженное действо, вызванное словами «Контрольная закупка!».

Напарник серого костюма пригласил в торговый зал Марию Степановну. Вид у заведующей отделом был встревоженный. Затем, уже в присутствии Марии Степановны, все покупки, оставшиеся на прилавке, куда положила их Юлька, перенесли к контрольным весам. Кроме пакета молока, конечно.

— А на этих-то весах почему нельзя? — спросила Мария Степановна, имея в виду Юлькины весы.

Но ей никто не ответил.

Серый костюм попросил Юльку выйти из-за прилавка и подойти к контрольным весам. Быстрыми, привычными движениями он проверил весы и положил на противовес сложенную вдвое бумажку.

Посмотреть, как будет проходить проверка, подошло несколько покупателей и покупательниц.

Юльку разбирала страшная злость на всех этих типов, с надеждой ожидавших ее позора. Хорошо, Олег остался на своем месте. Есть приличные люди на свете, встречаются!

Пожалуй, это были последние более или менее четко сформулированные Юлькины мысли. Дальше в ее сознании, которое и сознанием-то было бы неправильно теперь называть, запрыгали в зловещем танце предметы и лица, цифры и голоса. Все это вихрем вращалось, переплеталось и сталкивалось в ее голове, разрывая, ломая виски нечеловеческой болью.

Дело в том, что сливочного масла при контрольном взвешивании оказалось двести девяносто два грамма, шоколадного — двести девяносто три. Во всех трех кусках сыра веса тоже не хватало: в угличском и российском по восемь граммов, в степном — девять.

Серый костюм собрал покупки и направился к Юлькиным весам. За ним двинулся его помощник, за помощником Мария Степановна, за Марией Степановной — Юлька, с трудом передвигая ноги, словно налившиеся вдруг свинцом. Однако невероятная эта тяжесть почему-то не прибавляла устойчивости телу, и Юлька, идя к прилавку, едва не теряла равновесие.

Число любопытствующих заметно умножилось. Впрочем, она их не замечала, не слышала их горячего шепота.

Ее мучитель продолжал манипулировать свертками. Он стал снова их класть на весы, теперь уже на Юлькины, класть все пять по очереди, один за другим. Результаты нового завеса вызвали у присутствующих глухой ропот недоумения, который усиливался по мере того, как на весах оказывался каждый последующий сверток. При взвешивании трех из пяти свертков стрелка показала абсолютно правильный вес, в двух — незначительную ошибку, которая при контрольных закупках обычно не принимается во внимание: шоколадного масла оказалось на один грамм больше, степного же сыра было меньше тоже на один грамм.

Ропот быстро стих, все затаив дыхание ждали разгадки феномена, коему стали свидетелями.

Серый костюм выждал эффектную паузу и ловко снял чашку весов. На ее обратной стороне белел, плотно к ней прилипший, небольшой кусочек ветчинного жира. Сам кусочек, конечно, прилипнуть не мог, а был прилеплен рукой человеческой — сомнения на этот счет исключались. Не возникало сомнений и по другому поводу — по поводу целей, с которыми жир прицепили к весам. Какие уж тут сомнения!

Коротко вскрикнула Мария Степановна, хрипло, не своим голосом, зашептала Лиза, кто-то из покупателей нагло засмеялся, кто-то сказал с удовольствием: «Ну, ворье!» — радуясь, видимо, свежему достоверному факту, подтверждавшему это его давнее убеждение. На все лады посыпались ахи и охи, и возникла даже некоторая толкотня среди любознательных, желавших во что бы то ни стало поглядеть на криминальный кусочек ветчины, а также на продавщицу — виновницу увлекательного происшествия.

У Юльки пересохло во рту, в груди странно захолонуло. Она беспомощно оглянулась вокруг, ища справедливости и поддержки, но толком не сознавая, чего и зачем ждет. «Олег! — пронеслось в голове. — Олег здесь. Он поймет, не осудит, он заставит замолчать этих людей, он крикнет одно лишь слово — и все разом поверят, что Юлька ни в чем не виновата, просто не может быть виновата ни в чем! Услышав Олега, они по-доброму и радостно ей улыбнутся, очень по-доброму — все, даже серый костюм!»

Сквозь пелену нездорового сизого дурмана, застилавшего глаза, надвигалось расплывчатым пятном лицо Олега. Одно маленькое усилие — и теплым освежающим ливнем хлынет успокоение и мигом смоет отвратительную липучую слизь, в которую погружается она все глубже и глубже.

Она бы и сделала такое усилие и сосредоточила свой взгляд на его лице, если бы не обожгла, не опалила ее новая неожиданная догадка, вернее, предположение — простое и предельно убедительное в этой своей почти святой простоте. «А если Олег с ними? Он смотрел, он все видел сам. Почему же он должен верить ей, а не тому, что в эти минуты перед ним развернулось? Разве человек способен не поверить собственным глазам? Разве может?..»

Обхватив пальцами горло, боясь и стесняясь выпустить рвущиеся из него рыдания, давя их, сколько хватало сил, Юлька бросилась в подсобку. Она резко метнулась от стоящей там Калерии, от протянутой тою руки, выбежала в темный угловатый коридорчик. Здесь она больно ударилась обо что-то бедром, и боль ей показалась приятной. Подумала: «Будет синяк!» — но тут же оскорбилась ничтожностью своей мысли. Затем, остановившись во втором или третьем колене коридорчика, Юлька прислонилась спиной к стене — холодной и скользкой. Ноги сделались ватными, больше ее не держали. Она медленно сползла по стене и сидела, тихо забившись в угол.

Как долго она здесь просидела, Юлька потом вспомнить не могла.

Нашла ее Мария Степановна и, как маленькую, за руку отвела в кабинет директора.

Все-таки времени, наверное, прошло порядочно. Заключить об этом было нетрудно по той сравнительно мирной обстановке, которая царила в кабинете: первое потрясение прошло, к невероятности происшедшего начали привыкать, оно становилось частицей реальной жизни магазина, пусть неприятной, даже из ряда вон выходящей, но уже существующей.

Все молчали. Виктор Егорович курил, сидя на своем обычном месте за письменным столом. Что-то писал серый костюм, плотно навалившись грудью на тот же стол, но с противоположной его стороны. Помощник костюма с повышенным интересом разглядывал свои ногти на правой руке и, кажется, не собирался прерывать своего занятия ни при каких обстоятельствах. Вошедшие сюда Мария Степановна и Юлька тоже некоторое время постояли молча, затем заведующая отделом кивнула Юльке на стул — садись.

Сели.

— Юля, Юля… — без выражения протянул директор и снова умолк.

— Это не я, — сказала Юлька, не обращаясь конкретно ни к кому из присутствующих.

— Моя хата с краю, ничего не знаю, — в тон ей добавил подручный серого костюма, тоже, между прочим, ни к кому не обращаясь.

— Нет, — возразила Юлька. — Моя хата не с краю, но это не я.

— Я не я, и лошадь не моя. — Юлькин оппонент, кажется, твердо решил разговаривать только пословицами. Получалось очень иронично.

— Лошадь как раз ее. — Виктор Егорович болезненно поморщился, как видно, от обилия народного юмора, но неожиданно и сам уснастил свою речь аллегорией: — Лошадь-то ее, а кто извозчик?

Серый костюм оторвался от писанины и откинулся на спинку стула. Он обвел всех строгим, не замутненным сомнениями взглядом.

— Какая еще лошадь?

— Мы про весы, — разъяснил помощник. В данный момент он изучал ноготь большого пальца левой руки.

— А-а…

Сказав «A-а», серый костюм продолжил свои писания, с силой нажимая на шариковый карандаш. Под листочком бумаги, на котором он писал, лежала копирка, под копиркой снова листок, потом снова копирка — и так раз пять. Вся пачка была сколота сверху двумя скрепками. «Составляют акт, — сообразила Юлька, — про меня. Неужели про меня? — тут же ужаснулась она. — Но я же…» Ей снова стало нехорошо: голову забил ядовитый туман, начало сильно поташнивать.

— Это не я, — снова повторила Юлька как-то уж очень неубедительно и скучно. На ее слова никто не обратил внимания, и пауза длилась бесконечно.

— Интересное получается кино, — вступил подручный. — Или это мы с Кирилл Прохорычем прилепили ветчинку? — Вопрос был обращен к Юльке, ногтями помощник заниматься перестал.

— Нет, не вы, — ответила Юлька.

— Ну, а если не ты и не мы, то кто? Данными весами ты одна пользовалась, другие продавцы не подходили.

— Это верно, — сказала до того молчавшая Мария Степановна. — Больше на них товар никто не взвешивал. — Она горестно вздохнула. — Рано мы Рогову к весам допустили. Ошибка в нашей работе.

Серый костюм повернул к Марии Степановне лицо. Не лицо, а прямо-таки указующий перст какой-то.

— Не допустили рано, а спохватились поздно, — сказал Кирилл Прохорович. Он перевел взгляд на директора, закурившего только что новую сигарету, и рассматривал его молча несколько секунд. — Ты чего приказ не пишешь, директор?

— Успеется, — сказал Виктор Егорович. — Сперва разобраться надо.

— Разобраться? — удивился Кирилл Прохорович. — В чем разбираться? Ну ты и либерал, ей-богу. В магазине у него злостный обвес, а он знай себе покуривает. Или маленький, не знаешь, что делать? Слушай тогда: принципиальную оценку всему сразу надо давать, немедленно, а не раскуривать тут одну за другой.

— Курить вредно, верно, — сказал директор и загасил сигарету. — Но вы же еще письменных объяснений у Роговой не отобрали. Да и увольнять человека без решения месткома нельзя.

— Она не продавец, а ученица у тебя, так что никакого месткома не нужно. Отчислишь, и все, дальше уж наше дело.

Юлька зарыдала в голос. Остальные прекратили разговоры, смотрели и слушали, как она в три ручья ревет.

— Москва слезам не верит, — насмотревшись, видимо, и наслушавшись, сказал помощник. — Ты бы созналась лучше. Признание — это важное, смягчающее вину обстоятельство. Поняла?

— Давно пора, — поддержал его Кирилл Прохорович. — Сколько тебе? Небось и восемнадцати нет? Вся жизнь, можно сказать, впереди. Дело ли со лжи ее начинать, с запирательства? Не дело! Учись за свои поступки отвечать, вот что я тебе скажу.

— В чем?.. В чем мне признаться?! — Юльку трясло. Слезы, вымочив платок, не впитывались им больше, а размазывались по щекам, стекали за ворот и на куртку. — Да, это я! Я! Я!

— Так-то лучше, — удовлетворенно заметил Кирилл Прохорович.

Тут Юлька вскочила со стула и первый раз в своей жизни стала кричать, одновременно и пугаясь своего крика, и злорадствуя по поводу его отчаянной громкости, и, кажется, немного надеясь, что ее крик повредит-таки кое-кому барабанные перепонки.

— Да, я! Я! — кричала Юлька. — Это я застрелила президента Кеннеди! И Мартина Лютера Кинга тоже я! И землетрясение в Средней Азии — мое дело! А грипп? Когда зимой была эпидемия, помните? Это я всех заразила, всю Москву! Я!

Она рухнула на стул и вдруг отчетливо и как-то очень спокойно подумала, что все нелепости, выкрикнутые ею, все же для нее самой менее нелепы, чем то, в чем ее хотят обвинить. Но ведь это только в собственном ее представлении подозрение в обвесе является чушью, ересью, ахинеей и околесицей, бредом сивой кобылы.

А для тех, кто ведет сейчас допрос с пристрастием? Все они уверены в ее вине. В большей или меньшей степени, но уверены. Как же им доказать? Как доказать, что не могла она это сделать? Как убедить, что если бы она такое совершила, то была бы не Юлей Роговой, но кем-то совсем другим или другой, с иными мыслями, интересами, даже непохожей внешностью, с другим папой и другими друзьями. Как же им доказать, что не могла она это сделать, что она — не могла?!

— М-да… — протянул Виктор Егорович, когда общая оторопелость, вызванная Юлькиными криками, прошла и все попривыкли к установившейся в кабинете тишине. — М-да… Жалко президента Кеннеди, хороший был человек. Его в шестьдесят третьем, что ли, убили? Тебе сколько тогда было? — спросил он Юльку, но та не ответила. — Годика три… Здорово ты его!..

За президента Кеннеди Кирилл Прохорович на директора обозлился:

— Шуткуешь, директор? Мы тут не в бирюльки играем, нам рассусоливать некогда!

— Теперь всем некогда, — философски заметил Виктор Егорович. — А ты пиши, пиши, в центре разберут!

— Вот это ты в точку, — усмехнулся Кирилл Прохорович. — Там разберут, а за нами дело не станет, завершим сей же час.

Но завершил он свои писания не сей же час, а провозился с актом довольно долго. Потом составил еще один — на изъятие кусочка жира для передачи последнего в лабораторию. Кусочек был торжественно водворен в полиэтиленовый пакет, пакет затянут шпагатом и опломбирован. Затем Кирилл Прохорович потребовал, чтобы Мария Степановна и Юлька подписали акты и чтобы директор подписал тоже. Сделать это никто из них не отказался, что составителю актов и его помощнику явно понравилось. Далее заведующей отделом и Юльке было официально предложено написать объяснения. Юлька с этим справилась быстро, а Мария Степановна порядочно помучилась. В общем, все заняло массу времени, и рабочий день в магазине уже кончился.

Когда документы были, наконец, оформлены, Кирилл Прохорович встал, расправил плечи, похрустел суставами пальцев.

— Так как с приказом, директор?

— Обождем.

— Ждать да догонять — хуже нет, — сказал наставительно Кирилл Прохорович. — Леша, соедини-ка меня с директором торга.

Помощник взглянул на часы, а потом — вопросительно — на своего начальника.

— Звони домой, звони. Злее будет!

О происшествии он доложил по-военному сурово и четко, заметив в конце, что директор по непонятным причинам не хочет дать принципиальной оценки случившемуся и даже отказывается отстранить виновницу от работы. Трубка, как видно, немедленно потребовала к себе директора — Кирилл Прохорович, сказав: «Будет исполнено», оторвал ее от уха и подержал в вытянутой руке, пока не взял директор.

Воспользовавшись этой небольшой паузой, Юлька спросила:

— Мне можно идти?

Она не хотела, просто не в силах была услышать, как ее директор тоже скажет: «Будет исполнено!» или что-нибудь в таком роде. Но другого сказать он, конечно, не мог.

Юлька тихо вышла из кабинета. «Навсегда!» — подумала она. Стало тоскливо и больно.