Спасибо за покупку

Глава четвертая

Уже пять дней Юлька работает в магазине. Пять долгих дней, которые тянутся с восьми утра и до семи часов вечера. Но это только для нее до семи, для остальных еще дольше. Ведь Юльке нет восемнадцати лет, и ее отпускают раньше. Она уходит, а магазин продолжает торговать еще целых два часа.

На Юльке белая куртка и светло-синий берет, как у всех продавцов. Халаты здесь носят только директор, заведующие отделами, их заместители и работники бухгалтерии. Правда, зачем последним нужны халаты, Юлька себе представляет слабо.

Обязанности ее пока не сложны, но хлопотливы.

Она готовит товары к продаже: освобождает их от тары, протирает банки, зачищает масло — соскабливает заветренный слой с дышащих холодом светло-желтых монолитов.

Она нарезает трескучую оберточную бумагу, орудуя длиннющим гастрономическим ножом, который сточен почти до самой спинки.

Вместе с другими ей приходится подтаскивать продукты из подвала, и это не очень легко.

А что поделать? Строгим распоряжением торга грузовой лифт остановлен по жалобе пенсионера со второго этажа. Того самого, которого встретила она в первый день у директора в кабинете. Говорят, будто лифт пустят снова, как только соорудят бетонное основание для мотора. Новое основание будет гасить вибрацию, уменьшится шум, и подъемник перестанет отравлять стариковскую жизнь. Только когда это будет?

Еще Юлька учится красиво выкладывать товары в витринах прилавков: накручивать розочки на кусках шоколадного и сливочного масла; составлять причудливые фигуры из тугих блестящих плавленных сырков, в особом порядке располагать красные и желтые головки благородных сыров — этаких аристократов среди товаров молочного отдела.

Она уже кое-что знает о продуктах, проникла, можно сказать, в их некоторые тайны. Диетические яйца, оказывается, считаются диетическими лишь в течение десяти дней с момента носки — дата проставляется на каждом яйце. Когда же истечет этот срок, их разрешается продавать только по цене столовых, то есть уже не по рубль тридцать, а по девяносто копеек за десяток. А куда девается разница? На этот вопрос Юлька пока ответить не может.

Она знает теперь, что до начала работы циферблатные весы в отделе обязательно выверяются и стрелка их устанавливается строго на нуле. Мария Степановна, заведующая отделом, очень внимательно за этим следит. Еще она проверяет наличие ценников над образцами товаров, а новые ценники выдает собственноручно и расписывается на обороте каждого. Это если старые загрязнились или поступили продукты, на которые ярлыков с ценами не было.

Между делом Юлька наблюдает за людскими приливами и отливами у прилавка, присматривается к покупателям. Некоторые ей уже знакомы.

Каждое утро в девять часов приходит общительная старушка с ясными и тихими глазами. Покупает она два пакета молока: пакет обыкновенного для себя и жирного, шестипроцентного или топленого, для двух своих сиамских кошек, вернее, для кошки и кота. Зовут их Клепа и Филька, они избалованы и пьют только дорогое молоко, а от простого отказываются.

Около двенадцати появляются двое рабочих в синих комбинезонах и покупают по бутылке кефира. Товар штучный, взвешивать его не надо, а потому свои покупки они пытаются получить без очереди. Это всякий раз вызывает переполох и злые нападки женщин. Однако двое в комбинезонах не отступают, а на недовольные выкрики отвечают постоянно одними и теми же фразами:

— Машина у меня тут, автомобиль! Понимаете, мамаши?! Бензин в нем горит! — хитрит первый.

— Ну, чего шуршите, женщины? — удивляется второй. — Не вино ж мы берем, право слово!

В очереди много пенсионеров. Им стоять особенно трудно — в торговом зале духота, тяжелые сумки с продуктами обрывают руки. Юлька как-то сказала об этом Антонине Сергеевне, старшему продавцу, но та только пожала плечами:

— Без очереди их, что ль, обслуживать? Да ведь тут такое начнется! Не беда, потерпят. Делать-то им все равно нечего.

Антонине Сергеевне сорок пять лет, в магазин она пришла совсем девчонкой и работает в нем куда больше, чем Юлька живет на свете. Лицо у нее обычно доброе и приветливое, особенно в первой половине дня. А когда Антонина Сергеевна улыбается, на щеках образуются ямочки и вся она как-то сразу молодеет.

Работает Антонина Сергеевна сноровисто и споро. Юльке приятно наблюдать за ее руками, которые будто сами находят нужный товар, что-то завертывают или нарезают, двигаясь расчетливо и точно. С покупателями она ровна, обходительна, по-хозяйски спокойна, а их заискивания или раздраженность не выводят ее из состояния деловой сосредоточенности.

Правда, так бывает только до середины работы, часов до трех или четырех, смотря по тому, каким выдался или как складывался день. Но к концу дня или еще раньше руки Антонины Сергеевны начинают сбиваться с ритма, а самые обычные вопросы или просьбы покупателей кажутся ей бестолковыми или не в меру настырными, выводят из себя.

Однако, если она резко возразит покупателю или отмахнется от него, будто от назойливой мухи, вскоре затем обязательно потихоньку спросит у Юльки:

— Слышала, как я его?

— Слышала, — так же тихо ответит Юлька.

— Никогда себе такого не позволяй. Покупатель — он всегда прав! Запомнила?

— Запомнила, — шепнет Юлька в ответ.

Дело в том, что Антонина Сергеевна — Юлькина наставница, она обучает Юльку торговому ремеслу: рассказывает о свойствах товаров, о сроках их реализации, о том, как товар взвешивать, нарезать, проверять его качество по органолептическим — ну, и словечко! — признакам, и еще о многих вещах.

В обязанности Антонины Сергеевны входит также обучение Юльки вежливому и культурному обращению с покупателями. А тут, понятно, личный пример занимает не последнее место. Вот почему каждый собственный срыв, допущенный в присутствии Юльки, Антонина Сергеевна переживает, в десятый раз спрашивая Юльку:

— Слышала, как я его?

— Запомнила! — уверенно обещает Юлька.

Ответ неожидан для обеих, и Юлька еще не знает, какую он вызовет реакцию у наставницы. Но Антонина Сергеевна нисколько не сердится, хотя ее система воспитания вежливости методом «от противного» идет прахом. Помимо Антонины Сергеевны и Клавы, в Юлькиной смене работает еще одна продавщица — Лиза.

Она старше Юльки на четыре года. Кажется, не так-то и много, но за этот недолгий срок Лиза уже ухитрилась невозвратно потерять фигуру, стала коротенькой и полной.

Окончив школу, Лиза собиралась поступить в институт кинематографии, но вместо этого вышла замуж, что, по ее словам, в наше время сделать не легче, чем пройти три тура испытаний на актерском факультете при тысячном наплыве абитуриентов. Теперь у Лизы трехлетний сын Колька и муж, которого тоже зовут Николаем. Муж безумно любит Лизу, встречает ее каждый вечер, дико ревнует ко всем и ко всему, даже к магазину, поскольку слово «магазин» тоже мужского рода — об этом Юлька узнала из первого же разговора.

Вообще-то трудно представить себе Лизу кинозвездой, и та, рассказывая о своей несбывшейся мечте, прекрасно это понимает.

— Я как тростинка была, честное слово! — говорит она, сложив молитвенно руки на своей высокой груди. — Как ивовый прутик, клянусь! Пришла в институт, все ахнули: сама тонюсенькая, а глаза большие-большие, голубые-голубые, ну, такой наив, такой типаж — умереть!

Что верно, то верно — глаза у Лизы и большие и голубые, правда, наивными они Юльке не кажутся. В них постоянно пляшут озорные бесенята, маленькие шалые чертики. Скорее всего, именно эта бродящая в Лизе потусторонняя сила заставляет ее постоянно менять свой облик, однако не играть, нет, а быть то одной, то другой Лизой, придуманной по настроению или к случаю.

Сегодня с утра Лиза воплощает в себе августейшую особу, утомленную тяжелыми драгоценностями, многочисленными балами и бесконечными дворцовыми интригами.

— Слышь, малявка! — обращается к ней затертый лысый мужичонка. — Кинь два плавленых. Поживей! Нам для дела.

И слышит царственно-удивленное, сопровождаемое гордым поворотом головы и холодным, надменным взглядом:

— Вы мне?

Наверное, в ней есть какая-то внутренняя стать. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на несчастного покупателя. Он ошарашенно молчит и, наконец, выдавливает из себя никогда не употребляемое им в подобных обстоятельствах:

— По… пожалуйста!

Клаву Юлька старается не замечать. Но не замечать человека, который находится рядом с тобой целый день, трудно. И Юльке волей-неволей приходится с Клавой разговаривать. Она старается скрыть неприязнь, не выдать своей подозрительности, и все-таки разговор выходит сухой, а отношения искусственными и натянутыми.

Юльке кажется, что и другие работники отдела не жалуют Клаву своим расположением. Но Клава в этом как будто и не нуждается. Держится особняком, всегда одна. В обеденный перерыв, когда все рассаживаются за столом в небольшой задней комнатке и начинают обмениваться припасами, она садится в сторонке на ящик и мелко грызет что-то зажатое в кулачке, уперев в стенку взгляд отсутствующий и неподвижный.

Больше, чем остальные, с Клавой общается заместительница заведующей молочным отделом Калерия Ивановна Кононова, цветущая женщина с фигурой гренадера и томным волооким взглядом. Юлька считает, что сложена она превосходно, только природа немного ошиблась в масштабах или, возможно, во времени, произведя Калерию Ивановну на свет в нашу эпоху, а не в отдаленном будущем, когда человеческая порода в результате акселерации разовьется и богатыри станут явлением обычным.

Юльке кажется, что Клава побаивается Калерию — так запросто зовут здесь заместительницу Марии Степановны. Таков принятый тут обычай: все женщины друг друга называют по имени, независимо от возраста. Впрочем, возраст у большинства из них либо средний, либо выше среднего. Молодежи почти нет, человек пять, не больше. И это на восемьдесят работающих. Не густо.

Юлька пока мало кого знает из других отделов. Зато ее теперь узнали многие. Вот как это получилось.

Позавчера в обеденный перерыв директор задумал провести производственное совещание или профсоюзное собрание — Юлька так и не поняла, что именно. Собрали всех прямо в торговом зале, поскольку ни красного уголка, ни другого подходящего для подобных целей помещения в магазине нет.

Вынесли стол, покрыли бордовой, в чернильных пятнах скатертью, поставили два стула. На них сели директор и председатель цехкома, она же заместитель заведующей гастрономическим отделом, Нина Семеновна Лобанкова. Очень серьезная, в очках.

Все остальные, недовольные, между прочим, что их оторвали от обеда, разместились кто где: стояли у прилавков или за ними, сидели на ящиках. Алексей Андреевич устроился прямо на полу, по-восточному поджав ноги.

— Мы короте́нько, — предупредил директор.

К длинному разговору обстановка и не располагала, особенно если учесть, что в витринные окна нет-нет да и заглядывали прохожие, отвлекая внимание своим любопытством.

— Значит, так, — начала Нина Семеновна, председатель цехкома, и немного покашляла. — Слово предоставляем нашему директору Виктору Егоровичу.

Директор встал со стула, одернул белый халат, обвел всех взглядом и поморщился, когда в его поле зрения попал сидящий на полу Алексей Андреевич.

— Все мы неоднократно читали и изучали материалы XXV съезда партии, — сказал Виктор Егорович. — Знаем, что в них говорится о торговле, какая роль ей отводится в десятой пятилетке. Хочу напомнить еще раз слова Леонида Ильича Брежнева, сказанные им в докладе по этому поводу. — Из одного кармана халата он достал очки и нацепил их на нос, из другого — маленькую бумажку, развернув которую стал читать: — «Огромные резервы заложены в улучшении качества и ассортимента продукции». Так… Тут дальше об обуви… Вот! «Еще острее проблема качества работы, внимания к потребителю и его запросам стоит в торговле, общественном питании, бытовом обслуживании». — Он на секунду замолк, ища нужное место, нашел, прижал строчку ногтем и возобновил чтение: — «В отраслях промышленности, производящих товары народного потребления, торговле, общественном питании, в сфере обслуживания трудится более полутора миллионов коммунистов и трех миллионов комсомольцев, а всего занято около сорока миллионов человек. Обращаясь к вам, мне хочется сказать: товарищи, от вас, от вашего труда во многом зависит и благосостояние, и настроение советских людей. Помните об этом. Работайте лучше и инициативнее, равняйтесь на передовиков. К этому призывает вас, этого ждет партия». — Директор оторвал взгляд от бумажки, спросил: — Всем понятно?

— Понятно! — ответили со всех сторон, полагая, что собрание на этом закончится. — Ясно!

— Вот и хорошо, — сказал директор. — Но мало. Нам надо не только понимать, нам надо работать на уровне требований, предъявляемых съездом к торговле. У магазина, конечно, социалистические обязательства имеются. И всего коллектива обязательства есть, и по отделам. А вот различные полезные почины, трудовые инициативы передовых торговых предприятий почему-то мы не поддерживаем. Не включаемся, так сказать. Почему?

Кто-то возразил:

— Почины — они для универсамов, не для нас.

— Универсамы — дело хорошее, — кивнул директор. — Только ведь вот какая штука: строить универсамы начали в прошлой пятилетке, в Москве их открыто несколько десятков, по всей стране около двухсот. Так что в настоящее время подавляющая масса покупателей пользуется такими магазинами, как наш, то есть обычными райпищеторговскими магазинами. А это значит, люди судят о торговле, об уровне обслуживания главным образом по тому, как работают эти самые обычные магазины. Пока еще мы и такие, как мы, определяют и лицо торговли и ее душу!

Директора внимательно слушали, а с последней его фразой возникло даже небольшое шевеление среди присутствующих, выражавшее, как решила Юлька, некоторое удовольствие от высказанной им мысли.

— Вы знаете, я недавно у вас. Месяц ходил, присматривался. А теперь могу сказать: многого магазин еще недобирает. И в смысле товарооборота, и в смысле культурного обслуживания.

Директор снова залез в карман своего халата и вынул оттуда газету «Советская торговля», но разворачивать не стал, только ударил по ней тыльной стороной ладони.

— Тут написано, что ряд торговых предприятий выступил с трудовой инициативой под лозунгом «Отличное обслуживание — гарантируем». Читали?

Никто ему не ответил, и Виктор Егорович хотел было продолжить свое выступление, когда неожиданно откликнулся сидевший на полу Алексей Андреевич. Начав говорить, он одновременно стал подниматься и заканчивал свою реплику уже стоя.

— Не читали, Виктор Егорыч, не взыщи. Однако почин горячо поддерживаем и просим занести в протокол для отчета. Как ты сказал? Повтори, будь добрый. Чтоб знать, если кто из начальства спросит… Отличное обслуживание… чего делаем?

— Гарантируем! — бодро выкрикнула Лиза и подняла руку. — Мы — «за»!

Остальные тоже подняли руки, хотя ни председатель цехкома, ни директор голосовать за предложение не просили.

Виктор Егорович некоторое время грустно рассматривал своих подчиненных и молчал, так что никто не знал, следует ли ему опустить руку или делать это еще рано. Наконец Нина Семеновна Лобанкова, которая тоже держала руку вверх, уперев локоть в столешницу, обратилась к залу:

— Кто против?

Руки разом опустились.

— Воздержавшиеся?

Все молчали.

— Единогласно! — подвела итог Нина Семеновна.

— Стоп, стоп, не единогласно, — сказал директор. — Я, например, против.

— И я против, — неожиданно для себя самой сказала Юлька, подняв при этом руку.

Надо же было ей вылезти со своим мнением! В магазине без году неделя, а уже собралась кого-то учить. Несерьезно, нехорошо получилось. Юлька смутилась, вспыхнула до корней волос.

Наверное, и правда ее микровыступление выглядело самонадеянным и легковесным. Ехидный мясник, которого Юлька заприметила еще в день своего знакомства с магазином, бросил ей через зал:

— Яйца курицу не учат!

Юлька вся сжалась, ожидая и от других обидных и насмешливых замечаний, даже зажмурилась. Она поэтому не видела, как директор повернулся к мяснику, только услышала вопрос:

— Кто тут за курицу кудахчет? Вы, что ли? Заклевать, значит, нас с товарищ Роговой решили? Так ведь мы не зернышки! Верно, Юля? А?

Но теперь Юлька промолчала, хотя вопрос был обращен непосредственно к ней.

— Давайте-ка мы лучше выслушаем товарищ Рогову, узнаем, почему она против.

Сказал это директор резко, и все сразу притихли, а ехидный мясник вытянул и без того длинную свою физиономию.

— Смелей, Юль, не бойся!

Это подбодрила Юльку Майя, секретарь комсомольской организации магазина. Пришла она с опозданием, но, как видно, успела разобраться, что к чему. С Майей Юлька познакомилась, когда вставала на комсомольский учет. Майя ей понравилась — славная девчонка, некрасивая, однако по поводу своей внешности не комплексует, что обычно сразу бывает видно невооруженным глазом. Она заочно учится в торговом техникуме, летом увлекается водными лыжами, зимой — горными.

Юлька еще чуточку помедлила, прерывисто вздохнула и начала:

— По-моему, нельзя голосовать за то, чего не знаешь, в чем не разобрался. Так и за приговор себе самому недолго поднять руку.

— Ну, хватила, — засмеялась Калерия. — Мы вроде не в суде. Это там, что ни день, приговор выносят.

— Верно, выносят в суде. — Директор смотрел на Калерию строго и недружелюбно. — А зарабатывают заранее. Его и тут, например, заработать легче легкого. Если не вникать как следует в то, что делаешь. Прошу, товарищи, без замечаний. Продолжай, Рогова!

— Те, кто выступали с почином, о чем-то ведь думали, что-то предлагали такое, что может улучшить их работу, гарантировать отличное обслуживание. Я не знаю, может, у вас все это давно есть, а может, и нет. Надо же разобраться!

— Так-так, — сказал директор. — Давай!

— По-моему, кое-что улучшить все же можно. Я всего ничего в магазине, но и то вижу. Знаете, Константин Сергеевич Станиславский, когда создавал вместе с Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко Московский Художественный театр, говорил: «Театр начинается с вешалки». Мне кажется, он этим хотел сказать, что даже самое большое дело начинается с малого. И я вот думаю: а с чего начинается магазин? Наверное, с витрины. Покупатель, прежде чем войти к нам, на нее смотрит. И что видит? Темно-коричневый картонный окорок!

Никакого особого эффекта от своих слов Юлька не ждала. Но он был и что-то преодолел, сняв общую напряженность, возникшую, когда она начала выступать. В общем, аудитория грохотнула смехом, и атмосфера разрядилась.

— Вот! — Директор, довольный, щелкнул пальцами. — Одно конкретное предложение уже есть. Как сформулируем?

На помощь снова пришла Майя:

— Заменить оформление внешних витрин магазина с привлечением квалифицированных специалистов-декораторов.

— Спасибо, девочки! Хорошо! — Виктор Егорович наклонился к Лобанковой: — Запиши.

— Позволь мне, Виктор Егорович! — Алексей Андреевич протянул вверх руку. — Я скажу. Транспортер ленточный наклонный где б раздобыть. Товары с машины в подвал прямо по нему пойдут, так что таскать-надрываться не надо будет.

— Может, по твоему транспортеру и покупатели в магазин поедут, как по эскалатору? — Калерия Ивановна, стоявшая рядом с Алексеем Андреевичем, торкнула его согнутым пальцем в висок. — И-иэх, голова! Разговор о культуре обслуживания идет, а он знай себе легкой жизни ищет.

— Так ведь тяжко, — вздохнул Алексей Андреевич. — И затруднительно. Застрелиться можно!

— Не одним только подсобным тяжко, — горячо вступила Лиза. — Каждый день ящики таскаем, вместо того чтобы с покупателями работать. — Я, и Клава, и Юля тоже. Мы разве продавщицы? Мы верблюды! Какая уж тут культура обслуживания!

И вдруг как прорвало. Со всех сторон посыпались предложения, разгорались и гасли споры, каждый спешил высказаться и перебивал соседа. Но Виктор Егорович, несмотря на возникший сыр-бор, что-то улавливал, то и дело торопил Нину Семеновну Лобанкову:

— Пиши это, это важно! — И вполголоса диктовал: — Вот что запиши! — И диктовал опять.

Время от времени Виктор Егорович посматривал на Юльку и на Майю взглядом заговорщика.

Наконец директор попросил тишины.

— Товарищи, минуту! Перерыв заканчивается, скоро работать. Думаю, правильно сделать так: создадим небольшую комиссию и поручим ей изучить все поступившие предложения, а также собрать мнения у всех тех, кто сегодня их высказать не успел. Обобщим, выработаем мероприятия, конкретный, так сказать, план. А уж план этот рассмотрим тогда на собрании. Нет возражений?

Возражений не было.

— В комиссию давайте включим меня, если никто не против, председателя цехкома Нину Семеновну Лобанкову, от комсомола Майю и еще двух человек. Кого?

— Иноземцева, — предложила Юлькина наставница Антонина Сергеевна, — старшего бухгалтера.

— Обязательно! — одобрил директор. — Нам серьезный экономический анализ потребуется. Еще?

— Рогову, — выкрикнула Лиза. — Юлю Рогову!

— Но ведь я… — Такого поворота Юлька никак не ждала. — Нет, надо тех, кто давно работает, это лучше, правильнее…

— Тех, кто давно работает, мы включили, — сказал директор. — А свежий, не посторонний глаз тоже не будет лишним. Я бы ее включил. Как, товарищи?

— Включить! — дружно отозвались голоса. — Можно! Согласны!

В возгласах ощущалась симпатия. На сердце у Юльки сделалось тепло, а окружающие казались ей сейчас людьми милыми и душевными, даже мясник и Клава не вызывали настороженности. И вовсе не в удовлетворенном честолюбии здесь было дело. Юлькина натура требовала человеческой отзывчивости и добра. Сейчас она их хорошо чувствовала.

Однако сразу после собрания Юлька имела случай убедиться, что симпатия к ней не была столь единодушной, как это могло показаться на первый взгляд.

Она разрезала головку сыра сорта «Советский», орудуя специальным немудреным приспособлением, которое называется здесь «струна» и состоит из проволочки, протянутой между двумя деревянными ручками, когда рядом появилась Калерия Ивановна и стала за ней наблюдать. Под чужим пристальным взглядом работать было неприятно, но Юлька справилась с операцией как нельзя лучше — головка развалилась на две совершенно одинаковые половинки, поверхность срезов была ровной, без единой зазубринки. И все-таки Калерия Ивановна, осмотрев дело Юлькиных рук, небрежно процедила:

— Можно бы и поаккуратней. Только ведь это не на собраниях выступать, тут думать надо!

— Покажите, Калерия Ивановна, я посмотрю.

— А чего показывать? Ученого учить — только портить. Куда уж нам, серым. Ты вон про Станиславского знаешь, в театр ходишь…

Она отошла с полной убежденностью в справедливости ею сказанного. И убежденность эта была под стать фигуре Калерии Ивановны — такая же неколебимая, надежная, кареатидоподобная.

«Почему? — думала Юлька. — От меня она не видела ничего плохого. Зачем же так?» Враждебность, явственно прозвучавшую в голосе и словах Калерии Ивановны, Юлька объяснить себе ничем не могла.

— Не обращай внимания, — посоветовала Антонина Сергеевна, слышавшая этот разговор. — Бесится баба, а чего — сама не знает. Забудь!

Произошел и другой, не менее неприятный случай, но совершенно иного рода. Как ни странно, он тоже был связан с ее выступлением на собрании.

В мясном отделе, помимо длинного ехидного продавца, работал еще один, которого звали Саша. С тоненькими, в ниточку, усиками, пышными баками, он напоминал Юльке лихих гусаров времен Отечественной войны 1812 года, знакомых ей по многочисленным репродукциям и литографиям, посвященным этому героическому периоду. Сходство подчеркивалось Сашиной военной выправкой, оставшейся, скорее всего, после недавней армии: грудь вперед, плечи разведены, между лопатками можно засунуть кулак.

После собрания Саша несколько раз подходил к молочному отделу, не имея к тому никакой служебной необходимости, и, повертевшись некоторое время, молча с достоинством удалялся.

Антонина Сергеевна заметила его маневры и сердито спросила:

— Какого лешего этот-то сюда наладился?

— «Любовь, любовь…» — пропела Лиза, продолжая наливать сметану в поставленную на весы банку, и сразу превратилась в этакую Кармен, неповторимую и прекрасную во всем, даже в своем легкомыслии.

— Прекрати балаган, — бросила ей Антонина Сергеевна. — Какая еще там любовь?

— Не поняли? — Лиза перешла на свой обычный голос. — Саша из мясного в нашу Юлиньку влюбился. Не с первого взгляда, зато с первого выступления. На собрании, я имею в виду.

Юлька, смеясь, притянула к себе Лизину голову, шепнула:

— Жуткая ты болтушка, Лиза!

— Я не болтушка, а информатор.

Спустя день, то есть это было вчера, Юлька помогала разгружать машину. Она шла извилистым полутемным коридорчиком, неся кассету с пакетами молока, когда перед ней, словно из-под земли, вырос Саша. Конечно же, он ее поджидал.

— Пропусти! — тихо потребовала Юлька. — Слышишь?

Нет, он не слышал и не отвечал, только смотрел ей в глаза, одновременно стараясь вырвать из ее рук металлическую кассету-решетку, которую она инстинктивно приподняла и прижала к груди, защищаясь. Юлька цеплялась за эту решетку, как могла, изо всех сил. Но Саша коротко дернул ее, Юлькины пальцы разжались, решетка упала набок, посыпались по полу пакеты. В тот же миг Юлькину щеку и шею опалило его горячее дыхание, к ней тесно приблизилось и вжало в стену чужое, окаменевшее в напряженном усилии, упрямое тело. Отчаянный стыд парализовал движения, но продолжалось это недолго — силы словно удесятерились, она стала истово молча сопротивляться, выворачиваясь ужом из сжимавших ее тисков. «Ну чего ты, чего?» — слышала она Сашин шепот.

Внезапно тиски ослабели, и Юлька едва не упала, когда в последний раз рванулась, им уже не удерживаемая.

Рядом стояла Калерия Ивановна и обстоятельно рассматривала открывшуюся ей картину: растерзанную Юльку, поспешно отступившего Сашу, молочные пакеты на полу, один из которых был раздавлен во время короткой и яростной схватки.

Юлька тоже посмотрела на молоко. Белая лужица жирно поблескивала в неверном свете далекой и тусклой лампочки. Прибежала кошка — серого цвета, большая. Она стала жадно лакать молоко, время от времени встряхивая мордочку и облизываясь. «Откуда кошка?» — подумала Юлька. Никаких других мыслей в голове не было.

— Смотрю, быстрая ты, — сказала Калерия Ивановна после несколько затянувшегося молчания. — Как в общественной, значит, жизни быстрая, так и в личной. Ну-ну!

Юлька нагнулась, стала подбирать пакеты. Саша повернулся уйти.

— Эй-эй, кавалер! — крикнула ему вдогонку Калерия Ивановна. — А деньги? За разлитое молоко кто будет платить? Ты давай-ка в кассу двадцать пять копеек пробей. Слышишь?

Саша не ответил, скрылся за поворотом коридора.

— Я заплачу́,— не поднимая лица, буркнула Юлька.

— Выходит, полюбовно у вас. Свадьбу-то когда будешь справлять?

Калерия Ивановна возвышалась над Юлькой могуче и монументально, как памятник. Только вот чему памятник? Героическому Юлькиному сопротивлению? Или ее стыду? Впрочем, кто из людей захотел бы увековечить свой стыд? В детстве Юлька часто жалела, что у нее нет старшего брата. Сейчас она снова, как никогда остро, пожалела об этом. Был бы старший брат — веселый и сильный, — он бы заступился. А она? Что может сделать она?

— Брысь! — бросила Юлька кошке, вкладывая в это слово все, в ней накипевшее.