Спасибо за покупку

Глава третья

Вернувшись домой, Юлька первым делом забралась под душ. Плечи, спина, все тело было налито свинцом, сила земного тяготения вдруг многократно увеличилась. Вода дробно барабанила по резиновой шапочке, приятно стегала лицо, когда Юлька поднимала его кверху, быстрыми мягкими струями стекала вниз. Усталость и тяжесть постепенно уходили куда-то, исчезали. Чтобы ускорить этот процесс, Юлька резко завернула кран горячей воды и открыла на полную мощь кран холодной. Сразу перехватило дыхание. Но она заставила себя досчитать до ста, потом пять раз повторить «До Клавы мне нет никакого дела!», еще пять раз «До директора тоже!» и с визгом выскочила из-под душа.

— Жизнь прекрасна! — доверительно сообщила Юлька своему отражению в зеркале. Фраза шофера пришлась кстати.

Сунув ноги во вьетнамки и накинув халат, она присела у телефона и стала накручивать диск. Валерия сняла трубку тут же. Голос был низким и бархатистым.

— Говорите!

— Скажу! Всю правду скажу! Не вели казнить, вели миловать, матушка царица!

— Юшка!

Валерия рассмеялась, поцеловала воздух перед трубкой, и телефон донес до Юльки звук ее поцелуя. Юлька тоже поцеловала воздух.

— Сегодня жду. Расскажешь все-все! — торопливо сказала Валерия и нажала на рычаг, не поинтересовавшись, сможет ли прийти Юлька. Это было в духе Валерии — ей никто, никогда и ни в чем не отказывал.

Юлька еще немножко посидела на тахте и поболтала в воздухе ногами.

Свобода и полная независимость, которые обрела Юлька на оставшуюся часть дня и вечер, воспринимались как легкий веселый праздник. Праздник существовал в самой Юльке, заставлял томительно замирать сердце в предвкушении ожидаемой и одновременно нежданной радости, неизвестно какой, непонятно с чем связанной, а значит, таинственной и потому еще более привлекательной.

Юлька подумала о том, как мало все-таки человеку надо. Ну, отпустили пораньше домой из этого тягомотного, жуткого, страшного магазина — сразу после разгрузки; ну, хорошая погода; ну, встретится она с подругой. Что еще? Ну, погуляет, скажем, немного, съест две порции мороженого — больше не осилит. А дальше? Все это не повод для телячьей радости, которая ее разбирает. Впрочем… Юлька вспомнила, какое счастье обуревало класс, когда неожиданно срывался последний урок. Все радовались и веселились, хотя особых причин для ликования тоже, кажется, не было. Придя домой раньше обычного, она скучала. Однако заболей назавтра другой преподаватель — все повторялось.

Юлька натянула свои любимые джинсы, надела батник — желтую трикотажную кофточку, напоминающую покроем мужскую рубашку, — который папа привез ей в прошлом году из Праги, низко на бедрах затянула широкий ремень. Всё, можно отправляться! Вот только захватить яблоки, ветчину, а также пирожки, испеченные соседкой Полиной Савельевной для папы, — прежде всего Юлька поедет к нему.

Больница находилась недалеко, четыре остановки автобусом, ждать которого Юльке не пришлось — подъехал сразу.

Устроившись с правой стороны у окна, она принялась внимательно читать вывески, мимо которых проезжала, и рассматривать прохожих. Это было особенно интересно, поскольку прохожие не знали, что Юлька на них смотрит. Правда, автобус двигался довольно быстро и, чтобы не потерять из виду очередного пешехода, Юльке приходилось крутиться на сиденье.

Так продолжалось некоторое время, пока она не заметила, что на нее смотрят с не меньшим интересом, чем она на прохожих.

Особенно пристально, не сводя дымчатых очков, разглядывал ее загорелый молодой человек, сидевший у передней кассы спиной по движению и лицом к Юльке. Рядом с ним лежала авоська, наполненная продуктами: сок манго, бутылка с ряженкой, еще какие-то свертки. «Вернулся с юга, — подумала Юлька. — Едет в больницу». Она снова стала смотреть в окно и о молодом человеке в дымчатых очках тут же забыла.

Больница занимала весьма солидную территорию и была построена прямо в лесу. Ее корпуса белели сквозь ветвистые кроны высоких деревьев. Всю территорию окружал глухой бетонный забор, в котором невдалеке от автобусной остановки имелся проем, точнее, дыра, пробитая неизвестно кем и непонятно каким способом.

Юлька пролезла в дыру и пошла по твердо утоптанной тропинке, которая выходила прямо к папиному корпусу.

Войдя в отделение, Юлька приветливо поздоровалась с палатной сестрой, которая сидела у своего поста — просторного белого шкафа. Сестра раскладывала по пакетикам разноцветные пилюльки. Рядом на электрической плитке кипятились иглы для шприцев, и вода в никелированной коробочке громко урчала.

Дверь в папину палату была третьей от медицинского поста.

Когда Юлька, подвинув стул к постели отца и поправив ему подушки, присела, он похлопал ее по руке, бледно улыбнулся:

— Что скажешь, дикобраз?

Папа почти никогда не называл Юльку по имени, только если сердился или если что-нибудь случалось. Обычно же она бывала мартышкой, ежиком, сорокой, зайцем и т. д. Иногда в ход шли обидные прозвища, вроде поросенка или крокодила. При этом черты человеческого характера, которыми в народе наделяются те или иные представители фауны, у Юльки могли отсутствовать, значения данное обстоятельство не имело. Бывало, что поросенком она неожиданно оказывалась после тщательной уборки квартиры, сорокой становилась, просидев молча весь вечер за книгами, а барашком — получив три пятерки по трем предметам сразу. Еще в раннем детстве Юлька пыталась у папы выяснить, почему она в одном случае мартышка, а в другом ежик или белка, с чем это все-таки связано. Всерьез папа ей не отвечал, только смеялся и говорил, что в Юльке уживаются все на свете зверушки. «Я зоопарк, да? — хныкала маленькая Юлька. — Не хочу!..» — «Нет-нет, — успокаивал ее папа. — Конечно, не зоопарк! Ты — джунгли, ты — пампасы, ты — лес, ты — река, море, океан, воздух, земля, весь мир!» Юлька отступала. Потому, наверное, что обижаться на весь мир глупо даже в дошкольном возрасте. Как же давно это было!

Юлька подробно рассказала папе обо всех, кто звонил и справлялся о его здоровье, о том, что Полина Савельевна снова напекла ему целую гору пирожков с зеленым луком и яйцами, но она, Юлька, не удержалась и съела несколько штук, что квартира ею содержится в образцово-показательном состоянии, а счета за телефон, газ и свет оплачены своевременно. Юлькина информация хоть и касалась самых разнообразных явлений и фактов, была проникнута единой организующей идеей: все сообщения имели исключительно позитивный характер и предназначались для пробуждения положительных эмоций.

Поэтому-то Юлька и не призналась папе в том, что не станет сдавать экзаменов в институт, что поступила работать. Отрицательные эмоции, которые могло вызвать это известие, Юлька не сумела бы нейтрализовать ничем. Оставалось одно: ждать, хотя чего именно ждать и до какого момента, Юлька не знала сама. В жизни для нее не было сейчас ничего менее определенного, чем час признания, и ничего более определенного, чем само это признание, его роковая неотвратимость.

— Много занимаешься? — спросил папа, словно нарочно, словно знал, о чем она сейчас думает.

— Грызу, — сказала Юлька. — А что?

— Да так. Просто спросил.

— Скоро все высшее образование заимеют, — недовольно пробурчал папин сосед по палате, Петр Никанорович, таксист. — Работать будет некому.

— А каково ваше мнение на сей счет, товарищ пума? — спросил папа у Юльки.

Но Юлька решила в разговор не вступать. Не хватало ей сейчас пускаться в рассуждения о дипломах, самое время! От одного упоминания о них внутри начинало ныть.

— Петр Никанорович просто шутил, когда говорил, будто высшее образование мешает людям работать, — не дождавшись ответа, продолжал Юлькин папа. — Диплом — прекрасная цель в человеческой жизни. Если он не самоцель, конечно… Что же касается цели, то о ней, точнее, о «рефлексе цели» писал еще академик Павлов.

И он рассказал, что академик Иван Петрович Павлов рефлекс цели считал основной формой жизненной энергии человека. По Павлову, рефлекс этот является как бы неким двигателем, вырабатывающим энергию творчества, делающим существование людей наполненным и счастливым. Вся жизнь, ее улучшения, ее культура, создается людьми, стремящимися к той или другой поставленной ими перед собой цели. Стоит исчезнуть цели, и сама жизнь перестает привлекать, притягивать к себе, одна за другой рвутся нити, связывающие человека с ней.

— Ну, а какие уж такие особые цели у таксиста? — Петр Никанорович задал вопрос, который могла бы задать Юлька, но не решилась, боясь выдать свою прямую заинтересованность. — Или что это за высокие цели у уборщицы? Плафон под потолком протереть? Выше-то ей вроде некуда…

— Неверно! — живо откликнулся Константин Николаевич. — Абсолютно неверно! Всякая общественно полезная профессия предполагает, включает в себя цели благородные и содержательные. И таксист и уборщица — все служат людям, а это очень и очень много! И вот что еще: в рамках любой специальности возникают свои цели, свои задачи, далеко не примитивные, как иногда принято думать. Да, да, к сожалению, принято, — повторил Юлькин папа, будто с ним кто-то собирался спорить. — И это нехорошо! Но уж совсем плохо, когда по отношению к таким профессиям проявляется мещанская чванливость, тупая барская заносчивость. И ведь не только проявляется — у иных она превратилась чуть ли не в условный рефлекс, грозящий стать безусловным. Вот ведь как!

«Милый мой папка, — думала в это время Юлька, — дорогой мой, ты, как всегда, все правильно излагаешь. Правильно, благородно, немного возвышенно. Но что бы ты сказал, если бы знал, что собственная твоя дочь, единственная и любимая, которая сидит здесь с невозмутимым видом, вовсе не будущий медик, а самый настоящий продавец! Прода-вец! Так ли бы ты стал расхваливать все профессии подряд?!»

Юлька все же немного стыдилась этих своих мыслей. Стыдилась, поскольку папа никогда бы ей не сказал того, во что не верил сам. В разговорах с ней он не допускал даже намека на неискренность, а двуличие презирал, как величайшее на свете зло. Нет, папа, конечно, верил в то, о чем говорил. Не верила Юлька. Она стыдилась своих мыслей и все же наперекор себе испытывала противненькое желание, чем-то похожее на возникавшее в детстве, когда хотелось разломать еще одну игрушку и посмотреть, что там у нее внутри. Искушение сознаться во всем прямо сейчас, разом выпалить тайну, и дело с концом, — это искушение немыслимым, нетерпеливым зудом отдавалось в нервах, дразнило, брало, как в школе, на «слабо́». Но цена! Цену-то она понимала. И это были совсем не игрушки, стоимость которых могла не приниматься в расчет.

Юлька на всякий случай прикусила язык — отнюдь не в переносном, а в самом прямом смысле, вполне натурально — и некоторое время подержала его так, прижав между верхними и нижними зубами.

В палату впорхнула сестра:

— Как тут у вас? С уколами сейчас приду.

— Эх-хе-хе, — испуганно повздыхал Петр Никанорович.

Хорошенькое личико сестры сморщилось в кислой, пренебрежительной гримаске.

— Мужчины! — с презрением бросила она, обращаясь исключительно к Юльке. — Никакой боли не переносят. Мнительные!

Юлька собралась уходить. Она вынула и положила в тумбочку принесенные продукты, поцеловала папу, улыбнулась Петру Никаноровичу.

О том, что мужчины боятся боли и переносят ее труднее, чем женщины, Юлька вроде бы слышала. Но случай убедиться в этом воочию представился впервые. Все-таки смешно: сильный пол, добытчики, охотники, мужественные защитники женщин. Что там еще? Воины, первопроходцы. Странно как-то, не вяжется одно с другим. А может, всегда так, во всем и везде? Может, и не должно вязаться?

Вдруг она поймала себя на том, что занимавшая ее проблема каким-то непонятным образом связывалась с Клавой, с тем, как выглядел Клавин поступок внешне и что он собою представлял по существу.

— Не хочу! — сказала вслух Юлька. Мыслями о магазине она боялась спугнуть свое праздничное настроение. — До Клавы мне нет никакого дела!

Юлька направилась к тропинке, чтобы по ней выйти к остановке.

Подойдя к больничному забору, Юлька обнаружила рядом с проемом, в который ей предстояло пролезть, тетрадный листок, приколотый к щелястому бетону веточками. Никаких надписей на нем не имелось, просто был нарисован кораблик. Небольшой красный кораблик с тремя мачтами и красными же парусами, упруго надутыми ветром. Кругом кипело море и простиралась безбрежная даль — неизведанная, манящая и таинственная.

А невдалеке, справа от тропинки, сидел тот самый загорелый молодой человек, которого она видела в автобусе. Сидел на траве и во все очки глядел на нее. «Во все очки», — именно так подумала Юлька.

Она снова стала смотреть на кораблик, стремительно и безмолвно летящий вперед, на застывшие над ним стрельчатые облака, на неторопливо шумящие волны. Или это шумели окружающие Юльку березы, чьи ветви едва перебирал легкий и нежный ветер? Тревожно и сладко заныло в груди. Она глубоко втянула в себя воздух. Голова закружилась на миг, деревья приблизили друг к другу свои вершины, и где-то там, в опрокинутой вверх зеленой бездне, в самом конце ее, застыла густая синь то ли неба, то ли моря. Что-то приближалось и что-то удалялось, что-то неведомое окружало и вливало тревогу, а маленький упрямый кораблик продолжал плыть к далекому горизонту, за которым прятались все радости и печали.

Так продолжалось недолго, быть может, минуту, не больше. Потом Юлька снова взглянула на рисунок, побаиваясь и одновременно надеясь, что пережитое ею повторится. Но нет — кораблик как кораблик, нарисован красным фломастером, в общем, умело. Видно, автор рисунка не впервые взял в руки карандаш. Где-то внутри, глубоко-глубоко, шевельнулось легкое сожаление.

Юлька вздохнула.

Взглянуть снова на парня она не решилась и полезла в дыру. Едва просунув голову, увидела, что к остановке выруливает автобус и, еще не дотянув до нее, открывает двери. По чисто московскому обычаю — даже если никуда не спешишь, все равно бежать к автобусу, будто другой никогда не придет, — Юлька бросилась вперед.

Пропустив ее, двери автобуса со скрипом соединились. Машина тяжело двинулась и стала набирать скорость.

Юлька подошла к заднему стеклу. У проема в больничном заборе стоял парень в очках.

Заднюю часть автобуса сильно подбрасывало и качало. Казалось, прыгает сама улица с ее тротуарами, деревьями и домами. А вдали, все уменьшаясь в размерах, металась и дрожала вместе с улицей одинокая фигурка, словно обуреваемая нетерпением и отчаянием.

По дороге Юлька думала о том, что работа — это еще не все в жизни, что никакая самая скучная и неинтересная работа не отнимает у человека всего его времени, а значит, можно как бы разделить себя между одним и другим, стиснув зубы, отбывать положенные часы, а потом — жить. И быть счастливой! Вернее, быть счастливой и несчастной одновременно. А может, так и должно выглядеть счастье?..

У Валерии торчал Славка Колесов. Он и открыл дверь, когда Юлька позвонила.

— Привет труженикам прилавка!

— Спасибо, Слава, можешь сесть, — сказала Юлька тоном их литераторши, которая была всегда без ума от Славкиных ответов и сочинений.

Валерия и Славка принялись с пристрастием ее расспрашивать о первом рабочем дне, точнее, о половине дня, проведенном Юлькой в магазине. При этом Валерия всячески старалась подбодрить Юльку, Славка же в своих суждениях был до противности категоричен.

Выслушав историю о разбитой банке со сметаной, о Клаве, он безапелляционно заявил:

— Жулье!

Юлькин рассказ о том, как она своими собственными руками разгружала машины, Валерию ужаснул. Когда же Юлька сообщила, что директор магазина занимался тем же самым, Славка коротко заключил:

— Бездарь!

Его нисколько не позабавила фигура подсобного рабочего и даже ошибка Алексея Андреевича, принявшего Юльку за директорскую дочь.

— Неудачник! — определил Славка.

В конце концов Славка ее разозлил, хотя еще несколько часов назад Юлька рассуждала пусть не так резко, но очень похоже.

— По-твоему, магазин — это сборище бездарей, неудачников и хапуг?

— Бессомненно! — ответил Славка словечком, которое еще в девятом классе сам сконструировал из слов «бесспорно» и «несомненно».

— Хватит тебе, — попыталась осадить Славку Валерия.

— Ну, а я? К какой группе ты отнесешь меня? — спросила Юлька.

— Ты — это особый случай. Придет время, уйдешь, поступишь в медицинский, окончишь, и тогда… — Он дурашливо завопил: — Доктор, клизму!

— А если не уйду?

— Уйдешь. Что сегодня важно для думающего молодого человека? — Славка встал и с видом мыслителя начал мерить шагами комнату, изредка рассеянно дотрагиваясь до красивых безделушек, расставленных там и тут. — Прежде всего важны две вещи: престиж профессии и возможность роста. Перспектива, так сказать…

— Простите, учитель, — перебила его Валерия. — А о перспективах зарплаты думающий человек не думает?

— Думает, но не в первую очередь. Гипертрофированные потребности давайте оставим взбесившимся мещанам и не будем их, то есть мещан, принимать в расчет.

— Не будем, — согласилась Валерия.

— Итак, первое: какова перспектива у нашего Юлика в ее любимом магазине, или, научно выражаясь, торговом предприятии? Перспектива единственная: закалившись в боях с покупателями и окончив высшие трехдневные курсы повышения там чего-то, в конце концов стать директором магазина. Но как вопрошал Омар Хайям: «Что дальше?» К счастью, этот вопрос нам любезно осветила сегодня сама товарищ Рогова — дальше по-прежнему будем таскать ящики и разгружать автомобили собственными ручками!

— Передержка! — решительно возразила Юлька, однако оратор на ее замечание не отреагировал.

— Что же касается престижа, — продолжил он, — то здесь дело обстоит еще печальней. Но сначала рассмотрим проблему в ретроспективе.

— Слова-то, слова какие знает! — сказала Валерия. — Перспектива, ретроспектива…

Славка ее не слушал. Его несло.

— Еще в стародавние времена приказчик и половой не вызывали симпатии ни в одном из слоев общества. Не щадила их и литература прошлого, отобразившая, так сказать, реальную жизнь во всех ее проявлениях. Даже лакей, чья, выражаясь современным языком, профессия…

— Лакей — не профессия, — вспомнила Юлька, — а характер.

— Ого! — изумился Славка. — Прекрасно сказано! Это откуда?

— Из моих будущих мемуаров.

— Что ж, почитаем. Так вот, слово «лакей» давно стало нарицательным. Но даже к лакею когда-то относились с бо́льшим уважением, чем к приказчику или половому. Вспомните Фирса из «Вишневого сада». Фирс вовсе не жалок. Он трагичен!

— Положим, некогда и актер был презираем, — вставила слово Валерия. — Что с того?

— Верно. Но тут традиция дала трещину. А к работникам прилавка, официантам и по сей день сохранилось, мягко говоря, отношение малоуважительное.

— Почему? — требовательно спросила Юлька. — Почему?

— Я не анализирую причин. Я лишь констатирую факты.

— Не идет ли такое отношение от тех самых взбесившихся мещан, о которых уже упоминал оратор? Ведь у нас всякий труд почетен, — напомнила Валерия.

Подруга щадила Юльку, ее самолюбие, но делала это, как показалось Юльке, несколько неуклюже. Самым же непонятным и странным было то, что Славкины разглагольствования начинали Юльку задевать всерьез, хотя она и повторяла сегодня про себя целый день: «До Клавы мне нет никакого дела!»

А Славка продолжал свои словесные упражнения, и Юлька не могла придумать, как достойно ему возразить.

Несогласие со Славкиными суждениями пришлось высказать в самой общей форме, причем не столь обидной, как хотелось бы.

— Ты уже большой мальчик, Славочка, а пользуешься чужим мнением, не составив своего. Опираешься на чьи-то — неизвестно чьи — мысли. Ай-яй-яй!

— Юлик, ты чего взъерошилась?

— Я, пожалуй, пойду, — устало сказала Юлька. — Рано вставать.

Юлька поцеловалась с Валерией. Та шепнула, имея в виду Славку:

— Дундук, не обращай внимания!

Дундуку пришлось выкатиться вместе с Юлькой, хотя он несколько раз прозрачно намекал, что мог бы еще посидеть и попить чайку.

Выйдя из подъезда, Юлька от неожиданности вздрогнула и вцепилась в рукав Славкиной куртки. Прямо на асфальте перед входной дверью мелом был нарисован кораблик, на всех парусах летящий вперед. Причудливые тени колеблемых ветром деревьев, сухой и холодный луч фонаря, падавший на рисунок, разреженный сумрак московского вечера — все это окутывало белый кораблик движущимся призрачным светом. Казалось, кораблик сам излучал этот свет — бледный, мерцающий.

— Юлик, ты что?

Славка, видно, подумал, что она испугалась чего-то, и обнял ее за плечо. Юлька вырвалась резко, даже, наверное, грубо, и это его немало озадачило. Она боялась и не хотела, чтобы ее увидели вот так.

— Слава, счастливо!

Она побежала. Славка обалдело глядел вслед, ничего не понимая. Крикнул:

— Постой, провожу!

— Не надо, сама!

У дома Юлька перевела дыхание. Сердце колотилось так громко, что своим стуком могло разбудить соседей, — окна были открыты. От этой бредовой мысли Юльке стало смешно и спокойно.

Вокруг ни души, только уснувшие под своими брезентовыми одеялами автомобили и тишина.