Спасибо за покупку

Глава четырнадцатая

Всю ночь Юлька пролежала на диване не раздеваясь, даже не сбросив с ног туфель. Она старалась убедить себя, что ее нет, просто не существует, что она исчезла, испарилась, выветрилась.

Как быть? Как, как ей быть? Рассказать о том, в чем призналась Клава? Пойти в магазин и рассказать? Или оставить все по-старому, молчать, не говорить ничего никому, покорно нести свой крест?

Юлька в сотый, в тысячный раз начинала тасовать доводы, мусолить их по одному. Сказать — не сказать, сказать — не сказать… Похоже, при любом раскладе в проигрыше оставалась она.

Что значит не сказать? Значит, опозорить себя в глазах окружающих, принять вину и получить клеймо, ни смыть которое, ни забыть, что оно существует, не удастся.

А что значит сказать? Подвести Клаву, возможно, отправить на скамью подсудимых, которая Юльке, скорее всего, не грозит. Пусть Клава за свою подлость заслужила самое строгое, суровое наказание, как и эта гадкая великанша Калерия. Ну, а Клавины девочки? Они-то чем виноваты? Что будет с ними?

Ладно, хорошо, предположим, она расскажет все-все о своем разговоре с Клавой. Но поверят ли ей? Кто ей поверит? Клава станет все отрицать, а свидетелей действительно нету. Чем она сможет доказать Клавину вину, вину Калерии? Она лишь усугубит свое положение: будут думать, что выкручивается, юлит, оговаривает других, чтобы спасти свою шкуру.

Да, кажется, Калерия может торжествовать полную победу. Но ведь она не ограничится тем, что устранила Юльку, — сделать это было проще всего. Новые порядки в магазине не по нутру Калерии. И она что-нибудь придумает, обязательно придумает, как опозорить и вытряхнуть из магазина Виктора Егоровича, Майю, как замарать всех, кто ей опасен, кто покушается на ее маленькое царство. Вправе ли Юлька допустить такое? Конечно, нет!

Значит, сказать?

Но ведь не поверят, а доказать она не сможет ничего!

Значит, не говорить?

Промаявшись до самого утра, вконец измучив себя сомнениями, она так и не смогла выбрать из двух зол меньшее. В девять неожиданно для себя самой Юлька решила поехать в Химки и стала лихорадочно собираться. Ополоснула лицо, причесалась, прогнала больно кольнувшую ее мысль, что магазин работает без нее уже целый час. Завтракать не стала — спешила, будто кто-то ее там ждал.

Уже трижды звонил телефон, и каждый раз Юлька приказывала ему: «Замолчи!» Он неохотно подчинялся.

Юлька любила Химки, Речной вокзал, тенистый парк перед ним, где на главной аллее нагретые солнцем кусты туи источают пряные ароматы юга, по-шальному кружащие голову. Она любила побродить по парку, выйти к водохранилищу, взглянуть на белые роскошные теплоходы, застывшие у причалов, потолкаться среди отъезжающих — людей счастливых и беззаботных, которых ждут впереди незнакомые города и новые встречи.

Сидя в вагоне метро и сосредоточенно наблюдая за проносившимися мимо фонарями, Юлька вспомнила свой первый день в магазине: страшный окорок, заставленный ящиками зал, исходящую в крике Клаву… Все-таки не обвешивала она тогда этого симпатичного шофера! Виктор Егорович не ошибся, когда не поверил в обвес. И Юлька зря ее сторонилась. «Я такими делами не балуюсь», — сказала ей вчера Клава. Значит, она может быть честной? Да, может. Пусть хотя бы ради своих девочек… А нечестной?.. Нечестной тоже, кажется, может — вот ведь отказывается же она рассказать всем, как было дело с Юлькиными весами и кто во всем виноват. Значит, Клава может быть и нечестной — и опять-таки ради своих девочек?.. Загадка, перевертыш какой-то… Ну, а если бы она и другие продавцы не сторонились Клавы, знали о ее тяготах, чем-то помогли, посочувствовали хотя бы… Если бы…

Воздух в Химках был другой — без обычной городской жесткости, смягченный близостью большой воды. Впереди растянул свое кораблеобразное тело Речной вокзал. Над ним словно висела в воздухе большая золотая звезда. Пятиконечная звезда блестела и играла на солнце, пришпиленная к небу, как к груди великана-героя. Из динамиков доносилась песня — пела Людмила Зыкина, и ее сильный, широкий голос, заполнявший все пространство вокруг, как-то особенно гармонировал с необозримыми речными далями, в которые уходили отсюда теплоходы, с синими затуманенными просторами, с мудрым безмолвием бесконечных лесов и полей.

Однако, еще не дойдя до вокзала, Юлька круто повернула назад и почти побежала к троллейбусу. Было принято неожиданное решение, которое она тут же и заспешила выполнить.

Юлька поехала в райком комсомола.

Всю дорогу она тщетно пыталась представить себе, понять, что же ей конкретно в райкоме нужно и что она, собственно, хочет. Пожаловаться? Нет! Высказать смертельную обиду, которую, как оказалось, высказать некому? Тоже нет! Просить помощи? Твердое нет! Поведать о художествах Калерии и о Клаве? Такое же нет в квадрате! Тогда зачем?..

Она шла в райком, будто была на это кем-то запрограммирована и отступить от заложенной в нее программы, не пойти не могла.

Райкомовская секретарша Лида сидела за теми же телефонами и новеньким селектором.

— К Роману Ивановичу? — спросила она, приветливо кивнув. — Только ты побыстрей, он уходит скоро.

Лида нажала на клавиш селектора и обратилась к аппарату внушительно, со значением:

— Роман Иваныч! К вам товарищ по очень важному делу.

— Ох, Лида! — как и в прошлый раз, горестно выдохнул Роман Иванович, но тут же смирился: — Давай!

Юлька вошла в кабинет.

Роман Иванович поднял от бумаг скуластое лицо, потрогал заложенную у переносья складку, либо вспоминая что-то, либо продолжая думать о чем-то своем. Посмотрел на Юльку и узнал.

— О-о, Юля Рогова! Здравствуй! С чем пожаловала?

«Действительно, с чем?» — подумала Юлька. И вдруг поняла, что именно ее привело в райком. Это было как последнее распоряжение или напутствие перед предстоящей сложной операцией, это было как обязательство, которое человек должен выполнить во что бы то ни стало, отвлеченно от собственной его судьбы, независимо от того, что ждет его в дальнейшем. Это было как долг. Но не тот долг — бытовой, приземленный, — о котором говорят, что он красен платежом, а долг, который красен уже тем, что он есть, что существует, — долг совести, души.

— Помните, когда посылали меня работать в магазин, вы просили рассказать потом о профессии продавца? — Юлька очень боялась, что секретарь не вспомнит. — Социологическое исследование еще читали, помните?.. Там говорилось, что о непопулярных профессиях мало знают и получается порочный круг…

Он помнил. Лицо его как-то сразу потеплело.

— Значит, есть о чем рассказать?

— Есть…

— Интересного, полезного в магазине можно много сделать, верно?.. Хорошего?.. Непочатый край, так?

— Очень много, — сказала Юлька. — Очень!

Секретарь вышел из-за стола, подошел к Юльке, взял за плечи, легонько встряхнул, сказал:

— Рад я тебе. Рад, что пришла! Давай так решим: актив у нас собирается, — он назвал число, — выступишь. Это для начала. Заметано?

Юлька утвердительно кивнула.

— Вот и хорошо! — Он озорно усмехнулся. — А в магазин-то не хотела, собиралась сбежать. Или я не прав?

— Да, — сказала Юлька, — правы.

— И ведь ничего — и интересно, и работаешь.

— Нет, — сказала Юлька.

— То есть? — Его озорную улыбку сдуло, как ветром. — Ушла? Уволилась?

— Нет.

— Постой, постой. И не работаешь, и не уволилась — как так?

— Выгнали, — коротко ответила Юлька. — Можно идти?

— Подожди.

Он прошел за свой стол, сел, бессмысленно повертел в руках какие-то бумажки, пробормотал как бы про себя:

— Выгнали, говоришь…

— Выгнали, — угрюмо подтвердила Юлька. И снова спросила: — Я пойду?

Роман Иванович промолчал.

Только сейчас до нее дошло, что попала она в положение неимоверно глупое, если не сказать — дурацкое. Оратор, трибун, глашатай новых порядков в магазине. А его из этого самого магазина вытурили. Ничего себе оратор, ничего себе трибун! Согласилась выступать на активе — ну не шляпа? Что она скажет? «Ребята, приходите работать в торговлю, откуда меня с позором прогнали!» Как она могла вообще пожаловать сюда? Неужели забыла, кто она такая теперь есть? Не забыла, конечно. Разве такое забудешь?! Или она пришла и согласилась выступать, потому что не верит в случившееся, а вернее, не хочет верить? Именно так: упрямо и тупо не хочет верить, вопреки фактам, наперекор рассудку.

У дверей Юлька нерешительно потопталась и обернулась к Роману Ивановичу:

— Не думайте, пожалуйста, что я жаловаться приходила.

— Как же я могу так думать? — Он пожал плечами. — Ты ведь не жаловалась, хоть это и не грех, между прочим.

Юлька мелко потрясла головой, соглашаясь.

Секретарь взглянул на часы.

— Жаль, разговора у нас сегодня с тобой не получится, в горком опаздываю. Но ты вот что: не вздумай на актив не прийти. Ясно, Юля Рогова?.. А там и о встрече условимся.

Будто теплая воздушная волна вынесла Юльку из кабинета. Неужели он тоже не хочет верить? А? Не хочет верить, вопреки фактам и наперекор рассудку?..

На столе у Лиды в селекторе щелкнуло.

— Лидуша… — Усилитель селектора подчеркивал интонации, так что в голосе секретаря особенно явственно ощущались тревога и злость. — С директором торга меня соедини…

— А горком? — спросила Лида.

— Ничего, опоздаю на пять минут. Обойдется.

Селектор помолчал, словно задумавшись, и произнес с чувством:

— Черт знает что!..

Всего этого Юлька не слышала. Она уже была за стенами райкома. Тут она быстро поостыла, рассудив, что секретарь, когда узнает всю правду о ней, верить в святую непогрешимость Юли Роговой не захочет, такое ему не положено по должности. А приглашение на актив — так ведь это его ни к чему не обязывает. Увидит, скажет: «О-о, Юля Рогова! Пришла? Посиди, послушай. Это тебе полезно». А о том, что поговорить с ней хотел, просто забудет. Юлька прерывисто вздохнула. «Ладно, и на том спасибо. И на том спасибо, дорогой Роман Иванович!»

Впервые в жизни ей было некуда себя деть.

Мимо шли люди, они спешили и иногда задевали ее, толкали локтем, плечом или сумкой.

Пора было куда-то пойти. Толкаться между имеющими свои дела людьми стало невыносимо. Но куда? В кино? В ее теперешнем положении мысль эта показалась кощунственной. Развлекаться она не имела права. Может, домой? Тоже не вариант — сидеть одной в четырех стенах и выть на люстру, как волк на луну. Опять в Химки? Глупо!..

Юлька села в троллейбус и проехала несколько остановок к центру. Вышла, постояла, спустилась в прорубь подземного перехода, очутилась на противоположной стороне улицы, снова взобралась в троллейбус и проехала такое же количество остановок в обратном направлении.

Может, к папе в больницу? Его вот-вот выпишут, надо бы узнать, когда точно, чтобы принести вещи. Дома он пробудет день-два, а потом в санаторий. Но с такой перекошенной физиономией, как у нее сейчас, приходить к папе не годится. Он сразу поймет, что что-то случилось, и разволнуется.

А если к Валерии? Только ведь лучшая подруга начнет расспросы, и придется все рассказать без утайки, поскольку подруга действительно лучшая. То есть придется снова пережить все пережитое — смертельную обиду, позор, бегство Олега. Нет, невозможно! Уж к Валерии-то ехать никак нельзя, ни в коем случае!..

Юлька поехала к Валерии.

Дверь ей открыл Славка Колесов.

— Юлик, старуха! — обрадованно воскликнул Славка. — Сколько лет, сколько зим, сколько осеней, сколько вёсеней!

— Вёсеней особенно много, — сказала Юлька, уклоняясь от сложенных в трубочку для дружеского поцелуя Славкиных губ.

— Не будь пуристкой, — предупредил Славка и забубнил: — Русский литературный язык гибок. Он гибок и…

— …и не надо бояться его ломать, — продолжила Юлька. — Он гибок, поэтому гнется и не ломается.

Юлька мысленно себя похвалила. Все-таки она умеет владеть собой и вести светскую беседу, будто ничего не случилось. Умеет, черт возьми, притворяться!

— Умна до шершавости, — несколько непонятно выразился Славка.

— Зато ты глуп до блеска! — Валерия встала, держа правую руку ладонью вперед и растопырив пальцы. Это было похоже на какое-то дикарское приветствие, но таковым не являлось. На правой руке она только что накрасила ногти и опасалась смазать лак. Левую еще предстояло красить. — Юшь, милая! Как ты, что? Звонила тебе раз десять!

— В советской торговле все такие умные? — не унимался Славка, с черной завистью глядя на целующихся подруг. — А если вы такие умные, то почему на работу не являетесь? Почему не посещаете?

Юлька вздрогнула и невольно отстранилась от Валерии. «Откуда он узнал? И что знает, неужели все?» Но Валерия снова притянула Юльку и поцеловала еще раз.

— Этот тип был послан предупредить, чтоб ты не занимала вечер.

Ах, как было бы хорошо прийти сюда с Олегом! Познакомить его с Валерией, с этим невыносимым Славкой, провести чудесный, полный шуток и веселых, занятных разговоров вечер. Какой счастливой, какой удивительно счастливой она могла бы себя чувствовать. Как никогда!

И ведь еще вчера утром это было легко достижимо, было возможно. С тех пор не прошло суток, но за ничтожно малое это время все белое стало черным, а черное сделалось еще черней. За считанные часы перевернулся мир, она сброшена в пустоту, в зловещую бездонную пропасть, где никого нет — ни Олега, ни всех тех, к кому она успела привязаться и, кажется, даже полюбить.

Нервный завод, в котором Юлька находилась с утра и который толкал ее в Химки, в райком, водил туда и сюда по городу, вдруг иссяк. В ней что-то сломалось в один кратчайший миг.

Она, наверное, очень побледнела, и лицо ее, наверное, сморщилось, как печеное яблоко, и даже, наверное, она покачнулась. Иначе зачем бы к ней подскочил испуганный Славка и зачем бы Валерия стала опрокидывать флакончик дорогого французского лака на полировку журнального столика?

Потом она лежала на тахте с двумя диванными подушками под головой, и зубы выбивали звонкую дробь по краю стакана, из которого Славка поил ее водой, а она глупо радовалась, что стакан небьющийся, что не расколется от неуемной этой дроби. Потом Валерия долго сидела рядом с ней, нежно гладя ее по лбу и волосам своей узкой прохладной рукой, и было это приятно и вызывало почему-то слезы, тихие ручьи слез. А Славка суетился и нервно мотался по комнате, предлагая различные лечебные средства, в том числе почему-то горчичники.

Все это фиксировалось в Юлькином мозгу разрозненными, но очень яркими картинками, которые сменялись, как слайды в проекторе, перемежаясь ослепительным светом и темнотой. Ей стало казаться, что она живет в сновидении, но не в своем, а в чьем-то чужом, только в чьем именно, она никак не могла сообразить, и это ее мучило. Потом она, наверное, все-таки уснула, но тут же или очень скоро проснулась. И тут Юльку прорвало. Вся вчерашняя история стала выплескиваться из нее, облекаясь в самые горькие на свете слова и фразы.

Когда все как будто более или менее успокоились, Валерия принялась ласково тормошить Юльку. Просветленные слезами ее прекрасные зеленые глаза источали тепло и уют.

— Не расстраивайся ты, Юшенька, дорогой, милый мой, не надо! Нашла на кого транжирить душу! — Валерия указала на Славку, который был сейчас непривычно по-серьезному задумчив и не играл, по своему обыкновению, во всемирный авторитет. — Вон Слава и раньше говорил, не место тебе в магазине, не надо было туда идти. Пусть себе грызутся, как пауки в банке, из-за своей прибыли-убыли. Такие, как ты, не нужны там — добрые, ранимые. Ну и пусть. Пусть!.. Слав, верно я говорю? Чего молчишь? — Не получив от Славки ответа, Валерия продолжала: — Сказать — не сказать… Да не мучай ты себя всякой ерундой. Не ходи туда больше, и все! Ни за что не ходи! Что они тебе сделают? Да ничего! Ни-че-го ровным счетом!.. Подтверди! — потребовала она от Славки. — Или ты язык проглотил?

Окрик подействовал, и Славка сразу выпал из задумчивости. Он запустил все десять пальцев в свою шевелюру и нещадно там ими заскреб, словно пытался таким способом отрыть единственно верное и мудрое решение, которое поставило бы все на свои места.

— Не чешись! — обозлилась Валерия. — Ну? Говори!

Он заговорил тоном несчастным и извиняющимся.

— Валюша, видишь ли, ты… в общем… Валюш, ты не права!

— То есть как? — искренне и до предела изумилась Валерия. — Я не права? Я?!

Юлька, между прочим, изумилась не меньше. Насколько она могла судить, это был первый случай, чтобы верный Валерии паж, преданный раб, вдруг взбунтовался. Виданное ли дело!

— Слушай, гладиатор… — начала грозно Валерия, но голос ее прервался, зазвучал жалобно и потерянно: — Слав, ты что? Ты серьезно?

Но Славка теперь не выглядел несчастным и, кажется, ни перед кем больше не собирался извиняться.

— Не может Юлик все бросить, не имеет права! Ты пораскинь мозгами, Валюша! Мы с тобой только через много лет станем что-то делать, что-то там нужное или не нужное — не знаю, а она уже. Уже! И ведь действительно полезное!

— С каких пор ты стал сторонником теории малых дел? — попыталась съязвить Валерия. Проявившаяся вдруг Славкина неуправляемость ее оскорбляла.

— Малых? Дела остаются малыми, когда они творятся горсткой людей. Крошечной горсткой! Но если каждый из нас свое маленькое по масштабам дело старается выполнить добросовестно, с полной ответственностью перед собой, перед другими… Понимаешь?.. Если каждый вкладывает частицу себя самого в свое дело, если не изменяет себе, себя не предает, не завязает в трясине благополучного или ленивого равнодушия… Ты понимаешь, что происходит?.. А происходит вот что: малые дела превращаются в большие и зовутся уже не делами, а свер-ше-ни-я-ми!

Последнюю фразу он произнес с поднятым вверх указательным пальцем, затем вскочил и убежал на кухню. Было слышно, как Славка открутил там кран и пил прямо из-под него, с шумом втягивая струю воды. Вернувшись, он снова заговорил:

— Не только благодаря Юлику, конечно, но и благодаря ей тоже, в магазине все стало меняться… Менялся сам подход к работе — вот что, по-моему, важно!.. И ведь, кажется, ничего сногсшибательного они там не сделали — ни наша старуха, ни ее разлюбезный директор, ни Майя, их секретарь комсомола… Ну, улучшили внешний вид магазина, ну, удобств стало побольше, ну, покупателей за людей начали почитать. Все это прекрасно и нужно, кто ж спорит? Только ведь это одна сторона вопроса, поверхность, так сказать, явлений. А вы вглядитесь пристальней! И увидите вы, что проблемы, именуемые производственными, имеют тут глубокую нравственную подоплеку…

— Ну, излагает, — поразилась Валерия. — Чистый Цицерон!

Однако насмешки в ее репликах Юлька не уловила, скорее, удивление и растерянность. Еще Юлька подумала, что Славке давно следовало перестать быть шутилой, Валерия сумела бы это оценить. Сам Славка замечание Валерии пропустил мимо ушей и продолжал с напористой убежденностью:

— То новое, что появилось у Юлика в магазине, было новым, точнее, иным с точки зрения морали, выражало другую психологию. Психологию коммуниста-директора и комсомолок Майи и нашей старухи…

— Слава, Слава! — взмолилась Юлька. Ей сделалось неловко от Славкиных высокопарностей.

— Не перебивай! Мы знаем: новое вступает в борьбу со старым и сила борьбы зависит от степени полярности этих двух начал, их непримиримости. Не вина директора, а тем более Юлика или кого-то другого, что не ведали они об истинном смысле борьбы. Они думали, перед ними лишь безразличие, лень, отсутствие инициативы, бескультурье или обыкновенное хамство…

— Ничего мы такого не думали, Слава! — простонала Юлька. — Мы просто хотели…

— Я знаю, чего вы хотели! — отбрил Славка. С философского своего конька он слезать не собирался. — Я анализирую этическую сторону происшедшего. Не интересно — не слушай. Лучше уйди!

Славка разбушевался, и Юлька посчитала за лучшее примолкнуть.

— А что оказалось? Оказалось, что против них выступает не одно безразличие и лень, но само его ничтожество частнособственнический инстинкт. А это уже не какие-то там отдельные отклонения, это ми-ро-воз-зре-ни-е! Вот так! Чуждое нам совершенно мировоззрение! И мы видим, само оно не исчезает и не сдается, а защищается не на жизнь, а на смерть!.. Так как же можно сдаваться?! Бежать с поля боя? Дезертировать?!

— Ты все-таки полегче, — попросила Валерия.

— Не буду полегче! — бушевал Славка. — И Юлику не советую! — Он воззрился на Юльку, повернув к ней пылающее лицо. — Ты чего гадаешь, сказать или нет, докажут — не докажут. Твое дело, долг твой — обо всем рассказать, а доказывать другие будут, это их работа. И будь добра, успокойся, не отнимут твою Клаву у детей, не тот случай. Напугала ее великанша ваша до смерти. И тебя заодно. Но это только начало. Она всех подомнет, помяни мое слово! Кого-то в испуге будет держать, кого-то купит, кого-то грязью обмажет, так что сам себя человек перестанет узнавать, как ты, например. Ведь частник, собственник — он ничего святого не знает, кроме собственности своей, кроме наживы, приобретательства, кроме того, чтобы под себя грести!.. Тебя же в школе учили, говорили про все про это, забыла?.. Спешишь в кусты спрятаться, когда частнику морду надо квасить, чтоб знал наших! Чтоб не лез!

— Дон Кихот она, да? Ее бросили все, одна она осталась. Выгнали, бросили, не поверили, что не обвешивала, никто не подумал, не захотел понять, что Юшка скорее умрет, чем кого-нибудь обманет, поступит нечестно! А позору какому предали?! Какому позору! Взяли и исхлестали кнутом на площади! Разве не так?.. И ты еще требуешь, чтобы она… Чтобы Юшка…

Валерия смотрела на Славку с такой отчаянной ненавистью, что Юлька, которой вполне хватало своих переживаний, стала переживать еще и за взбунтовавшегося гладиатора, понимала — ему несдобровать. Однако проникшая было в нее жалость живо улетучилась, когда она еще раз боязливо заглянула в прищуренные, но от того не менее прекрасные глаза подруги. По части ненависти в них был полный порядок, они по-прежнему ее источали в неограниченном количестве.

Это и навело Юльку на одну успокоительную мысль. «Уж не от подобной ли ненависти, — подумала она, — всего один шаг до любви? Не от такой ли?..» Славке данная мысль прийти в голову, конечно, не могла, поскольку была слишком смелой даже для этого безумного храбреца.

Выразительное молчание, установившееся в комнате, прервал телефонный звонок. Валерия резко сорвала трубку и так же резко бросила: «Да!» Но голос ее сразу смягчился, едва она услышала ответ.

— Константин Николаевич!.. Здравствуйте!.. Она здесь… Здесь! Как вы себя чувствуете?

Юлька мгновенно рванулась с тахты и выхватила трубку.

— Папка!.. Ты из автомата? Когда выпишут?

Он засмеялся. Смех был довольный.

— Я-то из дома. А вот ты — кошка, гуляющая сама по себе!

— Из дома? — ахнула Юлька. — В пижаме шел?

— Если бы на тебя надеялся, так бы оно и случилось. Слава богу, есть еще Полина Савельевна, святой человек, выручила.

Юлька громко засопела. Так она делала в детстве, стремясь продемонстрировать обиду или недовольство.

Папа немножко послушал и сказал:

— Понимаю.

Он оторвался от трубки и с кем-то заговорил, наверное, с соседкой Полиной Савельевной, которая ездила за ним в больницу. Лишняя пара ключей от квартиры хранилась у нее, вот она и отвезла ему костюм, лишив тем самым Юльку долгожданного удовольствия.

— Пап, ты где?.. Ты слышишь, пап?

— Слышу. — Папа снова заговорил в трубку: — Скажи, секретарь тебе, случаем, не требуется, а, росомаха?

— Какой еще секретарь?

— Обыкновенный. Чтобы записывал звонки и потом докладывал. Как ты одна, без секретаря, справляешься — ума не приложу!

— Дразнишь?

— Нисколько!.. Подожди, возьму листок. Внимай: Виктор Егорович звонил дважды, просил передать: отгул твой сегодня закончен, завтра — без опозданий на работу.

— Куда? — переспросила Юлька. — На работу? — Ладони ее сделались влажными, сердце щемяще ухнуло вниз.

— Ты еще и плохо слышишь?.. Далее. Некая Майя интересовалась, где ты обретаешься. Ответил, не в курсе. Сказала, придет и будет ждать, ты ей очень нужна… Кто эта Майя?

— Пап, все?

— Не все. Какой-то Саша не хотел говорить со мной и требовал к телефону тебя лично. Когда я в третий раз ему разъяснил, что лично ты отсутствуешь, он сказал: «Ну и дура!..» Теперь такой стиль ухаживаний? Ты не находишь его несколько грубоватым?

— Папка, кончай! — Юлька давилась от смеха. — Я бегу!

— Нет, подожди! Звонила Лиза. Будет звонить через каждый час. Уговаривал звонить пореже, хотя бы через два, не согласилась. Еще звонила Лида, но не от себя, а от… — Он умолк, видимо разбирая запись.

— От Романа Ивановича?

— Точно. Приказано готовиться к выступлению… А теперь беги домой и по дороге купи чего-нибудь к чаю. У нас гость — Федор Федорович.

«Пенсионер со второго этажа. — Юлька скисла. — Неужели расскажет папе вчерашнюю историю? Только не сейчас! Ему же нельзя волноваться!» Спросила с трудом:

— И о чем вы разговариваете?

— Федор Федорович, например, развивает мысль о существовании закона приумножения человеческого тепла. Наш гость утверждает, что закон этот действует в нарушение физического закона сохранения энергии, что тепло, раз потраченное, не только сохраняется, но и приумножается во много крат и уже в таком виде возвращается к человеку. Ждем!

Папа повесил трубку.

Юлька совсем забыла, что не одна в комнате, что здесь еще Валерия и Славка. Ей безумно захотелось сию минуту пересказать им свой изумительный, потрясный, нет — потрясающий, конечно, и совершенно необыкновенный разговор, и она порывисто к ним обернулась. Но, обернувшись, обнаружила, что и тот и другая не вполне представляют, есть ли, кроме них, еще кто-нибудь в комнате или никого больше нету. Увы!..

Она бежала домой и думала: «Неужели так быстро все разъяснилось? Калерия разоблачена, истина торжествует. Когда успели? И как?..» И вдруг поняла: нет, не успели, никто не разоблачен, ничто не торжествует. Зато случилось не менее важное, а точнее, ничего не случилось. Просто ей, Юльке, верят. Верят в нее, верят заранее, а не потом. И нет сейчас для нее большего счастья, чем знать об этом!

У подъезда своего дома она задержалась и посмотрела туда, где еще недавно каждое утро ее ждал с наполненными ветром парусами кораблик. Кораблика не было. Но теперь она твердо знала: он снова появится, он будет, он возникнет опять, ее кораблик, и больше уже не исчезнет.

…Кипящее море, безбрежная даль — манящая и таинственная, вечное движение навстречу отступающему горизонту…