Спасибо за покупку

Глава тринадцатая

Осторожно прикрыв дверь и оказавшись все в том же плохо освещенном зигзагообразном коридорчике, она впервые за эти последние часы вспомнила об Олеге. Где он? Ушел? Возможно. Почему возможно? Именно так, ушел. Он все видел. Встречались всего ничего, познакомились случайно, как говорится, на улице. Откуда же взяться слепому доверию? Тем более, он будущий юрист и понимает толк в преступлениях. Или Олег остался и ждет ее перед магазином? Ну да, как же! Может, еще и кораблик рисует? Только какой кораблик? Каторжную галеру?

«Надо пройти двором, — решила Юлька. — На всякий случай, чтобы не встретиться». И усмехнулась про себя обреченно. Зачем же двором? Олега давно нет, и встреча исключается. Стоит ли себя обманывать? А если быть честной, предельно честной перед собой, то не выходить на улицу и пройти двором она хочет по совершенно другой причине: не потому, что боится встретить Олега, а потому, что боится не встретить его, страшится узнать, что он ушел, ее не дождавшись. Но все равно, будь он даже там, перед магазином, подходить к нему она бы не стала.

Магазин продолжал жить, хоть покупателей в нем уже не было. За стенкой раздались голоса и смех — в гастрономии, вероятно, убирали скоропортящиеся товары в холодильные камеры. «Неужели кто-то может смеяться?» — удивилась Юлька. Неподалеку взвыл и мелко замолотил компрессор. В торговом зале звякнуло о кафель ведро, и еле слышный этот звук тоже долетел до Юльки — уборщица тетя Шура начинала протирать полы. Магазин продолжал жить без Юльки, и то, что она была еще здесь, в счет теперь идти не могло. С беспросветным унынием она думала о том, что Майя и девочки скоро начнут носить продукты пенсионерам на дом, но уже без нее, без Юльки, и нелегкая эта обязанность представлялась ей сейчас как удовольствие, которого она долго ждала и вдруг навсегда лишилась. И ежедневные смены продавцов установят вот-вот, но и это ее не коснется и не порадует.

Юлька понуро направилась к выходу, когда дорогу ей преградил Саша-гусар из мясного отдела. Преградил так же, как в прошлый раз и почти на том же самом месте. «Сегодня легко не отделается, — с мгновенно вспыхнувшей яростью подумала она. — Исхлестаю по щекам так…»

Выглядела Юлька, должно быть, впечатляюще. Саша сделал попытку отступить, но она все-таки достала рукой до его мерзейшей физиономии, вложив в удар всю свою силу, изрядно приумноженную огорчениями и невзгодами сегодняшнего дня. Пощечина грохнула, как пушечный выстрел. Сашина голова мотнулась в сторону, правым виском он стукнулся об стенку и сразу схватился за щеку.

— Ой-ой, — произнес Саша вроде бы даже с некоторой уважительностью.

— Еще? — поинтересовалась Юлька.

— Я не за этим.

— Конечно, не за этим, — согласилась Юлька, — а за другим. Только ничего другого не будет.

— Да нет, Юль!

Саша отпустил свою щеку. Тусклый свет, рассеянный в коридоре, не мог скрыть отпечатка ее пятерни, и Юлька пожалела незадачливого гусара. Не так, чтоб уж очень, но пожалела.

— Поговорить, Юль, надо.

— О любви и дружбе?

— Ладно тебе! — Он поскреб ушибленный о стенку висок. — Поговорить, понимаешь.

— Иди вперед, — скомандовала она, желая подчеркнуть этим свое к нему недоверие и наличие непрощенной обиды за памятный ей наскок.

Саша покорно двинулся по коридорчику. Пройдя несколько шагов, обернулся.

— Ты, Юль, извини, что тогда так вышло…

— Само вышло? — спросила Юлька. — Само собой?

Разговор проистекал на ходу, и Саша крутил головой то влево, то вправо, чтобы Юлька его лучше слышала. Производить впечатление он сейчас не старался.

— Чего ты на ноздри встаешь? — возмутился Саша. — Подумаешь…

— Ах, подумаешь? — Юлька остановилась. — Вот и подумай!

— Ну, не об этом я, не так выразился, ну, извини! Не знал я тебя. Не знал, кто ты такая есть…

— Сегодня узнал? — со злобой спросила Юлька. — Понял сегодня, да? Теперь все можно?!

— Что можно? Обалдела?

— Все! Слышал, как покупатель сказал? Ворье! Чего со мной стесняться? Я же за деньги… за деньги… — Она снова задохнулась от гнева, обиды, от боли, от непроглядно-черной несправедливости.

— Врежу-ка я тебе, — сказал Саша незлобиво, но решительно.

— Не надо, — попросила Юлька.

Они стояли в коридорчике лицом к лицу, и Юлька, к своему удивлению, обнаружила, что Сашина физиономия может и не выглядеть мерзейшей. Те же усики и баки, а легкомысленный повеса, самоуверенный нахал куда-то исчез.

— Идем из магазина, — спокойно, даже приветливо сказала Юлька. — Ты поговорить о чем-то хотел.

Они вышли во двор, но к арке, ведущей на улицу, Юлька не пошла, а стала пересекать двор по диагонали. Прошли через выгороженный в центре его чахлый садик, миновали три или четыре не к месту поставленных металлических гаража и оказались в зеленом, не по-городскому тихом переулке.

Здесь Юлька вздохнула свободней — встречи с Олегом она избежала. Если, конечно, он ее ждал.

— С весами этими, — Саша почему-то заговорил шепотом. — Подставили тебя, понимаешь? Не ты кусок жира клеила под чашку, ясно же, как божий день!

— Ты уверен?

— А ты?

Юлька передернула плечами: мол, какое имеет значение, уверена она или не уверена? Саша жест ее понял по-своему, он снял пиджак и накинул ей на плечи. Накинул вовремя — вечер оказался прохладным. Или ее все еще продолжала колотить дрожь?

— Калерии штуки, — убежденно сказал Саша. — Точно тебе говорю! Жуткая баба.

— Калерии Ивановны?! — Юлька отрицательно помотала головой. Энергично помотала, убежденно. — Зачем ей меня, ну…

— Подставлять, — подсказал Саша. — Значит, надо, раз на такое решилась. Только не сама она это сделала. Рука тут не ее, чужая.

— Да ты что, Саша, рехнулся? Придумал целый заговор. Температура у тебя, да?

— Тридцать шесть и шесть, — сказал Саша. — А у тебя сколько? Абсолютный нуль! Заморозилась и не соображаешь ничего. Наив ты бело-розовый!

— Никогда не поверю! — отрезала Юлька. — Ты обо всех людях так плохо думаешь?

— О тебе же вот не думаю, — обиделся Саша.

Действительно, о ней он так не думал и сказал об этом еще раньше, но Юлька почему-то его слов сразу не оценила. Наверное, из-за недавней неприязни. А оценить следовало бы.

— Неужели Калерия? — Юльке сделалось жутковато. — Чем я ей помешала? Я и не продавец даже, а всего-навсего ученица.

— Не всего и не навсего, — изрек Саша. — Ученица-то ты ученица, да в магазине с твоим приходом все крутиться стало, с головы переворачиваться на ноги.

Юлька засмеялась. Слышать Сашино утверждение о роли ее личности в истории магазина было приятно, хоть правды в нем она не находила нисколечко. Вот Виктор Егорович — другое дело, с него все и началось. Да еще Майя…

— Теперь комплиментам в армии учат? Специальный курс?

Они шли по незнакомому, густо засаженному деревьями переулку, и не московская его тишина казалась Юльке недоброй.

— Ты не торопись, — начал Саша после непродолжительного молчания, — улавливай, какая тут всплыла накипь, когда в магазине все бурлить стало. Поддержали передовой почин, потом круто принялись за соревнование, и поехало. Но это Калерия могла еще терпеть, прямо под дых это ее не било. Зверела, конечно, помаленьку, потому как нутром чуяла — приходит ее царствованию конец.

— Великое же у нее царство — молочный отдел!

— Может, и не великое, да зажиточное. Общество потребления!

— Но ведь она не заведующая, а заместитель. Над ней Мария Степановна есть.

— Над ней, под ней — значения не имеет. Обе материальщицы, так что фактически на равных правах. Да и потом, у Марии Степановны двигатель свой отсутствует, ей буксир требуется. Без него станет болтаться, как тот цветочек в проруби.

Юлька взглянула на Сашу: интересно излагает.

— Щека болит?

— Чувствуется. — Он потрогал щеку. — Полегче-то тебе от этого хоть стало?

— Немножко… Ты прости.

— Не за что. Плюнули и забыли!

— Плюнули, — сказала Юлька.

Переулок кончился, но на магистраль они не вышли, а повернули, не сговариваясь, обратно. Под Сашиным пиджаком было тепло, озноба она не чувствовала.

— Может, Калерия так бы и продолжала пыхтеть да строить мелкие пакости, если бы Майя, да ты, да Лиза не придумали катавасию эту со сменами. Понимаешь, от ежедневных смен продавцов до бригадной материальной ответственности отдела — шаг один.

— Чем же это плохо?

— Для Калерии?.. Хуже погибели!

И Саша поведал Юльке о том, как Калерия Ивановна, используя систему внутреннего подотчета продавцов и благодаря своему положению полной хозяйки кладовых, присваивает всю экономию естественной убыли, и убыль эта выходит для нее прибылью.

Юлька не все поняла в Сашиных объяснениях — не таким это оказалось простым делом. Однако, не уловив отдельных тонкостей, главное она уразумела: Калерия может «снимать», по выражению Саши, экономию убыли, пока не существует в отделе бригадной материальной ответственности, ибо в последнем случае контроль за товарами, находящимися в подсобных помещениях и кладовых, переходит ко всей бригаде.

— Детектив какой-то, — сказала Юлька. — Ужас! — Ее передернуло, как от прикосновения к чему-то омерзительному. — Но ведь…

— Не боится она, что узнают, — перебил Саша, угадав Юлькин вопрос. — Кто узнает? Как?.. А пойди докажи!.. Да и не сама Калерия подлепила этот жир. Она, думаю, и за прилавком ни разу не появлялась за день. Или заходила?

— В обеденный перерыв меня не было.

— Не заходила, — сказал Саша так, словно целый день не отрывал глаз от прилавка молочного отдела и видел, кто туда заходил, а кто нет. — Другая тут рука. Клавина.

— Ну, уж знаешь…

— Знаю! — Сашу, видимо, здорово раздражала Юлькина голубая вера в наличие у каждого человека обязательного ассортимента добродетелей. — Клаву вообще никто не заподозрит. Ее подослать — самое милое дело!

— Но ведь это только твое предположение, — не сдавалась Юлька.

— Гипотеза, — подтвердил Саша, — научно обоснованная. Можешь не сомневаться.

Они надолго замолчали, продолжая ходить все по тому же безлюдному переулку, такому тихому, что казалось, будто вся еще сохранившаяся в Москве тишина переместилась сюда. «Что делать?.. Что делать?.. Что делать?..» — в такт собственным шагам думала Юлька. Нет, пожалуй, она и не думала, а просто механически повторяла этот вопрос, надеясь, что ответ на него придет сам собой откуда-то извне, как некое осенение, придет без ее участия, без мучительных размышлений и поисков, на которые она сейчас была не способна. Что делать?..

— Юль, сходи к Клаве, поговори. Застать противника врасплох — лучшая тактика.

— Да ты что?! — перепугалась Юлька. — У меня и адреса нет… — Она почувствовала себя какой-то внутренне согбенной под тяжестью действия, которое он от нее требовал, которое взваливал на нее столь бесцеремонно. — И сил нет, Саша… — Это вырвалось само и прозвучало, как «Пожалей!».

Но он, как видно, придерживался того мнения, что жалости тут недостаточно:

— Сил нет, законно. А адрес есть. Пошли!

Клава жила поблизости от магазина. Жила в пятиэтажном бетонном доме постройки конца пятидесятых годов, который выглядел теперь старым и неопрятным: ступеньки, ведущие к подъезду, выщерблены, стекла в дверях заменены наспех окрашенной фанерой, на лестнице окурки и острый кошачий запах.

Назвав номер квартиры, Саша подтолкнул Юльку ладонью в спину:

— Иди!

— А надо? Зачем?

Сейчас, когда они пришли, спрашивать об этом было глупо, но Юлька хваталась за соломинку.

— Опять двадцать пять! — буркнул Саша и отчеканил с армейской определенностью: — Пойдешь потолкуешь, ясно?

Звонка у Клавиной двери не оказалось. Она постучала. С минуту к дверям никто не подходил, и Юлька было обрадовалась неожиданному везению: никого нет дома, можно исчезнуть. Но тут замок щелкнул, и дверь отворилась. На пороге стояла девочка лет двенадцати в слишком коротком для нее коричневом платьице. Беленькая такая девочка, с угловатой фигурой, голенастая и очень сосредоточенная. Светлые бровки ее хмурились, и Юлька почему-то подумала, что от посетителей этой квартиры девочка уже давно не ждет ни доброго, ни хорошего.

— Вам кого? — спросила девочка, продолжая сдвигать бровки и сохраняя между ними морщинку.

— Мне Клаву, — сказала Юлька и поправилась: — Клавдию Ивановну.

— Мам, к тебе! — крикнула девочка уже на ходу. Она ушла в кухню и плотно закрыла за собой дверь.

Квартира у Клавы была однокомнатной, так что думать над выбором пути Юльке не пришлось. Хозяйку она обнаружила сидящей на тахте, вернее, это был матрац с подбитыми к нему ножками, покрытый чем-то неопределенным. Здесь же сидела вторая Клавина дочка — девочка лет трех, не больше, тоже беленькая. Перед ней расположились куклы, несколько штук. Куклы были старые, давно заигранные. Да и в обстановке самой комнаты — скудной и разноперой — тоже чего-то не хватало: не хватало каких-то вещей важных и обязательных.

Девочка остановила на Юльке взгляд больших серых глаз и зашевелила губами, будто решала про себя трудную жизненную задачу. Наконец, видимо решив ее, сказала уверенно:

— Тетя.

Клава стянула девочку с дивана.

— Иди к Маруське! — И легким шлепком подтолкнула дочку.

На Юльку Клава не смотрела, взяла одну из кукол и теребила в руках.

— Зачем пришла?

Еще несколько минут назад Юлька и сама спрашивала себя об этом, но ни тогда, ни сейчас ответа не находила. Впрочем, ответ, конечно, существовал: пришла, чтобы заставить Клаву признаться. Но как? Как это сделать?.. А вдруг Клава тут ни при чем? Что, если не она подстроила эту штуку с весами?

— Клава, — сказала Юлька, едва шевельнув губами, и удивилась, что та ее услышала. — Скажи, Клава, того шофера — помнишь? — ты его обве… ну, в общем, вес был неправильный?

— Какого еще шофера?

Клава, часто моргая, смотрела на Юльку, ничего как будто не понимала. Да и сама Юлька не понимала, почему задала этот вопрос, кстати, не слишком деликатный. И что он мог прояснить? Правда, проклятый вопрос мучил ее с первого дня и, не будучи решенным, заставлял сторониться Клавы, породил отчужденность, глухую, как кирпичный забор. Только сейчас-то зачем было спрашивать о шофере? Чтобы не говорить о своем, о главном?

Юлька, как и Клава, сидела на тахте и тоже теребила в руках одну из кукол.

— Это который сказал, что контрольную берет? — вспомнила, наконец, Клава и хихикнула в кулачок. — Не-е, ничего не было. Я такими делами не балуюсь. — Помолчав, она пояснила: — Двое детков у меня — шутишь? Зинка и Маруська… Одна с имя морочусь. Муж-то был, да весь вышел.

— Все-таки странно…

— Чего это?

— Ну, хорошо, ладно, банку со сметаной сам шофер мог уронить, — великодушно предположила Юлька. Одновременно она думала с тоской о том, что от основной, касающейся ее темы уходит все дальше и дальше. — А масло? Ты же бросила его в лоток, чтобы не взвесили!

— И сметану я сковырнула, — спокойно призналась Клава, — испуг меня настиг… Как тот шофер рявкнул, что контрольную будет брать, меня шибануло, точно паром каким… «Господи, — думаю, — святые угодники, а ну, что не так?..» Я, видишь, мыслями своими отвлеклась, когда товар ему взвешивала, и не помню, так или не так. Третью смену тогда отстаивала, а девчонки гоняли беспризорные… «Господи, — думаю, — ведь засодют! Куда Зинка с Маруськой денутся? Куда?!» Страшным он мне почудился, шофер-то, пронзительным…

— Но если бы ты даже ошиблась, можно было потом все объяснить, сказать Виктору Егоровичу… — напористо начала Юлька, однако тут же скисла и больше не продолжала, вспомнив кое-что из своего сегодняшнего печального опыта.

— Гы-ы, — сказала Клава, — это кто ж нам, торгашам, поверит?.. Для таких, как мы, правды-то нету. Где она, правда?.. Видала ты ее? Встречала?.. Или, может, тебе кто поверил, что не лепила ты вовсе жир к весам и совсем не виноватая?

— Нет, никто…

Юлька опустила голову, слезы быстро-быстро закапали на платьице куклы, которую она держала в руках. Платье намокало, и Клава отобрала у нее куклу.

— Испортишь, — сварливо сказала Клава. Хотя что уж там было портить: кукла старая, платьице замызганное, в пятнах.

Юлька заплакала громче, и плакала как-то очень беспомощно, именно так, как маленькая девочка, у которой отобрали куклу, — очень похоже. Иначе зачем бы Клаве возвращать Юльке игрушку:

— Держи, не плачь… Не реви, ну…

Юлька покивала Клаве и, как ни странно, действительно затихла. Слезы, правда, продолжали капать, но теперь она держала куклу дальше от себя и платьице не намокало.

После довольно долгого молчания заговорила Клава:

— Хорошая ты, Юль, девка! С образованием, культурная… И такая, знаешь… — Она попыталась найти подходящее слово, но не смогла. — Разглядываю я тебя в магазине, а сама думаю: «Вот бы мои балды такими же бы выросли, вот-то хорошо было!.. Чтоб самостоятельные, чтоб не боялись никого… Как ты!»

За все время пребывания в магазине Юлька не слышала от Клавы и десятой доли слов, которые были тою сейчас произнесены. Поразительно! Оказывается, и сердце у человека есть, и любовь в этом сердце — горячая и чистая, и мечты… А она, Юлька, сторонилась Клавы, не подпускала к себе и сама старалась не подходить близко. Грызет та молча свою корочку в обеденный перерыв, ну и пусть грызет, а Юльке до нее нет никакого дела! Это же моральная тупость какая-то, бессердечие, свинское равнодушие — не замечать рядом с собой живого и, наверное же, хорошего человека! В миленькую историю едва не впутал ее, Юльку, Саша-гусар. Разве можно было подозревать Клаву?! Даже думать об этом неприятно и больно! Да-да, думать об этом сейчас просто стыдно!

И Юльке захотелось — захотелось ужасно! — чтобы Клава поверила, что не она, не Юлька, произвела махинацию с весами. Ах, как ей нужно, чтобы еще хоть один человек, хоть одна душа, кроме Саши, не сомневалась в ее полной невиновности, непричастности к тому темному делу. И особенно здорово, просто замечательно будет, если этим человеком окажется Клава, которую Юлька так долго игнорировала, безвинно обижала, закрывшись от нее на семь замков недоверия.

— Клава, это не я к весам прилепила жир, — пересохшими от волнения губами прошептала Юлька. — Веришь мне, Клава?

— Знамо, не ты. — Клава неприятно, с хрипотцой хохотнула. — Уж и кому бы об том понимать.

— Но кто?! — Юлька резко, всем телом придвинулась к Клаве, судорожно и сильно схватила за руку. — И за что? Клава, за что?!

Клава высвободила руку.

— Отцепись. Вон как ногти вдавила.

— Кто? Скажи! Прошу тебя, скажи!

— Кто да кто, за что да за что… Разница тебе какая?

— Как же ты не понимаешь!

Из-за закрытой двери кухни послышался громкий визг и затем плач младшей девочки. Клава поспешила туда. Отсутствовала она несколько минут — водворяла порядок. До Юльки доносился ее визгливо-хриплый голос, но слов разобрать она не могла, да и не старалась. Девочка, наконец, затихла, и Клава вернулась в комнату. Минуты эти показались Юльке бесконечно длинными.

Сев снова на тахту, Клава поводила рукой по покрывалу, искоса взглянула на Юльку.

— Хорошая ты, говорю, девка, подлинная… Чего тебе в нашей конторе делать? Ты благородная, чистенькая… В министерство бы шла, в комитет какой, где люди со всякого боку проверенные, ни пылинки в себе не несут. А у нас тут так склизко, что и замараться недолго хучь кому…

Клава умолкла. Юлька не прерывала ее молчания, ждала.

— Эхи-хе, — тоненько пропела Клава. — Хи-хе…

Юлька ждала.

— Такие вот дела, — сказала Клава. — Вот, значит, оно как…

Юлька продолжала ждать.

— В общем… — Клава вдруг резко над диваном махнула рукой, и Зиночкины куклы полетели на пол. — К весам твоим жир я подлепила. Скумекала?

Под дробный этот кукольный стук Юлька стремительно вскочила. Но ощущение-то как раз было обратное: казалось, она падает куда-то вниз вместе с комнатой, Клавой, вместе с куклами, застывшими на полу в неестественных, мертвых позах.

Клава потянула ее за руку, и Юлька почти упала на тахту.

Ей хотелось что-то сказать, спросить, но рот спаял холод, язык словно прирос, приморозился к нёбу. Она заледенела, чувствовала себя глыбой льда, которая уже никогда не растает.

Клава в это время говорила каким-то кипящим шепотом, и был это скорее не шепот, а крик:

— Калерия приказала, она!.. Бельмо ты ей в глазу, чирий ты ей, прыщ. Лютует Калерия на тебя, ох, лютует!.. Под зад, шипит, ученицу надо, пускай себе знает, что почем да чего отчего, пускай себе покружится в вальсе жизни… Я б разве смогла такое?.. А от Калерии куда подашься?.. Лепи, говорит, Клавка, и чтоб ни звука, не то стребую с тебя деньги разом… Деньги она мне прошлым годиком доверила, взаем дала. Две сотни целых… Марусеньке санаторий врачи прописали, возила. И Зинку с собой брала… Муж — тот в бегах, алиментов не плотит, розыском его всесоюзным ищут аж два года как. Замаскировался, золотушный!

— Мне-то как быть, мне? — с трудом ворочая языком, выговорила Юлька. — Позор какой… Стыдно же, Клава… Я не смогу так… с этим…

— А тебе чего? Чего тебе? — опять едва слышно закричала Клава. — Ты же ж маленькая! Чего тебе сделать могут? А ничего! С магазина выставят, ну и плевать. Сдался тебе он, магазин этот. Ты получше найдешь работу, вон умная какая!.. Чего молчишь?

Но Юлька не знала, о чем еще можно было говорить с Клавой, да и не могла она ни о чем говорить. Встав с тахты, Юлька направилась к двери, думая и боясь лишь одного: замо́к незнакомый и, если она не сможет его открыть, придется позвать Клаву, а это непереносимо.

Только Клава в комнате не осталась. Она быстро пошла вслед за Юлькой, обогнала ее и, прижавшись спиной к двери, преградила дорогу.

— Стучать пошла, да? Доносить? — Клава сорвалась на хрип. В глазах дрожала злоба. — Не выйдет! Мы ученые. Нету у тебя свидетелей, одни мы тут были. Ни словечка из меня не вырвут, ни крошечки!.. Не говорила я тебе ничего и ничего про твои весы не знаю! Сама обвешивала, сама и отвечай!.. Или, может, прикажешь ребенков бросить да за тебя идти тачку катать?.. Да я за них…

Клава рывком распахнула дверь, грубо толкнула Юльку.

— Вали отсюдова, чистенькая!

Юлька не помнила, как очутилась на улице.