Спасибо за покупку

Глава шестая

Юлька позвонила в магазин Виктору Егоровичу и спросила, приходить ли ей на заседание комиссии, которое должно было в этот день состояться.

— А как же, — сказал директор. — После обеда как раз и соберемся. Сейчас-то у нас тут — Содом и Гоморра. Тогда хоть потише будет.

Новый Юлькин знакомый, Олег, предлагал поехать с утра куда-нибудь за город, покупаться, покататься на лодке. День для этого — лучше не придумаешь. В небе ни облачка, лишь где-то очень далеко невидимый отсюда самолет рисовал белую полосу, которая, впрочем, могла иметь другое происхождение: быть шлейфом бального платья доброй волшебницы. Конец шлейфа пушился, редел и постепенно таял в воздушной синеве.

Ей было жалко, что она отказалась, однако деваться некуда, дело есть дело.

Настроение было приподнятое, Юльке все время хотелось улыбаться, и она не отказывала себе в этом желании, чем невольно порадовала соседку Полину Савельевну, заходившую узнать, не надо ли чего Юльке из продуктов.

Олег оказался студентом юридического факультета МГУ. Они вчера долго ходили и разговаривали. Сначала Юлька пошла провожать его до метро, потом он Юльку до дома, потом опять она, потом снова он. В конце концов ему едва удалось проскользнуть в закрывавшиеся двери станции.

Разговаривали о многом и, конечно же, о кораблике. Юлька не ошиблась — Олег учился рисовать, он окончил специальную художественную школу, которая расположена напротив Третьяковской галереи. Родители мечтали видеть сына художником, но у сына была совсем иная, своя мечта. Он твердо хотел стать следователем по особо важным делам. После поступления в университет папа и мама смирились, и теперь дело за ним, Олегом.

Правда, до настоящей работы еще далеко: следователем по особо важным делам не становятся в два счета. А пока что в шутливом судебном процессе над Остапом Бендером, который они затеяли с ребятами на курсе, ему доверили расследовать преступления великого комбинатора и составить обвинительное заключение. Хвастливые утверждения подследственного, будто бы он чтит уголовный кодекс, оказались, как и предполагал Олег, чистейшим обманом. Стараниями Олега Остапу Ибрагимовичу Бендеру было предъявлено обвинение сразу по нескольким статьям: мошенничество, хищение личной собственности, умышленная порча государственного имущества, шантаж, контрабанда, незаконный переход государственной границы и тому подобное. В ходе судебного разбирательства все обвинения подтвердились, несмотря на изощрения адвокатов.

Вне всякой связи с рассказом Юлька вдруг задала вопрос, который вертелся у нее в голове с начала знакомства:

— Олег, почему вы не подошли ко мне, когда я вышла от папы? Ну там, в больнице?

Ее встретил долгий серьезный взгляд.

— Не хотел рисковать. Не мог, — поправился он затем.

— Что значит рисковать?

— Вы бы не стали знакомиться на улице. Наверняка!

Юлька вспоминает это его признание и чувствует, что оно ей приятно, греет и вызывает нечто похожее на гордость за себя, за свою собственную особу. Подумать только, пустил армаду кораблей, стремясь завоевать ее расположение. Может ли бедная девушка устоять перед целым флотом?..

В магазин Юлька пришла сразу после обеденного перерыва. В кабинетике Виктора Егоровича сидел старик — пенсионер местного значения. Как видно, сидел давно. Лицо у директора было очумелое.

— В сотый раз вам говорю: фундамент мы под мотор подвели. Фундамент! — втолковывал директор старику. — Вибрацию он полностью гасит, шума быть не должно. Не может его быть, шума!

— А он есть, — не сдавался старик. — Еще хуже свербит. Раньше вроде как кувалдой било, а теперь эдак тоненько — вззз, вззз, вззз. Слыхал, как мины летают?

— Привелось, — сказал директор.

— Во! Выходит, для всех война в сорок пятом окончилась, а для меня идет по сю пору.

— Да уж вижу, — сказал директор. — Ты, дед, как нацепил автомат в войну, так до сих пор и не снимаешь, лупишь очередями в кого попало.

— Никак на «ты» перешел? — незлобиво справился старик. — Ничего, можно. На Руси царя-батюшку и того на «ты» называли. Пока не взяли моду манерничать.

Тут пенсионер принялся рассказывать эпизоды из жизни дома Романовых. Начал он с Николая II Кровавого, то есть с конца. К счастью, дальше императрицы Александры Федоровны дело не пошло, директор решительно и резко сказал:

— Хоть всех царей перечисли, подъемник останавливать не буду!

— Поживем — увидим!

Старик встал, опираясь на палку, и как-то по-особому дернул при этом плечом, так что Юльке и впрямь показалось, будто он поправил свой неразлучный автомат.

— Вот и работай с такими, — сказал директор и стал крутить телефонный диск, — повышай культуру обслуживания!.. Алло!.. Мария Степановна?.. Нету?.. Это ты, Калерия Ивановна?.. Зайди на минуту.

Виктор Егорович позвонил по телефону еще раз и вызвал Иноземцева, старшего бухгалтера. Иноземцева он попросил сообщить председателю цехкома и секретарю комсомольской организации, что комиссия соберется через десять минут.

Появилась Калерия Ивановна. Увидев Юльку, удивилась:

— Ты чего здесь? Тебе отдыхать положено.

— Комиссию собираем, — пояснил директор. — Слушай, Калерия Ивановна, пенсионер этот наш, — Виктор Егорович показал глазами на потолок, — опять приходил. Горкомом партии грозит и Министерством торговли.

— Старый хрыч, — сказала Калерия Ивановна.

— Может, подъемник будем пускать, когда он не спит? Чтоб не беспокоить?

— Пробовали. Тут же и прибежал.

— Может, когда спит?

— Пытались. Сразу проснулся и сюда. Чуткий.

— Двух дней подъемник не проработал. Зря только средства ухлопали. Эх, дела!

— Консервировать придется.

— Похоже, — огорченно отозвался директор. — Похоже, что навсегда.

— Почему навсегда? — не согласилась Калерия Ивановна. — Как помрет старик, так и пустим. Плох на вид, долго не протянет. Машину бы не раскурочили до того часа.

Директор некоторое время смотрел на Калерию Ивановну, подперев кулаком щеку. Молча смотрел, не моргая.

— Ты иди, Калерия Ивановна, работай.

Калерия Ивановна удалилась.

Ее сменил Иноземцев. Вошел спокойно, по-хозяйски. Чувствовалось, с директором он на равных.

Юльке уже успели объяснить, что старший бухгалтер магазина фигура важная, государственный контролер, второй человек после директора. Но это официально — второй, фактически же Иноземцев занимал особое место в магазинной иерархии. Толкуя Юльке о положении старшего бухгалтера, Антонина Сергеевна упирала на один важнейший, с ее точки зрения, момент: в магазине Иноземцев бессменно работал двадцать с лишним лет, тогда как директоров за то же время поменялось не менее десятка.

За Иноземцевым вошла Майя. Подмигнула Юльке, состроила гримасу — напустила на себя нарочитую серьезность: мол, мы комиссия, с нами не шути. Села.

Устроившись на стуле и бережно поддернув брюки, чтобы не пузырились на коленях, старший бухгалтер завел с директором разговор об издержках обращения, наценках и еще о каком-то бонусе, который оплатил магазину пивоваренный завод и который предстояло распределить.

Не первый раз в терминологии, принятой в магазине, попадались непонятные Юльке слова.

— Что такое бонус, Виктор Егорович?

Ответил Иноземцев, повернув к Юльке свое очень белое узкое лицо, снабженное несколько великоватым для этого лица носом:

— Бонус — премия. Торговым предприятиям ее выплачивают поставщики за сбор и возврат порожней посуды. А уж мы от их щедрот премию распределяем между работниками.

— Для сбора посуды специальный пункт полагается иметь, — вздохнул директор. — А у нас его нету. И открыть негде. Берем посуду только в обмен.

— И платим заводам штрафы за невозврат оборотной тары, — добавил Иноземцев. — Доходов лишаемся, заработанных своим же горбом. И бонус получаем — копейки.

— Это так, — скучно согласился директор. — Кругом проблемы.

— К нам во двор, — сказала Майя, — приезжает иногда фургон и собирает у жильцов посуду. Правда, редко.

— Частные предприниматели. Сколько за банку-то платят? Половину цены или больше? — спросил Иноземцев.

— Побольше, — ответила Майя. — Но все равно все рады: банки никуда не надо носить, не стоять в очереди. Приемные пункты плохо работают, ведь знаете.

— Да уж, — подтвердил Иноземцев, — по всему городу — из рук вон.

— Слушай, Илья Васильевич! — оживился вдруг директор. — А она дело говорит. Ну, дают наши комсомольцы! — Он быстро поднялся со стула, подошел к Майе и Юльке и взъерошил им волосы, как маленьким девчонкам, забыв или не зная, что женская прическа подобного обращения не выносит. — Не зря мы их в мозговой трест записали.

От директорских восторгов Юлька изрядно смутилась. В словах Майи никакой идеи или предложения она не усмотрела, а свое выступление по поводу витрины вовсе не была склонна преувеличивать. Юльку до сих пор удивляло, что уродства картонного окорока до нее никто не заметил.

Иноземцев, как показалось Юльке, тоже не разделял энтузиазма Виктора Егоровича, смотрел отчужденно и задумчиво, склонив голову, увенчанную хорошо сохранившейся, тронутой сединой шевелюрой.

Появилась наконец Нина Семеновна Лобанкова.

— Дисциплина хромает, Нина Семеновна, — нетерпеливо отметил директор и продолжал безо всякого перехода: — Майя тут высказала одну интересную мысль, давайте-ка ее обсудим. О том, что по возвратной стеклотаре у нас вечная задолженность перед поставщиками, знаете. Так вот, предлагается следующая система сбора посуды от населения. В домах трех ближайших массивов — а в них живет основная масса наших покупателей — вывешиваем объявления: «Дорогие товарищи! Продовольственный магазин номер шестнадцать организует прием порожней посуды непосредственно во дворе вашего дома. Посуда принимается по понедельникам в следующие часы». Часы проставим разные. Понятно?

— Пока нет, — сказал Иноземцев.

Остальные промолчали.

— Слушайте дальше. Каждый понедельник Алексей Андреевич выезжает в эти дворы на электрокаре…

— Простите, на чьем же это электрокаре? — любезно осведомился старший бухгалтер. — Откуда взялся электрокар, Виктор Егорович? С неба свалился? Тогда это луноход, наверное.

— Сегодня прибудет! — сказал директор с такой гордостью, с какой, пожалуй, и Галилей не произносил свое знаменитое: «А все-таки она вертится!» — Выбил я его для нас. Имеем!

— Любопытно.

Иноземцев радоваться не спешил. Зато все другие приободрились.

— В каждом из дворов наш электрокар появляется в строго определенное время, на один час, и, собрав посуду, транспортирует ее к магазину, свозит во двор. В ящиках, конечно. Заранее договариваемся с Торгтрансом о машинах. Тару они вывозят на заводы в тот же день, поскольку хранить ее негде. Теперь понятно?

— Скорее, занятно, — сказал Иноземцев. — Видите ли, что-нибудь эдакое начать всегда легче, чем продолжить. Я вам сейчас нарисую, как все это примерно будет выглядеть. Уже во второй понедельник автобаза не пришлет машину. Что тогда? Стражу ставить у ящиков? Или таскать их в торговый зал? Это же материальные ценности, их разворовать могут! Дальше. В четвертый или пятый понедельник встанет на подзарядку электрокар. Зато машины на сей раз придут к условленному времени тютелька в тютельку. Чем это грозит, известно: оплата холостого пробега, штраф, категорический отказ снова прислать транспорт. Но и это еще не все. Обманутые в своих ожиданиях покупатели тащат авоськи, полные бутылок, прямехонько в магазин. Каша заваривается такая, что и не расхлебаешь!

— Живописная картина! — Директор даже поежился. — Но скажи ты мне, дорогой Илья Васильевич, до каких же пор будет держать нас за горло кустарщина, круговая порука безответственности, спасительные ссылки на объективные причины да обстоятельства? Почему в промышленности есть такие понятия, как график, ритм, а у нас о них вроде не догадываются? Ты представь, если бы так рассуждали на заводе в Тольятти. Да они свой конвейер не пустили бы ни в жисть! А ну как ярославские шинники покрышек к сроку не поставят, другой смежник — краски, третий — стекло? Сидели бы да чесали в затылке, как мы сейчас чешем. Жизнь-то вперед идет!

— Вперед, — согласился Иноземцев. — Куда ж ей еще идти, жизни? Идет вперед, ключом бьет.

— И все по голове. Мы это знаем, слышали.

— Но согласитесь, Виктор Егорович, что сравнивать работу автогиганта с нашей, простите, конопыркой, все равно что равнять… — Иноземцев замолчал, подыскивая пример похлеще.

— Цену на «Жигули» с ценой на пустую банку из-под майонеза, — подсказал директор. — Верно, цены несопоставимые. Зато цена безответственности и тут и там очень высокая. И не каждый раз ее выразишь в цифрах. Вот живут вокруг нас тысячи покупателей — простых, как говорится, советских людей. А их квартиры заполняются банками, которые сдать некуда, но и выкинуть вроде бы бесхозяйственно.

— Что же дальше? — холодно осведомился старший бухгалтер.

— Как будто ничего особенного, — сказал директор. — Только в людях помаленьку да полегоньку скапливается раздражение. И его, это раздражение, никакой ценой не измеришь!

— Драматизируете. — Иноземцев немного покривился. — Гипербола больше в литературе уместна, а не в экономике. Здесь иные законы господствуют. И иные мерки.

— Не знаю уж, какие там мерки, а вот мера, по-моему, должна быть одна — мера высокой личной ответственности за дело, которое тебе доверили. И неважно, малое это дело или большое с точки зрения, так сказать, глобальной. Важно, чтобы ты его представлял большим и значительным, чтобы твердо знал, что нужно оно, что необходимо!

В неожиданно возникшем споре Юлька была всецело на стороне директора. Возможно, то, что он затевал с приемом порожней посуды, могло обернуться для магазина излишними хлопотами, которых никто сверху не требовал. Но именно это и подкупало.

— Ваше мнение, товарищи?

Директор посмотрел по очереди на Юльку, Нину Семеновну и Майю. Майя сказала:

— Комсомольцы поддерживают.

— Надо попробовать, — откликнулась Нина Семеновна.

— Да, — сказала Юлька.

Иноземцев задумчиво потрогал свой нос и тоже кивнул.

В кабинете у директора они просидели больше двух часов, рассматривая, обсуждая и взвешивая предложения, которые были выдвинуты на общем собрании и тогда же наспех записаны Ниной Семеновной. Юльку поразило, что так много простых и очевидных вещей можно было сделать для улучшения работы магазина и что все это, несмотря на простоту и очевидность, до сих пор сделано не было. Она поудивлялась вслух. Виктор Егорович ответил:

— Работы выше головы, заедает людей текучка, вот и сужают они свои обязанности до минимума, ограничиваются лишь тем, за что в первую очередь с них спрашивают.

— Да, это так, — подтвердил Иноземцев. — Есть три-четыре предела, они и замыкают круг, по которому ходим: план, сохранность ценностей, санитарное состояние.

— Обвесов чтоб не было, — дополнила Лобанкова.

— Пойдем дальше! — Директор снова вводил разговор в деловое русло.

Дальше шло предложение об изменении часов доставки молочных продуктов. Высказано оно было Юлькиной наставницей Антониной Сергеевной. Дело в том, что молочный завод завозил в магазин свою продукцию в самое неопределенное время. С утра или в обед, но чаще всего машина с молокозавода прибывала к вечеру, иногда перед самым закрытием магазина. При такой анархичной доставке отдел не имел возможности реализовать всей продукции в тот же день и значительная ее часть оставалась в магазине до утра. Покупатели, узрев на пакетах молока вчерашнюю дату, приходили в полное разочарование. Следовали письменные жалобы, устные замечания и нарекания. Часть продуктов попросту скисала, кефир приобретал свойства, прямо противоположные тем, какие имел на сутки раньше.

Процент возвращаемого заводу молока и других продуктов увеличивался, а с ним росли и убытки, поскольку возврат шел по более низкой цене.

— Да, закавыка, — вздохнул директор. — На завод я вчера ездил, думал, решу вопрос к нашему совещанию. Просил установить четкий график доставки, хотел, чтоб только утром возили.

— Ну и как? — усмехнулся Иноземцев.

— Какое там! Слушать не хотят. Лучше, говорят, не рыпайтесь, а то на ночную доставку переведем — еще не так запоете.

— И переведут, — пообещал Иноземцев. — С них станет. А отказ чисто формальный. Просто пораскинуть мозгами нет охоты. Это ведь весь график надо переколпачивать. Кому нужны лишние заботы? Вози, как возил, — и точка!

— Никому ничего не надо, — в сердцах сказала Нина Семеновна. — Куркули несчастные! Сами-то небось свежее молочко попивают.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — сказал Виктор Егорович. — Что у нас дальше?

Нина Семеновна полистала и почитала про себя свои записи, по-детски шевеля при этом губами. Наконец нашла нужное.

— Предлагается создать при магазине совет покупателей и, кроме того, регулярно, раз в квартал, проводить покупательские конференции, хотя бы заочные.

— В план включаем? — Виктор Егорович вопросительно глянул на Майю. — Как комсомольцы?

— Поддерживают, — ответила вместо Майи Нина Семеновна, и Майе осталось только кивнуть: «Ага!»

— Однако состав покупательского совета продумать надо хорошенько. Несколько человек у меня есть на примете. Шофер один недавно тут приходил, на междугородных рейсах работает. Но главное, нам председатель совета требуется сильный. Крепкий мужик, головастый, умелый, и чтоб с душой относился к делу, помогал, чтоб жил заботами магазина, чтоб…

— Ну-ну-ну, — охладил директорский пыл Иноземцев. — Где вы такого найдете? Да еще на общественных началах!

— Уж и помечтать нельзя! — Директор смущенно поскреб в затылке. — Верно, малость перехватил.

Вот тут-то Юлька впервые — таково было ее глубокое убеждение — высказала действительно самостоятельное, важное и ценное предложение. И не какое-то там обычное предложение, которое лежит на поверхности и доступно каждому, как, например, ее же совет переоборудовать оконные витрины. Нет, предложение было особого рода, и до него не всякий бы додумался. То, что она собиралась сказать, могло быть воспринято даже как невероятная глупость и, возможно, так и выглядело — глупостью, но Юлька чувствовала, что попадает в точку, и это чувство с каждой секундой превращалось в уверенность, хотя объяснить или доказать свою правоту она бы, наверное, не сумела.

— Я думаю, — робко сказала Юлька, — есть один подходящий человек.

— Неужели есть такой? — с большим сомнением спросил директор. — Я его, что ли, не знаю?

— Знаете, — возразила Юлька. — Очень хорошо.

Все с любопытством ждали, кого же она все-таки назовет, кто он есть, этот суперпокупатель.

Юлька торжественно провозгласила:

— Старик со второго этажа. Пенсионер местного значения. По-моему, самая подходящая кандидатура.

Создалось впечатление, что Юлькины слова оглушили присутствующих. Точнее даже, не оглушили, а оглоушили.

— Неуместный розыгрыш, — сурово отчеканил директор. — Соображаешь? Треклятый старик только и ждет, чтобы веревки из нас начать вить.

— Да, уж никого не пощадит, — подлила масла в огонь Нина Семеновна.. — Замотал он меня как председателя цехкома своими требованиями.

— Он и ко мне обращался, — добавила Майя. — Вы, говорит, комсомольцы и должны уважать преемственность поколений, а не глушить своих героических отцов и дедов подъемником, как рыбу динамитом. У всех побывал!

Юлька понимала, что каждый из возражавших ей по-своему прав, — старик всем здесь изрядно попортил крови. Но она не могла расстаться с ощущением, что тоже права, предлагая его кандидатуру. И ее правда — так, во всяком случае, чувствовала Юлька — была правдой какого-то иного, более высокого и обобщающего порядка, ибо ее правда зиждилась не на нечаянно возникшей ссоре старика с магазином по поводу подъемника, а заключалась в сопереживании ею глухого стариковского одиночества, неприкаянности, смертельной его боязни признать свою полную ненужность. Совсем недавно, когда Юлька не знала, куда устроиться на работу, она сама испытала нечто подобное. И пережитые ею собственные огорчения заставляли сейчас остро чувствовать несчастье другого.

— Он хороший, — сказала Юлька тихо, понурив почему-то голову. — Очень хороший и очень одинокий старик…

Больше Юлька ничего не могла сказать и ничего не сказала. Она продолжала сидеть, виновато опустив лицо, жалея старика и кляня себя за то, что не сумела его защитить. Так и сидела, как школьница, вызванная к завучу за шалость, которая выглядела шалостью лишь в глазах примитивных, ничего не понимающих взрослых, а всем ребятам представлялась добрым и благородным поступком.

Молчание прервал Иноземцев. Прервал вопросом, который, казалось бы, не имел никакого отношения к старику и ни к чему-либо другому, о чем здесь шел разговор.

— Послушайте, Юля, — ровным голосом спросил Иноземцев, — вы бы не хотели работать в бухгалтерии?

По напряженной задумчивости, которая воцарилась после заданного Иноземцевым вопроса, Юлька поняла, что его слова имеют какой-то второй, очень важный, но непонятный ей смысл. Она ничего не ответила — то ли растерялась, то ли мысли ее были заняты стариком. Иноземцев вопроса не повторил и ни на чем не настаивал. Зато в головах присутствующих что-то неожиданно повернулось.

— Хм-хм… — Директор поправил на столе стопку бумаг, переложил с места на место ручку. — Коли по здравому размышлению…

— Вообще-то… — начала Нина Семеновна, но больше ничего не сказала, снова задумалась.

И тут директор вдруг принял вид человека, осененного до чрезвычайности счастливой какой-то мыслью, возможно даже, открытием.

— Точно! Председателем совета старикана надо ставить! Попросим его на молочный завод съездить. От лица, так сказать, покупателей. Он же там!.. Представляете?

Надо думать, каждый исключительно образно и живо представил себе, как их неугомонный старик стирает в порошок нерасторопных молочных деятелей, — смеялись все от души, но азартнее и дольше других — сам директор. От персонального пенсионера местного значения он имел забот куда больше, чем кто-нибудь еще, вот и смеялся пропорционально полученному.

— Остается уговорить другую сторону, — напомнил Иноземцев.

— Юлю! Юлю направим! — Виктор Егорович говорил об этом так, словно старик не мог не послушать Юльку, словно в ее просьбе он никогда не решился бы отказать. — Ну, и я с Юлей, понятно, пойду. Уговорим! Добрый у нас план получается, деловой!

Лишь много спустя Юлька узнала, что приглашение работать в бухгалтерии, высказанное Иноземцевым, являлось в его устах лучшей похвалой, признанием в человеке высших достоинств, не подлежащих ни малейшему сомнению. С этим в магазине не могли не считаться.