Судьба Плещеевых

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Второй этаж дома Вадковского на Фонтанке, где обычно во время наездов в столицу квартировали Плещеевы, застлан туманом. Из окон в темноте чуть виднеется смутным контуром угрюмая громада нового здания на той стороне.

Трое в обширной гостиной: Плещеев, Бороздин, Долгорукий.

— Итак, дворец Павла Петровича наконец возведен, — мрачно проговорил Александр Плещеев.

— Ненавистная цитадель! — так же глухо, чуть слышно, отозвался Николенька Бороздин.

— Император построил Михайловский дворец для себя. Ради тишины и спокойствия, — с издевкой произнес Пьер Долгорукий. — Окопался глубочайшими рвами вокруг, соорудил подъемные мосты, расставил всюду пушки и караулы. Уверяет себя самого, будто он в безопасности.

— Бастионов лишь не хватает, — угрюмо подхватил Александр.

— А тебе хотелось бы, чтобы замок был доподлинно средневековою крепостью? — Пьер обнял Плещеева, другою рукой — Николеньку Бороздина. — А мы, трое старых товарищей, как были заговорщиками в пансионе, так и остались по прошествии лет такими же заговорщиками.

Александр осмотрелся — в самом деле, похоже на конспирацию. В темной комнате горят всего две свечи, трубочный дым мохнатыми подвижными клубами плывет к потолку, забирается потихоньку в углы, переползает по крышке фортепьяно к дверям.

— Эх, не мешало бы тебе посмотреть, Александр, на нынешних подлинных конспираторов, — снова начал иронизировать Долгорукий. — Человек по двадцать, по тридцать соберутся в дому у Талызина, или у Леонтия Депрерадовича, или у Алексея Захаровича Хитрово... пьяными все перепьются, запрещенные песни затянут... Ухарство, шик, фанаберия...

— Разросся наш заговор, — сказал Бороздин. — А начали всего только трое: Ольга Александровна, теща моя, лорд Витворт, аглинский посол, да еще авантюрист Де Рибас. Вот и все. Мы-то, юноши, конечно, не в счет.

Всего лишь шесть дней, как Александр Плещеев приехал после пятилетнего отсутствия в Петербург, многого пока еще не понимал и чувствовал себя провинциалом.

— Неужто заговор уже в те дни завязался? — спросил он Бороздина.

— Нет, пожалуй, заговора, по существу, еще не было. Заговор чуть позднее, с Панина, начался.

— Да, после этого все завертелось, завихрилось, — усмехнулся Пьер Долгорукий. — Потом графа Палена завербовали.

— А что, где теперь Ольга Александровна?

— Нету здесь Жеребцовой. А к судьбе ее ты и сейчас неравнодушен? Что ж, красавицей прежде была. Зубову сестрица родная. В Англию теперь вслед за Витвортом поскакала.

Александр уже слышал, что за время его отсутствия политика Павла переменилась. Англия в прежние годы для русского самодержца была первым оплотом. Нынче стала первым врагом. Наполеон Бонапарт, наоборот, сделался самым ближайшим союзником. Павел с ним в личной дружеской переписке. И сумасбродный поход в Индию монарх начал ради него. Но Александр не знал, кто же теперь ближайшие советники и друзья императора. Растопчин? Аракчеев? В своих симпатиях Павел так переменчив...

— Ох, сколько приходится тебе разъяснять! Всех своих друзей государь разогнал. Один только Кутайсов, обер-шталмейстер, недавний барон, ныне граф, пока еще держится... интимными — ублажательствами. Всесильный граф Растопчин, победивший вице-канцлера Панина, недавно сам в отставку угодил и уехал. Граф Аракчеев с пышным девизом: «Без лести предан» и дружок его Линденер с ноября тоже в ссылке. Но государь скучает без них. Говорят, уже вызвал обратно.

— Таким образом, все дела внутренней и внешней административной политики сосредоточены, как я понимаю, в руках графа Палена?

— О-о, этот граф Пален! Дипломат и военный, заправитель всего нашего заговора. Жесток и неумолим, хитер, вероломен, — сказал Долгорукий. — Притом обладает твердою волей, находчивостью и небывалою изобретательностью в интриге — главарь конспирации.

— Ты позабыл: безмерно честолюбив! — добавил Николенька Бороздин. — Такой нам и нужен.

— Нужен ли? — усомнился Плещеев. — Боюсь, освобождение нации не подменяется ли высшей школой дворцовой интриги... Просто — борьбою за власть. Вместо тирана, окруженного честолюбцами, возникнет новый тиран, окруженный еще бо́льшими честолюбцами.

— А чего же ты хочешь?.. Избавиться от изверга на престоле, от умопомраченного выродка, обуреваемого химерами, от вурдалака, — и то дело большое.

— Ты спросил, чего я хочу?.. В пансионе аббата Николь я бы ответил: «При недостатке веревок сплести кишки священнослужителя и ими удавить короля».

— Повторяешь Дидро? — подцепил Долгорукий. — Его Одержимых свободой?

— Неважно. Но был у меня еще более значительный документ. Благовестью... он назывался. И вот о чем там говорилось: российский престол надобно опрокинуть, заменив его республиканским образом управления. А коль не получится, так следует деспотию ограничить введением твердых законов. И непременно при равенстве общем, равенстве всех и каждого.

— Ты имеешь в виду уничтожение крепостничества?

— Да. Уничтожение рабства. И более того. Все сословия, титлы и звания должно уничтожить. Различие состояний...

— Ах, перестань, Александр! — перебил Долгорукий. — Ты в деревне начитался всяческих Благовестей да сочинений Томаса Мора с его химерическим бытием на несуществующем острове Утопия...

— Шесть лет тому назад, — грустно продолжал Александр, — Василий Пассек в ожидании переворота писал «кондиции», в которых ограничивались права самодержца...

— Ты хочешь сказать — писал «конституцию», — перебил Бороздин. — У нас есть конституция. И не одна. Три.

— Три?.. Кто их составил?

— Зубов, Державин, Панин.

Александр засмеялся, и Бороздин чуточку ощетинился.

— Какие могут создать они конституции? — продолжал Александр. — Монархические?.. Аристократические в случае наилучшем. Оговорят права дворян и ограничатся этим. Вчера Вася Плавильщиков мне показывал список конституции Панина. В ней лучшая часть — начало, в коем приведены священные слова давно покойного Фонвизина из его Записки для юного цесаревича, оставшейся втуне... Но мне этого мало.

— Ну, тогда можешь дома сидеть. Мы свои узкие лбы рискуем подставить под пули караулов, охраняющих священную особу, а ты... со своей мудрою философией... хочешь руки сложить? Поезжай обратно в деревню, читай Утопию, Благовесть... и спи безмятежно на мягкой перине.

— Пьер! Милый Пьер! Зачем так жестоко? Зачем так несправедливо?.. Сколько лет ты знаешь меня? Девять? Так неужели...

Дверь чуточку приотворилась. Тихо вошла Анна Ивановна. Испытующе посмотрела на друзей Александра.

— Почему вы в такой темноте? Две свечи. Нагорели к тому же...

— Для настроения духа, — улыбаясь, ответил Николенька. — Пугаем друг друга сказками о вурдалаке, что встает по ночам из могилы и кровь сосет из людей.

— Смотрите, чтоб из-за сказок вас патрули на улице не забрали, несмотря на то, что Пьер — генерал-адъютант. Ведь скоро десять часов.

Офицеры всполошились и начали собираться: в самом деле, после десяти на улицах, по указу царя, появляться право имеют теперь только врачи и повивальные бабки. Прощаясь, Бороздин спросил Александра:

— Итак?

— Завтра встретимся у Талызина, — просто, как будто речь зашла о пирушке, ответил Александр.

— До завтра, стало быть.

Гололедица. Ноги скользят. Снежный мятый ком луны прячется в охапках облаков. Или вдруг очумело обдает все вокруг потоками света, предательски разоблачая лица людей, растянувшихся по плац-параду Марсова поля, совсем недавно называвшегося Царицыным лугом.

Бороздин и Плещеев в первой партии заговорщиков идут вдоль Летнего сада, по берегу Лебяжьей канавки, к Михайловскому мосту, перекинутому через Мойку и ведущему в Третий летний сад. Спереди, немного левей, вырастает по мере их приближения ненавистная громада дворца. Поскорее бы миновать Марсово поле, через мост войти в Третий сад, под защиту деревьев! Тогда можно и переждать, пока подтянутся отстающие.

Большинство сильно на взводе. Падают часто. Всего человек шестьдесят. А сзади солдаты — батальон. Но все это — одна только колонна во главе с братьями Зубовыми. Вон они, братья, вдвоем идут впереди, Платон и Николай, под руку, чтобы не поскользнуться.

Пьера Долгорукого нету: он в другую, вторую партию назначен, ее возглавляет граф Пален. Эта партия должна выступить из казарм и позднее примкнуть. А сейчас их начальник граф Пален в штабе задерживается, отдает по городу последний приказ: должны быть немедленно арестованы — Обольянинов, генерал-прокурор; Котлубицкий, комендант нового дворца; Нарышкин и генерал Кологривов, шеф лейб-гвардии Гусарского полка. А то как бы они не вмешались и не погубили все дело. Аракчеева, слава богу, нет в Петербурге. В этой партии Палена заговорщиков около шестидесяти офицеров и двести солдат-преображенцев. Но солдаты ни в первой партии, ни во второй не знают — куда и зачем их ведут.

— Николенька, ты с гвардейцами разговаривал? Ведь нам предложено во время марша их подготовить.

— К черту. Я пробовал. Говорю им: надо царя заставить отречься. А они — ни бе, ни ме, будто русских слов не понимают. А тут еще скользянка такая... им говоришь, а сам вот-вот руками, ногами взмахнешь и растопыркой в снег носом брякнешься. И самому смешно, и тебя засмеют.

— Хоть церковь и близко, да ходить больно склизко, — сказал кто-то рядом хрипловатым, пьяным баском, — а кабак далеконько, да хожу потихоньку.

Это князь Яшвиль, грузин, любивший щеголять русскими поговорками. Он засмеялся, но чувствовалось, ему вовсе не было весело.

Наконец-то Марсово поле осталось позади. Перешли по Михайловскому мосту Мойку и немного углубились вперед, по аллее Третьего сада. Отсюда виден дворец — правый фасад, выходивший на диаметрально противоположную сторону от дома Вадковского.

— Александр! Смотри: в замке на втором этаже, а точней — в бельэтаже, как он называется, угол здания закруглен. На углу окно. Здесь — закругленная комната. Она разделяет покои царицы от спальни монарха. Чуть левей по фасаду, обращенному к Первому летнему саду и к протяженности Мойки, — апартаменты царицы. А правей по фасаду, обращенному к нам, то есть супротив Третьего летнего сада, вдоль рва водяного, недавно прорытого, — комнаты государя. Отсчитай два окна вправо, не считая закругляющегося на углу, — там спальня его.

— Слабенький свет, как будто сквозь тюлевые занавески сквозит. Иль это кажется?

— Нет. Так и есть. Ночничок. А еще правей два окна — императорский кабинет. Кабинет-библиотека. Далее — Белый зал. Мы там будем сегодня... через час.

— Да, обязаны быть! — У Александра екнуло сердце. — Гм... Отречение... А если он не согласится?

— «On ne fait pas d'omelette, sans casser des oeufs», как сказал за ужином граф Пален. — Да‑а... Не разбивши яиц, не приготовишь яичницы.

В Третьем летнем саду братья Зубовы, выступавшие спереди, остановились. Видимо, решили подождать отстававших. Луна заиграла веселыми искрами на бесчисленных, осыпанных бриллиантами орденах светлейшего князя Платона, бывшего фаворита. Он, прикидываясь, будто совершенно спокоен, лениво достал табакерку, понюхал... Прищурив глаза, закинул красивую голову, понюхал вторично и вытер нос легким тонким платком.

Николай, старший брат Зубова, огромный, плечистый, превосходящий всех ростом, следуя примеру Платона, тоже достал табакерку, массивную, с инкрустацией. На редкость злое лицо у него. Волка напоминает. Челюсть вперед выдвигается.

На луну медленно наползало темное облако. Траурной фатой покрывались деревья. Аллея, уходящая вперед, к Манежу и к Невскому, как бы указывала двумя параллельными стрелками путь в неизведанность. Но ров, налитый до краев не замерзшей за ночь водою, покрытый матовой плесенью, пока еще освещен. И тут Александр заметил около самого рва одиноко застывшую, худую, прямую, как свеча, фигуру военного. Он стоял спиною ко всем, опираясь на эфес палаша. Словно памятник на католическом кладбище. Статуя Командора в Дон-Жуане Моцарта.

— Кто это? — спросил он у Бороздина.

— Генерал Беннигсен, — почему-то шепотом ответил Николенька. — Недавно вызван графом Паленом из глухой лифляндской усадьбы, из ссылки. Взбешен многолетней опалой. Мстить приехал.

Потемки заволокли плотным туманом весь сад, ров, аллею, насупленную громадину замка. Тишина. Только позади, на мосту, раздавались шаги подходившего батальона преображенцев.

Над самою головой Александра послышался шорох — большая черная птица взлетела из старого гнезда и, словно призрак, понеслась направо, в глубину лесистого парка. И немедля таким же трепетанием крыльев, шероховатым, шушукающим, отозвалась еще одна птица и тоже безмолвно пронеслась над растерявшимися заговорщиками. Через мгновение встрепенулось множество галок, ворон или грачей — кто их тут, в темноте, разберет? — и вот уже сплошное хлопанье крыльев, и косматая, ворсистая шабарша, и... первое карканье! У‑у! какое пошло гоготание, грай, птичий хохот зловещий! испуганный и пугающий...

Отчаянное многоголосое шурканье, граянье охватило весь парк. Стаями поднимались черные птицы с насиженных гнезд и, поднятые одним всполошившимся вожаком, в паническом страхе помчались неизвестно куда... Такого несметного скопища воронья офицеры, солдаты не помнили даже после самых кровавых сражений, когда поле брани бывало сплошь завалено трупами, привлекавшими хищников.

Александр оторопел. Все вокруг пришли в замешательство еще больше, чем он. На лицах — робость, смущение. Некоторые офицеры треуголки снимали, крестились: «Ох, не к добру!»

Тогда, словно ничего и не произошло, подошел к заговорщикам Беннигсен.

— Отставшие подтянулись как будто? — негромко спросил непонятно кого. — Тогда тронемся дальше. Скоро час пополуночи.

«А этот не на волка, а скорее на борзую похож, — померещилось Александру, — такой же сухощавый, на тонких ногах, с острою мордой гончей ищейки».

Двинулись по аллее все так же впереди — по направлению к Манежу и Невскому. Предстоял длинный обход территории замка — вдоль по рву. Кое-кто намеренно отставал. Были даже такие, которые не скрываясь поворачивали обратно и уходили. Замок оставался налево, отодвигаясь все больше назад. Окно, в котором брезжил отсвет ночника, давно исчезло из виду. Позади — карканье возвращающегося воронья.

— Тебе не страшно, Николенька?

— Нет еще.

Темень усугублялась елями, пихтами, обступившими сплошной стеною аллею. Ров казался безмерной длины. Спереди кто-то засветил потайный фонарь, бросавший усеченный круг скупого света вниз, на обледеневшую землю. Переговаривались шепотом.

— А если... если... Павел не захочет... подписать отречение?.. — вдруг обратился Александр к Бороздину.

— Что ж... Вспомним, что полковник Бибиков у Талызина говорил... Ун-ич-то-же-ние. Уничтожение всей царской фамилии... ибо и с наследниками... будет не легче...

Острым углом ров резко сворачивал влево. Замедлили ход. Повернули. Новый Баженовский павильон остался, таким образом, справа. В середине южного рва, не доходя до подъемного моста, остановились. Сгрудились тесно. Был дан сигнал соблюдать полнейшую тишину. Только звякали шпоры. Сзади гвардейцы выстроились четкими колоннами по четыре человека в ряду.

Впереди конспираторов вдруг вырос худой, взбудораженный, дерзкий полковник гренадерского лейб-батальона Преображенского полка Аргамаков. Как плац-адъютант нового замка, он обязан немедленно доносить императору лично обо всех экстраординарных городских происшествиях, о пожарах, о наводнениях и потому имел свободный вход. Мгновенно подскочил к воротам, прикрывавшим доступ к подъемному мосту, и властно постучал. В темноте гулко-тревожно отозвался стук о железо.

С той стороны рва, из будки, послышался оклик: «Кто идет?» Аргамаков назвал себя и произнес пароль. Тогда донесся скрип лебедок, лязг цепей — мост опускался. Шаги по мосту — это часовой молча шагал с той стороны рва к входным воротам, чтобы их отпереть. На подмостках виден был отсвет его ручного фонаря. Засов отодвинут, ворота раскрыты, и мигом изменился темп. Тесной, локоть о локоть, толпой, как было предписано, хлынули заговорщики по мосту через ров. Все начали действовать исступленно-стремительно. Зубов следил, пока гвардейцы обезоруживали часового и четырех постовых, затыкали им рот. Повели с собой, поставив глубоко в середину рядов — всё без единого звука.

Ворота позади оставлены незапертыми, но с новой надежной охраной: подкрепление графа Палена должно сейчас подойти.

Теперь необходимо действовать, действовать, действовать, пока во дворце никто еще ничего не заметил и не поднял тревоги.

Впереди — огромная площадь, раскинувшаяся перед замком, с конным памятником посредине. Величественно развернулся главный фасад. Великолепное зрелище! Вдали еле-еле заметен фонарь в парадных воротах дворца, ведущих во внутренний двор. Туда и надо идти. Нет, не идти, а бежать.

Все, однако, стоят, зачарованные, прикованные к месту. Александр заметил — ряды растаяли наполовину...

Наконец Аргамаков с потайным фонарем, следом Зубовы и за ними все остальные сорвались и ринулись через площадь — к замку, к замку, к его центральным воротам!

Не оглядываясь бежали мимо бронзового монумента Петра, созданного некогда выдающимся скульптором Растрелли-отцом. Холодная невозмутимость конной фигуры, равнодушное величие бронзы, мертвое молчание камня... И в противность нерушимому покою и царственной неподвижности — бешеная стремительность взбудораженных конспираторов.

Заговорщики через парадные ворота промчались во внутренний восьмиугольный двор, но там была необходима осторожность: в замке четыре парадных подъезда, два малых запасных, ведущих прямо в апартаменты. И здание внутри охранялось четырьмя караулами.

Аргамаков, знавший все охраны, все ворота и двери, все бесчисленные апартаменты и лабиринты нового замка, ринулся к малому запасному подъезду в глубине восьмиугольного двора. Как назло, снова вышла луна и все залила вокруг белесым сиянием. Засверкали бриллиантами ордена и регалии на парадных мундирах. Бежать приходилось, прижимаясь вплотную к стене. У Александра дух захватило.

В дверях подъезда швейцар. Заулыбался, закивал головой. Он из «своих». Пролетев через сквозной подъезд и вестибюль, Аргамаков быстро вывел товарищей через противоположные двери снова наружу, во второй тесный, треугольный внутренний дворик. Оттуда устремились опять во дворец через еле заметную дверь. Сразу — лестница, поднимающаяся по спирали, но внизу у лестницы другой часовой. Сопротивляться не стал и оружие тотчас сложил.

Лестница винтовая, ступени крутые. Конспираторы — их осталось теперь, увы, человек двенадцать — четырнадцать — поднимаются с той же стремительностью. Но где ж остальные? Отстали? Или перетрусили?..

Александр торопился, стараясь поспеть за передовыми. Он задыхался и за спиною слышал тяжелое дыхание Бороздина. Как трудна эта лестница! А может быть, ему просто-напросто — страшно? Как все-таки хорошо, что Николенька рядом...

Кухонька, примыкающая непосредственно к библиотеке-кабинету монарха. После подъема сердце колотится так, как будто хочет разорвать оболочку... Библиотека, на окна которой Александр смотрел из аллеи Третьего верхнего сада. За массивною дверью — спальня монарха. На полу в библиотеке мертвым сном спят два лейб-гусара, дежурные... Один из них растянулся поперек дверей в опочивальню. Его не обойти. Во дворце тишина. Аргамаков разбудил часового, требуя ключ. Тот в сонном отупенье проснулся, заспанное лицо перекосилось испугом.

— Ну, мигом! Я плац-адъютант. Спешу доложить о пожаре.

Лейб-гусар дрожащими руками подал ключ, но в это мгновение другой дежурный сам проснулся, разом все понял и отчаянно закричал:

— Бунт! Ваше величество, бунт! Не пущу! Бунт! Ваше величество, бунт!

Ему одним махом зажали рот, всунули кляп. Он вырывался. Князь Яшвиль палашом ударил его по голове. Хлынула кровь. Лейб-гусар упал на ковер. Но через миг он очнулся, вскочил и бросился в противоположную сторону, через Белую залу, на ходу вырвал кляп изо рта... Его крики замерли где-то вдали...

Беннигсен дал команду немедля обнажить палаши. Аргамаков отпер дверь в спальную комнату. Там, глубже, оказалась вторая. Но она была заперта изнутри. И как будто засовом. Аргамаков раздраженно, с яростью постучал.

— Ваше величество, соизвольте открыть. В замке пожар. Ваше величество.

Никакого ответа.

— Он бежал, — проворчал Николай Зубов. — Услышал крик дежурного и бежал.

— Нет, бежать ему некуда. Здесь есть еще одна только дверь — потайная, на лестницу, — вот она, тут, справа меж входными дверями. И она заперта. Сюда из опочивальни он проникнуть не мог.

— Эта дверь вниз ведет, в апартаменты Гагариной, любовницы императора, и ниже, в спальню Кутайсова.

— Да чего размышлять?! — обозлился Зубов. — Если бы государь в самом деле успел бежать по этому ходу, дверь в его опочивальне не была бы заперта изнутри.

— Но ведь там есть еще одна дверь, с той стороны опочивальни, в покои императрицы!

— Э-э-э!.. чего вспомнили! Та дверь наглухо забита давно, почти замурована... Ваше величество! Ваше величество!

Полное молчание было ответом.

Тогда Николай Зубов, стиснув зубы, весь подобравшись, из всей силы налег на двери могучим плечом. Послышался треск. Еще два натиска — засов поломался и обе створки дверей широко распахнулись.

Заговорщики ворвались по-прежнему скопом. И остановились, перейдя порог.

Темно. Тишина. Горит один ночник. Справа у стены кровать. Кровать пустая. В комнате — никого.

— L'oiseau s'est envolee, — разочарованно протянул князь Платон. — Птичка-то улетела.

— Некуда было ей улетать.

Все рассыпались, разбежались по обширной опочивальне, заглядывая в темные углы, под кровать... Длинные тени задвигались, заколебались на стенах, на потолке.

— А! — вырвался у Скарятина короткий испуганный возглас. Побледневший, дрожащий, он указывал рукою на ширму около камина, придвинутую почти вплотную к стене.

Внизу видны были... ноги.

Голые белые ноги в ночных изношенных туфлях. Ступни повернуты беспомощно, в каком-то косом направлении друг к другу. Казалось, они неживые.

Все замерли. Шевельнуться остерегались. Наконец кто-то, осмелев, осторожно потянул за краешек ширму... и медленно отодвинул ее.

Император Павел Петрович в длинной рубашке, в ночном колпаке стоял, прислонившись к стене, упираясь плечом в зало́м камина, вытянувшись во весь свой маленький рост и, видимо, стремясь вдавиться внутрь этой стены, раствориться в ней, сгинуть, исчезнуть... Голова была плотно вдвинута в угол между стеной и камином.

— Он не повесился?.. — еле слышно спросил сзади Николенька. Никто ему не ответил.

Быть может, он в столбняке?.. Глаза императора, вытаращенные, неподвижные, смотрели вперед, неизвестно на что. Громадные ноздри маленького вздернутого носа раздуты. Признаков дыхания не заметно. Маска... упырь...

Опять все замерли, ожидая. Долго, невыносимо долго длилось молчание. Князь Платон держал в дрожащих руках перо и акт отречения.

Наконец Скарятин поднял пустые ножны от палаша, медленно, не подходя, протянул их вперед и, видно боясь, легонько толкнул ими два раза в плечо государя. Тень от ножон повторила на стене те же движения.

В ответ — ни единого звука. Даже ресницы монарха не дрогнули.

У князя Платона выскользнуло из рук гусиное перо с золотым наконечником и упало.

И от этого слабого звука император вдруг передернулся. С визгом, отчаянным, раздирающим душу, сорвался с места и, низко склонившись вперед, бросился на заговорщиков, стремясь головой раздвинуть ряды.

— Уйдет, уйдет... уйдет... Лови!.. Лови!.. — Так кричат на охоте доезжачие при облаве на зверей. Тени запрыгали бешено, закувыркались по стенам. Кто-то опрокинул ночник, он упал и погас. Все погрузилось в полную темноту... слышалось только беспорядочное топотание ног...

— Лови, лови, лови, лови, лови, лови...

Александр, стоявший у самой двери, быстро захлопнул ее и прислонился к ней спиною, расставив ноги для твердости.

— Николенька, держи дверь вместо меня. Я за свечою схожу.

Быстро шмыгнул в библиотеку, схватил одну из зажженных свечей и вернулся.

Императора тем временем отбросили обратно к стене. Он сжался, сгорбился, словно превратился в комочек, исподлобья разглядывая заговорщиков — одного за другим, одного за другим, словно старался запомнить.

— Ваше величество, довольно дурачиться! — деловито и властно сказал Беннигсен. — Князь Платон Александрович, сейчас не время дрожать. Прочтите ему манифест.

— Sire! Вы арестованы... — Князь Зубов, вместо того, чтобы читать, начал сбивчиво говорить выспреннюю речь по-французски. — Мы пришли предложить вам от престола отречься и назначить преемником старшего сына-наследника. Неприкосновенность вашей личности обеспечена. Почетное содержание до конца ваших дней гарантируется государством. Сопротивление бесполезно. Прочтите манифест отречения и подпишите. Покоритесь судьбе.

Павел Петрович неожиданно выпрямился, пытаясь принять царственный облик.

— Я!.. Вы меня?.. Я... законный монарх... помазанник божий!.. — Рука стала подниматься вверх по-пророчески, и тень на стене повторяла все эти движения. — Кто смеет?.. Великий магистр, протектор Мальтийского ордена... Трон, священный алтарь... Я и бог... бог и я...

В Белой зале, а вернее — еще где-то дальше, послышались возбужденные голоса, топот ног, бряцание ружей. Зубов вздрогнул и в панике бросился к выходу. С ним — несколько других заговорщиков.

Но их опередил Беннигсен: двумя прыжками преодолел он расстояние до дверей и, сменив Александра, встал перед ними с обнаженным палашом, властный, жестокий, как Командор, пришедший за душой Дон Жуана.

— Ни с места! — сказал еле слышно. — Зарублю каждого, кто осмелится отступать. Презренные трусы!

И запер двери на ключ.

— Господа! — воскликнул, вдруг разъярившись, Николай Зубов. — Так от безумца вы никогда не добьетесь разумного. Вот каким языком надо с ним разговаривать! — И, зажав в кулаке свою массивную табакерку, Зубов наотмашь ударил ею по виску императора.

Тот пошатнулся, хотел удержаться за письменный стол, вцепился судорожными пальцами в решеточку из слоновой кости. Но она поломалась. Осколки точеного белого парапета с вазочками посыпались на паркет. А вслед за ними рухнул и сам император.

Во входные двери кто-то осатанело стучал. Вокруг Павла, пытавшегося снова встать на ноги, сгрудились заговорщики.

— Шарф! — кричал чей-то голос. — Шарф! Дайте шарф.

Скарятин начал поспешно снимать с себя шарф. Аргамаков бросился к кровати государя, где висели два шарфа. Три серебристых змеи взвились в воздухе, и одна из них опутала шею Павла Петровича. В двери продолжали стучать.

— Воздуху! Воздуху! — кричал Павел Петрович, успевший просунуть руку между шарфом и шеей.

Ах, как он кричал! Как невыносимо кричал!.. Александру хотелось уши заткнуть.

— Тиран! — вне себя, орал в бешенстве Яшвиль. — Зверь! Ты со мною как зверь поступал! палкой ударил меня! так получай по заслугам!

Аргамаков у двери окликнул стучавших и, убедившись, что это его же отставшая группа, заблудившаяся в сложных переходах дворца, отпер ее. Новые заговорщики второй стаей волков ворвались в опочивальню. Свалка превратилась в побоище. Александр видел, что кто-то вскочил ногами Павлу Петровичу на живот... Немыслимо! нестерпимо! Он убежал в библиотеку. Следом за ним Бороздин.

— Николенька, я больше не могу... Это малодушие, вероятно. Но все-таки... я партикулярный, а не военный... Мне простительно.

— Ну уж, не-ет, этот животный крик для каждого невыносим.

Подняв над головами два зажженных канделябра, они направились через Белую залу в сторону церкви.

В дверях Белой залы стоял часовой. Увидев их, задрожал, побледнел и отвел трусливо глаза. Пропустил без опроса.

От сырости замка во всех апартаментах навис густой туман. В молочной пелене утопали углы. Двери открывались и закрывались сами собою от сквозняков, и хлопанье этих дверей жутко отдавалось по всем коридорам дворца.

Два истопника пробирались в сторону спальни. Увидя Бороздина и Плещеева, испугались и повернули обратно.

Ветер задувал огни канделябров. Воск закапал одежду. Спустились по лестнице и — заблудились.

Наконец вышли во двор. Вздохнули полною грудью. За воротами, на плацу, действительно были войска. Все оцеплено.

— Анна Ивановна, наверное, истомилась, — сказал Александр. — Чего доброго, вышла. Где-нибудь вокруг рвов бродить начала. Как бы патрули ее не забрали...

— Ну, скоро конец. Но смотри!..

Вдоль стен бесшумно прокрадывалась массивная фигура с большой головой на коротеньких ножках, в туфлях ночных и шинели поверх архалука. Шмыгнула к воротам.

— Ф-фу! крысу напомнила...

— Да ведь это — Кутайсов!.. Удирает... с тонущего корабля. Пойдем поможем его задержать.

Но опоздали: патруль его уже пропустил.

— Что ни говори, граф, обер-шталмейстер, а сколько знаков отличия, русских, иностранных, и все в бриллиантах. Ордена на свой архалук, должно быть, надел.

Из главного подъезда дворца вышел генерал Беннигсен. Встал на верхней высокой ступеньке подъезда. Осмотрелся вокруг. Взглянул на часы.

В окнах дворца постепенно зажигались огни. Стали понемногу выходить заговорщики. Один из них подошел к Александру:

— Не узнаете, Плещеев?.. Огонь-Догановский.

— Василий Семенович! Я думал, вы в Шлиссельбурге...

— Меня отпустили недавно. Екатерина Николаевна Потемкина отхлопотала.

— И в заговоре вы принимали участие?

— Я был в одной колонне с вами.

— Как?.. В партии Зубова?

— В партии так называемой Зубова. А вы меня не заметили?.. Да где там, в эдакой суматохе!..

Беннигсен увидел наконец того, кого дожидался: в воротах появился граф Пален во главе второй огромной колонны задержавшихся в городе заговорщиков. Стремительной, энергичной походкой граф подошел к Беннигсену и коротко спросил по-немецки:

— Fertig?

— Aus.

— Der Leichman ist kalt?

— Noch nicht ganz. Aber bald[1].

Непонятный возглас нечто вроде вздоха облегчения — вырвался из груди графа Палена. И затем властным голосом он начал распоряжаться. Приказал в апартаментах, соседних со спальной, расставить новые, свои караулы. И прежде всех остальных в комнате угловой, между покоями государя и государыни. Двери там наглухо заколочены? Все равно. Особый караул у выхода из апартаментов вдовствующей монархини!.. Не впускать, не выпускать ни-ко-го! даже высочайших особ.

— Ротмистр Бороздин!.. Примите дежурство при его высочестве цесаревиче Александре Павловиче, а ныне — императоре всероссийском.

Граф Пален направился в замок, Бороздин вслед за ним.

— Мы на мгновение поднимемся наверх, к телу покойного, а затем я проследую... к новому императору!

— Ах, да, еще кое-что. — Граф Пален на пороге чуть задержался и сообщил Беннигсену, опять-таки по-немецки, что им уже вызван медик Виллие, хирург Семеновского полка. Пусть осмотрит покойного, начнет приводить тело в порядок. А кстати... пусть... на всякий случай... пусть перережет артерии...

Беннигсен и Пален ушли. Огонь-Догановский саркастически ухмыльнулся:

— До чего любопытно, Плещеев: два остзейца на помощь англичанина призывают... Ведь медик Виллие — англичанин, друг лорда Витворта. А известно ли вам, почему граф Пален со своим подкреплением прибыл в замок так поздно?

— Заблудился, видимо, в Летнем саду, — с иронией ответил Александр.

— Ну уж не-ет. Если бы оказалось, что наша первая колонна — колонна Зубова — потерпела провал и вся арестована, как он стал бы после прибытия действовать?

— Ясно. Вторично предложил бы императору отречение.

— Ха! Вы это серьезно? Чудак. Тогда граф Пален выступил бы в роли спасителя трона. Раскрыл бы Павлу Петровичу имена всех заговорщиков. И мы с вами встретились бы не в подъезде этого замка, а... в Шлиссельбурге, Кексгольме... или в Сибири.

— А почему, Василий Семенович, я все-таки никак не могу вас припомнить в числе заговорщиков?

— Сейчас объясню. В спальню царя первоначально зашли человек двенадцать — четырнадцать. А при подобных обстоятельствах память человеческая способна удержать персонажей восемь-девять от силы. Например, кто вспоминается мне? Беннигсен, двое Зубовых, Аргамаков, князь Яшвиль, кажется, еще Иван Григорьевич Вяземский, как будто Скарятин. Остальные забыты. Даже сегодня забыты. Бороздин помнит других и тоже не всех. Так же Зубов, и Беннигсен, и другие. Ведь списков-то не составлено. А коль они и были составлены кем-либо, так уже уничтожены. А такой, как Беннигсен или Зубов, ни вас, ни меня не только по фамилии, но и в лицо не знает, не ведает, и ведать не хочет, и не захочет. Гм... а вам досадно, что на золотых страницах истории не будет записано вашего имени? Не стоит ни сетовать, ни роптать: чем скорее вас позабудут, тем спокойнее ваша жизнь потечет... как бы там ни сложились дальнейшие судьбы России. Будьте философом. До свиданья.

«Ох, этот прохвост! — подумал Александр. — До чего же ловок, хитер. Шулер первой марки и в картах и в жизни».

Александр хотел было разыскать Долгорукого среди группы, приведенной графом Паленом, но... предпочел вернуться скорее домой: там Анна Ивановна его заждалась.

Вышел на площадь перед дворцом. Взглянул на Фонтанку. На той стороне, в доме Вадковского, во втором этаже, светился огонь в окне маленькой залы. Ну конечно, Анюта не спит — ожидает...

Шел мимо конной фигуры Петра. Величественный монумент продолжал с тем же бронзовым равнодушием взирать на все, что происходит вокруг.

И только высеченная на постаменте лаконичная надпись кричала своей вопиющей нескромностью:

Солнце!.. Какое волшебное, сверкающее солнце! Весна... весна наступила.

Александр вскочил с постели и подбежал к занавешенному легким муслином окну. Весь плац перед замком запружен войсками. Войска стоят и за рвом. Солдаты в строю и без строя. Мосты через рвы непривычно опущены, по ним свободно расхаживают офицеры, солдаты, даже партикулярные... Все залито солнцем, все выглядит посвежевшим, и сам бронзовый Петр на могучем коне отсюда, издали, уже не кажется таким равнодушно-величественным, как накануне.

Тимошка, сияющий, как медный самовар, поздравил с новым царем.

— Благовесть... — буркнул и застеснялся.

— Нет, Тимошка, не благовесть, нет. Временная передышка. Благовести придется еще ожидать.

В столовой ждала Анна Ивановна. Завтрак готов. А ночью как она волновалась! Встретила с белым, мертвым лицом и, лишь только узнала о свершившемся, вспыхнула вся... и опять побледнела... Долго-долго стояли они, глядя друг другу в глаза. Наконец она погладила мужа по жестким спутавшимся волосам.

— Теперь... теперь мы отомщены, Александр.

Захотелось выйти на воздух, на волю. А что, если выехать с Анютой верхом? О, нынче — нынче это возможно.

На Фонтанке к подъезду коноводы привели двух лошадей. И третью — для сопровождающего. Ветер танцевал под седлом, наскучив стоянкой в конюшне. Анна Ивановна в синей своей амазонке казалась мужу помолодевшей и такой красивой, изысканной!

Куда же?.. Ну конечно, сначала на Невскую першпективу.

Народу полным-полнехонько всюду. На перекрестках трудно проехать. Все веселые и счастливые, обнимаются, поздравляют знакомых и незнакомых. Кричат с одной стороны улицы на другую.

Идет толстячок, и вокруг толпа собралась, хохочут: он — первый, кто отважился запретную круглую шляпу надеть. А вон петиметр с видом победителя выступает, распахнув крылатку, в крамольном фраке и в сапогах с отворотами. Офицер без буклей и без косы, в свободной прическе. Все чаще слышались запрещенные выкрики кучеров: «Пади-и‑и! Пади‑и!» Экипажи мчались с недозволенной быстротой. Начали появляться заповедные русские упряжки с форейторами, ямщики в национальной одежде.

Справа, из Третьего летнего сада, на Невскую першпективу выехала наперерез, тоже верхом, группа офицеров. Среди них — Пьер Долгорукий! Как заговорщик, назначенный графом Паленом в последнюю группу, он не участвовал в самом «происшествии». Тем не менее на протяжении ночи ему не удалось заснуть ни на минуту. Был он, однако, свеж и юн, как обычно. Весело подгарцевал к Анне Ивановне и громко поздравил с праздником воскрешения из мертвых. Втроем двинулись шагом вдоль Невской. Пьер рассказывал о «порхающих новостях».

Когда войскам объявили, что государь скончался от апоплексического удара, далеко не все солдаты согласились кричать «ура» новому императору. Дворцовая гвардия ответила дружными возгласами, но в рядах пехотного караула среди батальона преображенцев вместо «ура» — молчание и заглушенный ропот. Начальство опешило.

Граф Пален тем временем побывал в покоях цесаревича, по существу уже императора. Застал его одетым, в слезах, чуть ли не в обмороке — новый царь уже знал о кончине отца. Еле пролепетал, что отказывается от российского трона. Граф Пален крепко взял его за руку, встряхнул, как щенка. Силой заставил подняться: «Будет ребячиться! Идите же царствовать! Покажитесь войскам!» — и вывел его на балкон, чуть ли не поддерживая под мышки. Молодого красавца, залитого слезами, семеновцы встретили громкими криками: «Ура! императору Александру — ура!» К ним присоединились измайловцы. Но преображенцы мрачно молчали.

Тотчас новому императору была подана карета, и он переехал в Зимний дворец; за ним последовали все придворные, собравшиеся к тому времени в замке. Вдовствующая императрица осталась в Михайловском.

Преображенцев начали уговаривать. Перед стоящим во фрунт полком поставили аналой, Евангелие, крест. Священник, генералы Тормасов, Уваров речи говорили, увещевали. Молчание. В чем дело? Не хотят другого царя? Быть может, никакого царя не хотят? Начальство стало тревожиться.

Наконец один из рядовых, Григорий Иванов, правофланговый, по секрету признался своему ротному командиру:

— Ваше высокоблагородие, видели вы императора Павла Петровича взаправду умершим? Нет?.. Ну, так, не чудно ль: что тут приключится, коли мы присягнули бы, а старый-то царь вдруг оказался бы в здравии?

Пришлось нескольких солдат отрядить во дворец, показать тело умершего, хотя его только-только начали «убирать», а верней, перекрашивать: лейб-медик Роджерсон, Виллие и русские хирурги, врачи, художники, скульпторы трудились над лицом, чтобы пригладить, замазать, закрасить следы избиения. И когда преображенцы вернулись к полку, то ротный командир спросил рядового Григория Иванова, удалось ли ему увидеть покойника. Вправду он умер?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Крепко умер.

— Согласен ты теперь присягать царю Александру?

— Так точно... хотя чем новый царь лучше покойного? Да, впрочем, все одно: что ни поп, то и батька.

При этих словах, с тонким юмором переданных Долгоруким, Плещеев вздрогнул невольно.

— Вы знаете, любимые друзья, — сказал он взволнованно, — солдат грубовато-простонародною поговоркой выразил мои давние мысли. И я не одинок. Всмотритесь в толпу — ликуют дворяне, чиновники. А на лицах разночинного люда тревога, сомнения... Да, я не шутя беспокоюсь за будущее: как-то еще придется нам дышать при новом царе?..

— Не знаю, — уклончиво, чуть-чуть высокомерно ответил Пьер. — Во всяком случае, для начала, Тайная экспедиция уже упраздняется. Готов указ о помиловании заключенных, пятнадцатого марта его обнародуют.

— Анюта! — воскликнул Александр. — Быть может, и Пассека освободят?..

— Освободят, и Каховского освободят, — сказал Долгорукий. — Наш пансионский товарищ, я видел их имена в списке у Пьера Волконского; Пьер, наш пансионский товарищ, был адъютантом у цесаревича, теперь еще выше взлетит. Волконский мне рассказал, что с Англией мир заключается. В Лондон уже отправлен курьер. А кстати: Пьер Волконский — ты знаешь? — если и не был в числе заговорщиков, то знал досконально о делах всей конспирации.

— Так же, как и начальник его, молодой император?

— Сие неизвестно. Но император — военный прежде всего. И поэтому развод так-таки состоялся сегодня. В назначенный час, минута в минуту. Сие уже заведено в Российской империи раз навсегда: так было, так есть, так и будет. Молодой император появился на плац-параде, бледный, трепещущий, опираясь на руки убийц отца. Ах, да! анекдот — его друг Аракчеев сегодня прибыл в столицу! Вчера, оказывается, караул у заставы в город его не впустил. Это граф Пален предусмотрительно распорядился. Иначе крышка была бы всему нашему делу. Однако простите, мне надо домой. Отдохнуть. Ведь скоро снова к полку возвращаться.

В эту ночь Плещееву не спалось. Докучные мысли его обступали. Он ворочался, метался в постели, ловил отсветы ночника, прыгавшие на потолке, — вспоминались призрачные тени в опочивальне царя.

Трагическую кончину императора Павла он принимал как явление закономерное, которое следовало давно ожидать. Уж слишком многих в народе, но главное — при дворе он восстановил против себя. Обидел и обозлил. У Александра поднималось злорадное чувство внутреннего торжества, чувство удовлетворенного мщения. Мщения за попранную честь Анны Ивановны, за поруганную мечту его самого, за поломанную любовь ранней юности, за отнятое императором счастье. Жестокость царя, его деспотия, неуравновешенность и торопливость, «скорость власти одного», по любимой его поговорке, в сочетании с высокой культурой, начитанностью, эстетическим вкусом, умом, — все тонуло в чудовищном хаосе действий, самых противоречивых. Многим казалось, что он — душевнобольной. Но это не так. Быстрота его мысли, потребность в постоянной смене идей, впечатлений приводили к буйственной неуравновешенности и, главное, к переменам симпатий и планов.

Тени на потолке раздражали, принимали порою уродливые, фантастические очертания...

Вот народ говорит: все цари одинаковы, и не все ли равно, перед кем спину гнуть да под шпицрутены подставлять. Вспомнился рядовой Григорий Иванов: «Что ни поп, то и батька...»

Александр рывком поднялся с постели, надел архалук, залпом выпил подряд два лафитника коньяка, стоявшего на этажерке, и бросился в глубокое кресло. Мысли беспорядочною толпой одолевали и бередили воображение.

«Да-а... Трудно сейчас угадать, каков будет новый наш император. Очень он многолик. Обладая пригоженькой физиономией, в детстве уже стремился «пленять». Хамелеон с чарующей, вечно печальной улыбкой. По воспитанию Лагарпа он — якобинец, трехцветные кокарды носил, вспоминается, как Марсельезу любил напевать, вернее, мурлыкать. Сейчас Лагарпа опять в Россию к себе вызывает. Либерализмом будет кокетничать. Но по существу — сын своего отца, сын Павла Первого. Гатчинец, влюбленный в муштру и военщину. Недаром Аракчеев его первый друг. Во вкусах к изящным искусствам — мечтатель, легко проливающий слезы. Не верю, не верю ни единой слезинке, ни обморокам около тела отца. Не верю, что вступает на трон по необходимости, а царствовать будто не хочет.

Но главное, главное — он ведь заранее знал, что в ту ночь Павел Петрович будет убит. О-о!.. Цесаревич хорошо изучил характер отца, не мог не понимать, что никогда, ни при каких обстоятельствах, ни под угрозою смерти, ни под пытками, Павел Петрович не согласится на отречение. И даже на ограничение власти. Сын понимал, что иначе, чем цареубийством, все это дело не может закончиться. Но — хамелеон! Хамелеон сделал вид, что верит обещаниям графа Палена, заведомо зная, что тот — пройдоха и авантюрист. По правую руку у молодого царя стоят: Лагарп, Новосильцев и Строганов, а по левую руку — всегда и везде Аракчеев. Настоящего его лица сейчас не знает никто».

Нет, не заснуть. Александр порывисто встал, запалил от ночника жирандоли и, держа их в руке, потихоньку вышел в гостиную.

В окна взглянул. Все, как и прежде, тонуло во мраке. Взял из угла виолончель, подстроил и провел смычком по нескольким струнам. Послышался острый, болезненный звук, дребезжащий и скорбный. Но Плещеев тотчас выровнял это звучание, и полилась нежная, печальная кантилена.

«Ради чего, в конце концов, ну ради чего предпринята страшная затея цареубийства?.. Не один, так другой... что ни поп, то и батька...»

В гостиную тихонько вошла Анна Ивановна, неслышно приблизилась к мужу и прижалась щекой к иссиня-черным курчавым волосам.

— Ты не можешь заснуть, Александр?.. Мне тоже не спится. Тяжкое бремя прошедших мучений и катастроф всколыхнулось в душе. Но вместо радости я на лице твоем вижу страдание. Может быть, ты недоволен свершившимся?.. Тебя охватили сомнения?.. угрызения совести?..

— Нет, какие там угрызения?.. Я размышляю: целесообразно ли было цареубийство?

— Ты же сам говорил: это покажет нам будущее.

— Да. Полагаю. Надеюсь. Пользы большой, ощутимой вчерашняя ночь нашей стране, конечно, не принесет. Что же касается моей совести, то... один вопрос высшей морали и верно надо решить. Прав ли я был, я, Александр Плещеев, оказавшись соучастником цареубийства?

— Конечно, прав, Александр. Во-первых, ты мстил. О-о, нам с тобой было за что отомстить! Во-вторых, ты выполнял долг гражданина. Вспомни, как в деревне мечтал ты и говорил, что давно назрела пора свершить революцию. Ибо, в конечном счете, какая бы она ни была...

— Прости, Анюта, прости, я тебя перебью. Что за слово ты сейчас произнесла? Свершить ре-во-лю-ци‑ю?.. Так? Значит, дворцовый переворот, в котором я случайно участвовал, ты принимаешь как революцию?

— Конечно. Вы сделали благородное дело.

— А знаешь ли ты, что именно кроется за словом высоким: ре-во-лю-ци‑я? Я много, очень много о том размышлял. Но пока мне многое еще непонятно. Быть может, пойму. Или другие поймут, но не скоро. Однако я знаю: революция — никак не дворцовый переворот. Дворцовый переворот, увы, ведет лишь к переходу власти от одного узурпатора к новому.

— Но ведь вот этого-то как раз и добивались все заговорщики.

— Да, сплошь аристократы и карьеристы, такие, как Беннигсен, Зубовы, Палены. Они окружили себя единомышленниками из высшего общества — из дворян. Пренебрегли и разночинцами, и крестьянами, и работным, и служащим людом.

— Ах, Александр, среди них нету таких, кто примкнул бы... Где их найти?

— Помимо того, — не отвечая, продолжал в запальчивости Александр, — у революционеров бывает программа. Или же декларация. Конституция, ежели хочешь. У нас ее нет. Вот, видишь теперь, как нам всем далеко до революции?

— Ну, допустим, ты прав и ты не революционер. Какою же кличкою тогда тебя окрестить?

— Не знаю. Мечтатель. Вольнодумец, быть может... Но в этом, пожалуй, только история сумеет в будущем разобраться. Думаю, что и я в конце концов разберусь. А знаешь, Анюта, что сейчас звучит в душе у меня? Строфа мечтателя-вольнодумца, вроде меня, но... «светловодителя»! — Пассека. Сочиненная в сырых, затхлых стенах крепости Дюнамюнде.

А как охранить нетленность этого храма — это уже наша забота, нас, вольнодумцев. Мечтателей. И сынов наших, будущих ре-во-лю-цио-не-ров.